Остров по имени Жизнь

Пишу меж строк, душа как птица,
курс к солнцу – прямо на восток,
явь это или только мнится
и мнится в яви Островок,
к нему желаю притулиться
пусть не на век, пусть на часок,
а может это небылица –
всё это просто между строк.

Прости же, Господи, меня,
что сам себя всего истратил,
себе оставив лишь тетради –
тетради, полные огня,
те, что писались Жизни ради –
в них этот стих, а есть иные:
в те дни далёкие былые,
отдав минувшее рутине,
тонул в бурлящем словопаде,
захлёстывал он через край,
хотя мерещился мне рай
и звук дарбуки на Медине…

И всё свилось в одну триаду:
и зверь, и змей, и человек…
В сей гиблый обветшалый век               
змей, лыбясь, по задворкам ползал             
злу бесконечному на пользу,
пленяя красотой Плеяды,   
кому-то, может, и в усладу,
как добрый ангел, а не рок,
слова любви вливая в уши,
но знали праведные души –               
от зла спасает только Бог

тот Островок, где катят волны,
где ждут нехоженых путей,
да и погоды посвежей,
готовых с якоря сорваться
тела застывших кораблей
под ветер силы неземной,
его обычно сторонятся,
обходят мирно стороной –
на небесах лишь не боятся
ни бурь, ни Эльмовых огней,
ни в ночь Летящего Голландца…
Кто видел их, тот стал смелей.

Из рода в род, из рода в род
река беспамятства течёт,
но снова мнится Островок
моей души исповедальной,
как символ Жизни беспечальной,
где жар Его – Любви поток,
открыв небесное окно,
растопит вековые льды,
и запечатанные тайны
из вечной выйдут мерзлоты –,
всё это просто между строк.
Но зверь не выйдет за порог.

И не погибнет райский сад,
хотя дорога стала уже,
токката, – тысячи токкат, –
звучат торжественно и просто,
и фуга Баха ре минор
рисует в облаках узор,
и в нём проявленные звёзды,
и поздний ужин, жаркий спор
тот давний, как былые
вёрсты…
О ЖИЗНИ ВЕЧНЫЙ РАЗГОВОР.