Мастер дон Джезуальдо, lll глава, 6 часть

Иллюстрация: фото вид на Виццини (с юга на север) с просторов Али на высокогорье Рая. В романе - это виноградники и оливковые рощи Джолио, за ними дома Баррези.

Мастер дон Джезуальдо

               lll
               -6-

 Затем Джузеппе Варавва уже с балкона начал телеграфировать кому-то, кто был на площади, крича, чтобы его услышали среди сильного шума толпы: «Господин барон!» сэр барон! Наконец он подбежал к любовнице, госпоже Сганчи, торжествуя:
- Госпожа! Госпожа! Вот он, дон Нини! Вот он идет!

Донна Джузеппина Алози изобразила улыбку, когда барон Закко прижал свой локоть к ее бедрам. Синьора Капитана выпрямилась (2 вариант - свернулась калачиком) — и красивые обнаженные плечи, выйдя из пышных рукавов, точно распустились из туловища.

- Что за дела? Глупый! У тебя это плохо получается! Это не тот путь! - и донна Джузеппина ушла, ворча.

В дверь уже входил дон Нини Рубьера, высокий, статный молодой человек, с белым румяным лицом, с вьющимися волосами и слегка томными глазами, заставлявшими девушек оборачиваться.

Донна Джованнина Маргароне, тоже прекрасная частица Божьей благодати, с бюстом, затянутым, как у матери, маково покраснела, когда увидела входящего баронелло. Но мать всегда ставила перед ней старшую сестру, донну Фифи, иссохшую и пожелтевшую от долгого безбрачия девицу, всю волосатую, с зубами, которые, казалось, хотели поймать мужа в полете, перегруженную лентами, оборками и перьями, как диковинная птица.

— Что за толпа, а?

- Фифи первая обнаружила тебя в толпе!.. Моему мужу пришлось использовать свою палку, чтобы освободить нам проход. Действительно хорошая вечеринка! Фифи сказала нам: Вот баронелло Рубьера, возле музыкальной сцены...

Дон Нини беспокойно огляделся. Внезапно  обнаружив свою кузину Бьянку, съежившуюся в углу балкона переулка, с бледным лицом, он встревожился, красивый цветущий румянец поблёк, но на мгновение и баронелло ответил, запинаясь:
— Да, донна Маргаронэ... вообще-то... я из комиссии...

- Отличная работа! Браво! Действительно хорошая вечеринка! Ты сумел хорошо обделать дело!.. А твоя мать, дон Нини?..

- Скорей! Скорей! — позвала с балкона тетя Сганчи. — Вот святой!

Маркиз Лимоли, опасавшийся сырости вечера, схватил мать Маргароне за зеленое атласное платье и вел себя как распутник:
- «Нет ярости, нет ярости!». Святой возвращается каждый год. Иди и ты сюда, донна Беллония. Нам, видевшим столько шествий, уступать дорогу молодым!

И он все бормотал ей на ухо соленые шутки, чтобы посмеяться над серьезным выражением лица дона Филиппо над атласным галстуком; а она как будто краснела от стыда, притворяясь, что злится, когда маркиз допускает чрезмерные вольности; синьора Капитана, чтобы показать, что умеет вести беседу, смеялась как сумасшедшая, поминутно наклоняясь вперед, прикрывая веером глаза, чтобы открыть свои белые зубы, белую грудь, и все те прекрасные вещи, которые она позволяла изучать, виляя хвостом (флиртуя).

— Мита! Мита! — наконец позвала мать Маргароне.

Теперь, когда они остались одни, маркиз сказал ей со смехом беззубого  сатира:
- Нет! Нет! Не убегайте от меня, донна Беллония!... Не оставляйте меня донне Капитане... в моем возрасте!... Донна Мита знает, что ей делать. Она такая же большая и коренастая, как и ее сестры, вместе взятые; но она знает, что ей нужно быть ребенком, чтобы не обидеть двоих других.

Нотариус Нери, который по своей профессии знал факты всего городка (страны) и не стеснялся в словах, спросил миссис Маргароне:
- Так что, скоро будем есть засахаренный миндаль и конфетки на свадьбе Донны Фифи?

Дон Филиппо громко кашлянул. Донна Беллония ответила, что до этого момента это была только болтовня: люди говорили, потому что знали, что дон Нини Рубьера был не особо усерден со своей девушкой:
- Ничего серьезного. Ничего положительного...
Но по ней было видно огромное желание, чтобы ей не поверили.

Маркиз Лимоли как обычно нашел нужное слово:
— Пока родственники не договорились о приданом, об этом нельзя говорить публично.

Дон Филиппо кивнул головой, а донна Беллония, видя одобрение мужа, рискнула сказать:
- Это правда.

— Это будет красивая пара! — любезно добавила синьора Капитана.

Кавалер Пеперито, чтобы не быть коричневой совой (белой вороной), не усидел молча в центре группы, куда посадила его донна Джузеппина, чтобы не привлекал слишком много внимания, встал и сказал:
— А баронесса Рубьера не пришла!.. Как же баронесса не пришла навестить свою кузину Сганчи?

Наступила минута молчания. Лишь барон Закко, как истинный олух, чтобы выплеснуть накопившуюся в печёнках желчь, удосужился ответить вслух, как будто все остальные были немые:
— Она больна!... У нее болит голова!... [А она между тем качала головой нет].

Затем с покрасневшим лицом протискиваясь среди народа, добавил тихим голосом:
— Она послала вместо себя мастера дона Джезуальдо!... будущего компаньона!... да-с!... Разве вы не знаете? Они возьмут в аренду земли муниципалитета... те, что были у нас сорок лет... всех Закко, от отца к сыну!.. Шутка ли! Банда из троих: Отец, Сын и Святой дух! У баронессы не хватает смелости посмотреть мне в глаза после милого трюка, который они хотят со мной проделать... Я не хочу сказать, что она осталась дома, чтобы не встретиться со мной... Какого черта! Каждый заботится о своем интересе... Нынче интерес важнее родства... Меня мало волнует наше... Мы знаем, от кого родилась баронесса Рубьера!..
И тогда она делает свой...

- Бьянка! Бьянка! — позвал маркиз Лимоли.
— Я, дядя?
— Да, иди сюда.

— Какая красивая фигурка! заметила, донна Капитана, чтобы польстить маркизу, когда молодая застенчивая девушка двадцати шести лет, в шерстяном платье, шла через комнату со смиренным и смущенным видом бедной родственницы.

- Да, — ответил маркиз. — Она хорошей породы.

- Вот, пожалуйста! Вот, пожалуйста! — послышалось в этот момент среди всматривающихся с балкона. — Вот святой!

Кавалер Пеперито воспользовался случаем и с головой кинулся в толпу позади синьоры Алози. Донна Капитана встала на цыпочки; нотариус галантно предложил поднять ее на руки. Донна Беллония-мать желала встать рядом со своими дочерьми; муж её ограничился тем, что забрался на стул и уже смотрел.

— Что вы там затеяли с Мастером-Доном Джезуальдо? — пробормотал маркиз, оставшись наедине со своей племянницей.
Бьянка на мгновение взглянула на большие, милые голубые глаза своего дяди, единственное, что было по-настоящему красиво в выцветшем и худом лице Лимоли, и ответила:
— Но... его туда отвела тётя...

— Иди сюда, иди сюда. Я найду для тебя место.

Внезапно площадь как будто вспыхнула огромным пожаром, который запечатлелся на окнах домов, впечатался в карнизы, крыши, длинный балкон палаццо. На балконе гости теснились голова к голове, черные на этом огненном фоне; в центре - угловатая фигура донны Фифи Маргароне, удивленная этим светом, более зеленая, чем обычно, с мрачным лицом, которому хотелось казаться умилённым, с плоским бюстом, задыхающимся, как мехи, с глазами, скрытыми за облаками дыма, единственно зубы оставались свирепыми; почти прижавшись к плечу баронелло Рубьеры, который застрял между ней и доньей Джованниной, и выглядел чванливо в этом свете; Мита округлила детские глаза, чтобы видеть, а Николино стал щипать людям ноги, чтобы просунуть голову и протиснуться вперед.

- Что с тобой не так? тебе плохо? — сказал маркиз, увидев свою племянницу чересчур бледной.
— Ничего... Это мне от дыма больно... Ничего не говорите, дядя! Никому не мешайте!...
Время от времени она прижимала к губам платок фальшивого батиста, вышитый ею самой, и кашляла, медленно склоняя голову; шерстяное платье сосборилось на худых плечах. Она ничего не говорила, стояла и смотрела на огни, лицо её было осунувшимся и бледным, как будто вытянутым к уголкам рта, где были две болезненные складки, глаза были широко открытые и блестящие, почти влажные; только тонкие, белые руки страдали от агонии, ладонь, которой она опиралась о спинку стула, немного дрожала, а другая, вытянутая вдоль её бока, механически сжималась и разжималась: 
— Да здравствует Святой Покровитель! Да здравствует Святой Григорий Великий !

А там, на площади, в толпе среди крестьян, каноник Лупи кричал, как маньяк, и жестикулировал в сторону балконов Палаццо Сганчи, подняв лицо, взывая к своим знакомым:
— Донна Марианна?... А?... а?... Баронелло Рубьера, должно быть, этому рад!... Баронелло? Дон Нини? вы счастливы?... Приветствую вас, дон Джезуальдо! Браво! Браво! Вы здесь?...
Потом он бросился наверх, взволнованный, красный, запыхавшийся, с задранным подолом, с плащом и [нишей] подмышкой, в пыли, с грязными  руками, в море пота:
— Госпожа Марианна Сганчи! Какое торжество, а!
Тем временем он позвал дона Джузеппе Бараббу, чтобы тот принес ему стакан воды:
— Я умираю от жажды, донна Марианна! Какие красивые огни, а?... Около двух тысяч ракет! Я зажег более  двухсот своими руками. Посмотрите на эти руки, господин маркиз!.. Ах, вы здесь, дон Джезуальдо? Хорошо! Хорошо! Дон Джузеппе? Кто знает, куда делся этот старый флегматичный дон Джузеппе?

Дон Джузеппе поднялся на чердак, рискуя упасть на площадь, чтобы посмотреть на огни из слухового окна. Наконец он появился, весь в пыли и паутине, со стаканом воды, после того как любовница и каноник Лупи вызывали его из каждой комнаты.

Каноник Лупи, уже находившийся в доме, тоже отругал его. Затем очень улыбающимся лицом повернулся к мастеру Дону Джезуальдо:
— Молодец, молодец, Дон Джезуальдо! Я рад видеть вас здесь. Миссис Сганчи в какое-то время говорила мне: в следующем году я хочу, чтобы дон Джезуальдо пришел ко мне домой посмотреть шествие!

Маркиз Лимоли, любезно приветствовавший проходившего мимо Святого Покровителя, прислонившись к спинке стула, выпрямился и поморщился:
— Ой! ой!.. Бог дал, и это кончилось!.. Кто долго живёт, видит праздники круглый год.

— Но вы не ожидаете увидеть то, что видели на этот раз! - барон Закко усмехнулся, кивнув в сторону мастера дона Джезуальдо.

- Нет! Нет! Я помню его в разорванной на плечах рубахе из-за камней на плечах!..
на заводском мосту, это мой хороший друг, с которым мы сегодня здесь с глазу на глаз!..

А вот хозяйка была сама любезность к Дону Джезуальдо.
Теперь, когда святой направился к своему дому, казалось, что праздник был для дона Джезуальдо: донна Марианна Сганчи говорила с ним о том о сем; Каноник Лупи похлопывал его по плечу; тётя Макри даже уступила ему свое место; Дон Филиппо Маргароне тоже осыпал его бесподобными комплиментами поверх своего галстука:
— Родиться великим — это случайность, а не добродетель!.. Из ничего — вот истинная заслуга! Первую мельницу, которую ты построил по контракту, да? с деньгами, взятыми взаймы под двадцать процентов!..

«Да, сэр», — спокойно ответил Дон Джезуальдо. — Я не смыкал глаз, когда все ночью спали.

Протоиерей Буньо, завидуя похвалам, сделанных другому, после всех этих выстрелов, этих криков, этого шума, который, как ему казалось, был посвящен и ему, как главе церкви, сумел создать вокруг себя некую толпу, хотя рассуждал о заслугах покровителя:
- Великий святой!... и очень красивая статуя... Иностранцы специально приезжали посмотреть на нее... От англичан потом стало известно, они заплатили бы за нее золотом, чтобы отвезти ее туда, к своим идолам...

Метивший разразиться возражением, маркиз наконец прервал его:
— Ну, что за вздор!.. Кто вам это приписывает, дон Калоджеро? Статуя сделана из папье-маше... худо дело!... Мышки в ней гнезда свили... Радости?... Эх! эх! они бы даже не сделали меня богатым, представьте себе! Цветное стекло... как и многое другое!... карнавальная кукла!... А? Что вы скажете?.. Да, кощунство! Мастер, сделавший этого святого, должно быть, уже служит в доме дьявола...
Я не говорю о том святом, который на небесах... Я знаю, это другое дело... Достаточно веры... Я я тоже католик, какого черта!.. и горжусь этим!..

Синьора Капитана делала вид, что настойчиво смотрит на ожерелье донны Джузеппины Алози, и в то же время упрекала маркиза:
- «Отступник!... отступник!»

Пеперито заткнул уши.

Протоиерей Буньо начал все сначала:
— Статуя автора!... Король, не дай бог, захотел продать ее во время войны с якобинцами!... Чудотворный святой!..

— Что нового, Дон Джезуальдо? — крикнул наконец ошеломленный маркиз надтреснутым голосом, повернувшись спиной к протоиерею. — У нас есть какие-нибудь дела [на воздухе]?

Барон Закко начал громко смеяться, его глаза вылезли из орбит; но другой, немного ошеломленной, собравшейся вокруг него толпе, не ответил.

— Мне ты можешь рассказать, мой дорогой, — продолжал озорной старик. — Не бойтесь, что я буду с вами конкурировать!

Даже те, кому было все равно, наслаждались ссорами.

- Представьте себе, барон Закко!
— Эх! эх! Маркиз!... Неужели у вас нет конкуренции?... Эх! эх!

Мастер дон Джезуальдо оглядел всех смеющихся и спокойно ответил:
— Что вы хотите, господин маркиз?... Каждый делает то, что может...

— Делай, делай, друг мой. Что касается меня, то мне не на что жаловаться....

Дон Джузеппе Барабба подошел к своей любовнице на цыпочках и сказал ей на ухо с великой тайной:
— Стоит ли мне принести шербет теперь, когда процессия прошла?

- Подождите минуту! один момент! — перебил каноник Лупи, — позвольте мне вымыть руки.

- Если я не принесу его сейчас же, — добавил слуга, — он весь пропадёт. - Джачинто прислал его недавно, и он уже почти растаял.

— Ладно, ладно.... Бьянка?

- Тетя....

— Сделайте одолжение, помогите мне немного.

Вскоре после этого в открытую двойную дверь вошли дон Джузеппе и мастер Титта, домашний парикмахер, нагруженные двумя большими серебряными подносами, с которых капало; и они стали обходить гостей шаг за шагом, тоже как бы процессия; сначала протоиерей, донна Джузеппина Алози, капитан и самые уважаемые гости. Каноник Лупи толкнул цирюльника локтем, и тот, не останавливаясь, прошел мимо мастера дона Джезуальдо.

— Да что я знаю?.. Сейчас появились новые!.. — проворчал мастер Титта.

Мальчик, Николо Маргароне, совал пальцы повсюду.

- Дядя?...

— Спасибо, дорогая Бьянка... У меня кашель... Я инвалид... как и ваш брат...

— Донна Беллония, там, на балконе! — подсказала тетя Сганчи, которая тоже была занята обслуживанием гостей.

После первого общего движения, маневрирования стульями, чтобы избежать дождя сиропа, последовали несколько минут созерцания, сдержанный стук тарелок, осторожное и бесшумное движение ложек, как если бы это была торжественная церемония.
Донна Мита Маргароне жадно ела, не отрывала носа от тарелки.

Барабба и мастер Титта, отставив подносы, стояли в стороне, отирая пот платками.

Баронелло Рубьера разговаривал с донной Фифи нос к носу, с глазу на глаз, тающих как шербет, в углу большого балкона, и резко отошел, когда увидел появившуюся кузину, лицо его стало немного бледным.

Донна Беллония, неловко поклонившись, взяла блюдце из рук Бьянки:
— Сколько доброты!.. это уж слишком! это многовато!

Дочь её только тогда сделала вид, что заметила подругу:
— Ох, Бьянка... ты здесь?... какое удовольствие!.. Мне сказали, что ты больна...

— Да... немного,... сейчас мне хорошо....

— Видно.... Ты хорошо выглядишь.... И платье простое, красивое!... но красивое!...

Донна Фифи наклонилась, делая вид, что рассматривает ткань, чтобы топазы засияли на ее шее.

Бьянка ответила, покраснев:
— Оно из шерсти... подарок тёти....

— Ах!... ах!...

Баронелло, находившийся в напряжении, предложил вернуться в комнату:
- Влажно становится... Подхватим какую-нибудь болезнь...

— Да!... Фифи! Фифи! - сказала донна Маргароне.
Донне Фифи пришлось следовать за матерью слегка ссутулившись, такая походка казалась ей очень сентиментальной; головка слегка склонилась на плечо, веки над томными глазами не моргали, как у спящей, ослепленные ярчайшим светом.

Бьянка нежно, как ласку, как молитву, положила свою руку на руку кузена, который тоже собирался улизнуть с балкона; она вся дрожала, и голос ее застревал в горле:
— Нини!... Послушай, Нини!...будь добр!... Одно слово!.. Я нарочно приехала... Если я не поговорю с тобой здесь, то мне конец.. . все кончено!..

— Будьте осторожны!.. народу много!.. — вполголоса воскликнул кузен, поглядывая из стороны в сторону бегающими глазами.
Она не сводила с него своих прекрасных, умоляющих глаз, с великим унынием, с великой болезненной заброшенностью во всем своем облике, в своем бледном и изможденном лице, в своей смиренной позе, в своих неподвижных руках, с уныло раскрытыми ладонями.

— Что ты мне ответишь, Нини?... Что ты мне скажешь?... Видишь... я в твоей власти... Помнишь... в твоих объятиях, как Аддолората!..

Он шевельнулся, у него тоже сдавило сердце, и начал бить себя по голове, стараясь не шуметь, чтобы никто не вошел на балкон.

Бьянка удержала его руку.

— Вы правы!.. мы два негодяя!.. Без матери даже высморкаться не могу!.. Понимаете? ты понимаешь?... Ты думаешь, я не думаю о тебе?... Ты думаешь, я не думаю о тебе?... Ночью... Я не... Я закрываю глаза!.. Я бедняга!.. Люди думают, что я счастлив и доволен...
Он посмотрел вниз, на площадь, теперь уже безлюдную, огорченный, с почти влажными глазами, чтобы избежать отчаянного взгляда своей кузины, который пронзил его сердце,

- Понимаете? — добавил он. — Я хотел бы быть бедняком... как Санто Мотта, вот!... в трактире Пеку... Пеку... Бедным и счастливым!..

— Тётя не хочет этого?

— Нет, она не хочет!... Что делать?... Она хозяйка!

В комнате послышался голос расстроенного, спорящего барона Закко; а потом, в минуты молчания - воробьиная болтовня дам со звонким смехом синьоры Капитаны, исполнявшей роль пикколо.

— Надо признаться во всем тете!..

Дон Нини настороженно вытянул шею в сторону балконного проема. Затем он ответил, еще больше понизив голос:
— Твой брат ей признался... Там был [чертов дом]!.. Разве ты не знала?

Дон Джузеппе Барабба вошел на балкон, неся в каждой руке [по глиняному голубю]:
— Донна Бьянка, — Тётушка говорит... прежде чем они договорят...

- Спасибо; поставь это в вазу для цветов....

— Нам надо поторопиться, донна Бьянка. Почти ничего не осталось.
И дон Нини сунул нос в блюдо, делая вид, что не обращает ни на что внимания:
- Не хочешь?

Она не ответила. Через некоторое время, когда слуги уже не было, снова послышался ее приглушенный голос:
— Это правда, что вы женитесь?

- Я?...

— Ты... на Фифи Маргароне....

— Это неправда... кто тебе сказал?...

— Все это говорят.

— Не хотелось бы... Моя мать вбила себе это в голову... И ты... говорят, тебя хотят выдать за дона Джезуальдо Мотту...

- Я?...

— Да все так говорят... моя тетя... моя мать...

Донна Джузеппина Алози появилась на мгновение, словно кого-то ища; увидев двух молодых людей в глубине балкона, она тотчас же вернулась в комнату.

- Понимаете? Понимаете? - сказал он. — Все смотрят на нас!.. Возьмите шербет... ради меня... для людей, которые на нас смотрят... Они все смотрим на нас!..

Она осторожно взяла из его рук блюдце, [которое он поставил на вазу с гвоздиками], но  так дрожала, что раза два-три раздавался звук ложки, ударившейся о стекло.

Джузеппе Варавва тут же прибежал и сказал:
- А вот и я! А вот и я!

- Дон Джузеппе! Подождите минуту! Еще один момент.
Баронелло заплатил бы что-нибудь из своего кармана, чтобы удержать Варавву на балконе:
— Как к вам относится любовница, дон Джузеппе?

— Что вы хотите, господин барон?.. Все ложится на мои плечи!.. дом привести в порядок, обшивку снять, [фары] приготовить... Донна Бьянка, вот, может сказать, кто дал мне руку. Мастера Титто вызывали только на лечение. А завтра мне снова придется трахаться и снова [натягивать одеяло...]

Дон Джузеппе, продолжая ворчать, ушел с пустыми стаканами. Из комнаты послышался общий смех сразу после того, что сказал нотариус Нери и чего нельзя было хорошо понять, потому что нотариус сразу понижал голос, когда начинал говорить громко.

- Чтобы отвести подозрения, мы тоже возвращаемся, — сказал баронелло, — я....

Но Бьянка не двинулась с места. Она тихо плакала в тени; и время от времени белый носовой платок поднимался к её глазам:
— Вот!.. Ты тот, кто заставляет людей говорить! - он убежал, двоюродный брат, сказав двоюродной сестре, которая была на взводе.

- Какое тебе дело? — ответил он. — Какое вам дело?.. Вот!.. Да! да!... Думаешь, я тебя больше не люблю?...

Тоска, безграничная горечь исходили от широких черных просторов Али; за домами Баррези можно было смутно угадать виноградники и оливковые рощи Джолио, напротив - перед длинным плато Казальджилардо, за Виа дель Росарио, ограниченной высоким углом Коллегии и еще изобилующей огнями, небо было глубокое, более яркое наверху, расшитое звездами, казалось, смотрело холодно, грустно, одиноко. Шум торжества исчез, замер в направлении церкви Сан-Вито. Время от времени наступала унылая тишина, тишина, от которой сжималось сердце.

Бьянка неподвижно стояла на балконе у стены; ее бледные руки и лицо, казалось, дрожали в неопределенном свете, мерцавшем от прилавка продавца нуги. Кузен опирался на перила, делая вид, что внимательно наблюдает за человеком, гасящим свет на пустой площади, и за молодым охранником, бегавшим вверх и вниз по сцене [по лестнице], как большая черная кошка; отдирали гвозди, стучали молотком, сбивая фестоны и бумажные гирлянды. Ракеты, все еще вырывавшиеся время от времени далеко, за черной массой Городского дворца, удары молота стражи, более редкие, усталые и пьяные крики, казалось, затихли далеко, в огромном уединенном предместье. Вместе с исчезавшим едким запахом пыли появился сладкий запах гвоздик; люди пели, проходя мимо; за ними, в шуме этого последнего бессловесного прощания послышался шум болтовни и смеха в комнате.

Тонкая тень прошла в светлом пространстве балкона, и послышался кашель маркиза Лимоли:
— Эх, эх, мальчики!.. блаженны вы!.. Я пришел посмотреть вечеринку... теперь, когда все кончено... Бьянка, моя племянница... будьте осторожны, чтобы вечерний воздух не застал вас врасплох...

Бьянка:
— Нет, дядя, — ответила она глухим голосом. — Там душно.

Маркиз:
— Терпение!.. Терпение всегда надо иметь в этом мире… Лучше потеть, чем кашлять… Ты, Нино, позаботься, чтобы маргаронские дамы собрались уйти.

Нино:
— Я иду, дядя.

Маркиз:
- Иди, иди, а то увидишь какие зубы! Я бы тоже не хотел иметь их при себе!.. И да, я не придирчив!.. Какого черта твоя мать вздумала заставить тебя жениться на этих зубах?..

Нино:
— Ах... дядя!....

Маркиз:
— Ты дурак! Ты должен позволить своей матери иметь все, что она хочет!... Ты единственный ребенок!... Кому ты хочешь, чтобы она оставила имущество?

Нино:
 — Эх... через тридцать лет!... А пока впору помереть с голоду!... Моя мать живет лучше, чем мы с вами, и может прожить так еще тридцать лет!..

- Это правда! – ответил маркиз. — Твоя мать не очень-то обрадовалась бы, если бы ей казалось, что она экономит на своих годах... Но это не ее вина.

— Ах! дядя мой!.. Поверьте, это плохая тема!..

- Успокойся! успокойся!.. Утешайся мыслями о тех, кому хуже, чем тебе.

Появилась синьора Капитана, быстрая, беспокойная, с улыбкой оглядывавшая улицу по сторонам:
— Мой муж?.. Он еще не приходил?..

- Святой еще не вернулся, — ответил дон Нино. - Колокол Сан-Джованни раздается сразу же, как только Святой достигает церкви, и начинается другая служба.

Но люди уже начали покидать дом Сганчи. Сначала было замечено, как Кавалер Пеперито вышел из двери и скрылся за углом аптеки Боммы. Мгновение спустя перед большим фонарём появилась донна Джузеппина Алози, которая пересекла площадь, грязную от обгоревшей бумаги, скорлупы  фундука и створок фасоли, на цыпочках, с юбкой в руках, она направлялась к Розарио; и сразу после этого она вышла из аптеки, снова обошла тень Пеперито, шедшего позади нее очень тихо, близко к стене. Синьора Капитана сухо рассмеялась, а баронелло Рубьера подтвердил:
— Это он!..Пеперито!...истинный Бог!

Маркиз взял племянницу под руку и вернулся с ней в комнату. В этот момент Мастер Дон Джезуальдо, стоя в комнате возле балкона, разговаривал с каноником Лупи. Последний рассуждал горячо, но тихим голосом, с видом таинственным, приближаясь к нему, как будто желая залезть к нему в карман мордой хорька; другой был серьезен, подперев подбородок рукой, не говоря ни слова, только время от времени кивая головой.

— Прямо как министр! - барон Закко усмехнулся.

Каноник попрощался с Мастером выразительным рукопожатием, взглянув на барона Закко, который красный, как петух, сделал вид, что не заметил.
Хозяйка приносила дамские мантильи и шляпки, а все Маргароны стояли и [переворачивали дом], чтобы попрощаться.

— Сейчас... Бьянка!... Я думала, ты уже ушла!... — с едкой улыбкой воскликнула донна Фифи.

Бьянка ответила только взглядом, который казался удивленным, она была так потеряна и страдала; в это время её двоюродный брат, опустив голову, копался в мантильях и шляпках.

- Подождите минуту! один момент! — воскликнул Дон
Филиппо, подняв свободную руку, другой держал спящего Николино. На площади слышалась возня; крики издалека; люди бежали в сторону церкви Сан-Джованни, зазвонил его большой колокол.

Синьора Капитана вернулась с балкона, закрыв уши красивыми белыми руками и крича фальцетом:
— Мой муж!... Они дерутся!..
И она опустилась на диван, закрыв глаза.

Дамы все одновременно закричали; хозяйка крикнула Варавве, чтобы тот спустился и запер дверь; в то время как донна Беллония загоняла стайку своих девочек в комнату донны Марианнины, а маркиз Лимоли наносил капитану резкие удары рукой, нотариус Нери предложил связать его.

- Так ты думаешь? - вскакивая, спросил он сердито. - За кого ты меня принял, осел?

В этот момент прибыл капитан, а за ним дон Личчио Папа, который кричал в передней, рассказывая о том, что произошло, - его не удержали бы и сто человек.

— Каждый год одна и та же история! — сказал наконец капитан, придя в себя, выпив залпом стакан воды. - Те, кто из Сан-Джованни, которые работают на колоколе на четверть часа раньше!... Оскорбление!... Тех из Сан-Вито, которые не хотят терпеть... Было избиение Одноглазого!

— Каждый год одна и та же история! — повторил каноник Лупи. — Это чушь! Правосудие не делает ничего, чтобы предотвратить...

Капитан, стоявший посреди комнаты, протянув к себе указательный палец, наконец фыркнул:
— Послушай его!.. Почему бы тебе не пойти? Еще некоторое время они смеялись и надо мной!.. Вашему мужу грозила опасность для жизни, донна Каролина!..

Синьора Капитана, крепко сжав мундштук, сложила руки:
— Гезуммарий!.. Святая Мария опасности!..

— Оставайся хладнокровным! — пробормотал нотариус, отворачиваясь. — Вы действительно выглядите свежо!.. если дождетесь, пока муж захочет рискнуть жизнью, чтобы оставить вас вдовой!..

Дон Нино Рубьера, ища свою шляпу, наткнулся на свою кузину, которая следовала за ним, как привидение, обезумевшая, спотыкаясь на каждом шагу.

- Будь осторожна!.. — сказал он ей. — Ради нас...

- Бьянка! Бьянка! Эти дамские мантильи! — крикнула тетя Сганчи из спальни, где собралась вся стая Маргаронов.
Она перерыла кучу дрожащими  руками. Двоюродный брат тоже был так расстроен, что продолжал искать свою шляпу:
— Смотри, она у меня на голове! Я даже не знаю, что делаю.
Он огляделся, как вор, пока все искали свои вещи в зале, и отвел её в сторону, к двери.

— Послушайте... ради бога!.. будьте осторожны!.. Никто об этом ничего не знает... Ваш брат не пойдет рассказывать... И я тоже... Ты знаешь, что тебя «я любил больше души!»..

Она не ответила ни слова, говорили только ее глаза, и они сказали так много всего.

— Не смотри на меня так, Бьянка!... нет!... не смотри на меня так... Я бы тоже выдал себя!..

Донна Фифи вышла в шляпе и мантилье, напряженная, с сжатыми, как будто зашитыми, губами; и когда ее веселая сестра повернулась, чтобы поприветствовать Бьянку, она окликнула ее раздраженным голосом:
— Джованнина! пойдем! пойдем!

— Слава богу за всё! - пробормотал Баронелло.

— Но твоя сестра — это наказание Божие.

Тетушка Сганчи, провожая Маргаронов до двери, сказала мастеру дону Джезуальдо, который раскланивался на лестничной площадке, рискуя упасть с лестницы:
— Дон Джезуальдо, сделайте мне одолжение.... Сопровождайте моих племянников Трао... Вы же соседи... Дон Фердинандо плохо видит вечером...

— Слушай сюда! слушай сюда! — сказал ему каноник.

Закко не мог отдохнуть; он сделал вид, что ищет лампу в сундуках в прихожей, чтобы отдать ее мастеру дону Джезуальдо:
- Раз он должен сопровождать донну Бьянку... одну из семьи Трао.... Ему и в голову не пришло бы получить такую честь... от мастера дона Джезуальдо!...
Но он не мог слышать, потому что он ждал на площади, разговаривая с каноником. Лишь дон Личчио Папа, замыкавший шествие с саблей на плече, засмеялся:
- Ха! Ха!

- Что это такое? — спросил капитан, подавая руку своей закутанной жене. — Что это, непокорная?

- Ничего, – ответил маркиз. — Барон Закко лает на луну.
Затем, опираясь на палку, спускаясь вместе с Бьянкой шаг в шаг (нога в ногу), он сказал ей на ухо:
— Смотри... мир теперь принадлежит тем, у кого есть деньги.... Все эти люди кричат от зависти. Если бы у барона Закко была дочь, на которой можно было бы жениться, он бы отдал ее за мастера дона Джезуальдо!.. Говорю вам, я стар и знаю, что такое нищета!..
- Хм? Что? - хотел узнать дон Фердинандо, который медленно следовал за ними, пересчитывая камни.

— Ничего... Мы говорили, какой прекрасный вечер, кузен Трао!

Тот посмотрел в воздух и повторил, как попугай: «Прекрасный вечер!» прекрасный вечер!

Дон Джезуальдо ждал там, перед дверью, вместе с каноником Лупи, который тихо говорил ему в лицо:
- А? хм? Дон Джезуальдо?... что ты думаешь?

Другой кивнул, поглаживая большой рукой свой бородатый подбородок.
 
— Жемчужина! девушка, которая больше ничего не знает: дом и церковь!.. Бережливая... она тебе ничего не будет стоить... Она, конечно, дома не привыкла тратить!.. Но из хорошей семьи!.. Она принесла бы тебе престиж в доме!.. Ты породнился бы со всей знатью... Видел ли ты её, а, в этот вечер?.. какой праздник тебе устроили?... Дело твое процветало бы. .. Даже в этом деле с коммунальными землями... Лучше иметь всеобщую поддержку большие кадры!...

Дон Джезуальдо ответил не сразу, задумавшись, опустив голову, шаг за шагом следуя за Донной Бьянкой, которая поднималась домой [по ступенькам Сант-Агаты] вместе со своим дядей маркизом и братом доном Фердинандо.

— Да... да... Я не говорю «нет»... Тут есть над чем задуматься... серьезное дело... Боюсь, я берусь за
слишком большое дело, дорогой каноник... Это все же госпожа... Тогда мне нужно разобраться во многих вещах, прежде чем решить... Каждый знает свои проблемы... Тебе придется поспать. Ночь приносит совет, мой каноник.

Бьянка, уходившая с тяжелым сердцем, слушая равнодушную болтовню дяди рядом со своим молчаливым и долговязым братом, услышала эти последние слова. Ночь приносит советы. Темная и пустынная ночь в несчастной спальне. Ночь, унесшая последние звуки вечеринки, последний свет, последнюю надежду... Как видение, как он уходит с другой женщиной, не обернувшись, ничего ей не сказав, не ответив той, которая звала его из глубины души, со стоном, с больным стоном, уткнувшись лицом в подушку, мокрую от теплых и молчаливых слез.

Конец lll главы, 6 части

12.12.2024