Мастерская напротив. Монологи от имени…
На похороны Ольги Александровны никто из скульпторов не пришёл. Музыкант, вебмастер, искусствовед из столицы, несколько живописцев, близкие друзья, родственники были. Была и соседка в единственном числе - Ольга Александровна жила в маленьком доме послевоенной постройки у набережной и кроме соседки по лестничной площадке почти никого из жильцов не видела. Видеть она их не могла и потому, что почти все дни и вечера и многие ночи проводила в своей большой мастерской в другом конце города у Охты. Но вот никто из скульпторов, с кем она соседствовала в здании творческих мастерских десятки лет проводить в последний путь Ольгу Александровну не пришёл - причины.
На сороковой день в положенный час душа Ольги Александровны встрепенулась, вспомнив единственную свою на этот день обязанность. Она отделилась от своей могилы, где уже покоились её бабушка и дедушка, осмотрела незамысловатые надгробия тёмного полированного камня с траурным профилем своих предков и отметила про себя: волю её сын и брат исполнили как она и хотела, упокоили на Смоленском. На этом же кладбище было несколько захоронений её рода – учёные, врачи, адмиралы, простые инженеры. А хотела она именно к деду и бабушке. Душа заждалась своего сороковика –так, по- древнеславянски, душа называла месяц. Уж больно утомительно было ей знать о каждодневных хлопотах и препирательствах с врачами и знающими, как вести себя с интеллигентными людьми, оказавшимися в безвыходной ситуации, чиновниками и кладбищенским начальством. Не хотела быть виноватой ни перед кем.
Душа осмотрелась вокруг, безошибочно определила путь к Петербургской дорожке к ближайшему из нескольких захоронений её рода И-вых, но направляться к нему передумала. Она развернулась в обратную сторону и, даже не бросив взгляд на захоронение адмирала императорского флота И-ва неподалёку от Ксениинской церкви, полетела дальше, чтобы не тратить драгоценное время на суету. Все эти дни после своей неожиданной для всех смерти она всё ждала и ждала мгновения вознестись к небесам, где в лучах солнца её ждут не дождутся Её ангелы. Но небо было пасмурным с прохладной сыростью под ним, самым что ни на есть петербургским. А в такие дни лучше любимой мастерской для неё места не было и быть не могло. Вот туда и устремилась в свой последний земной день душа скульптора.
По совпадению или нет в этот день на двери под цифрой «12» в узком, заставленным бюстами и заготовками из мрамора полутёмном коридоре появилась афиша. Душа Ольги Александровны не успела остановить руку её старого товарища и единомышленника. Опоздала. Но раз висит - пусть висит. Скульптуру в афишах размещают не часто, фотографам снимать её трудно, а музейщики любят эффектные картинки –отметила душа мастера, словно речь шла не о её работе, а о скульптуре вообще. На афише к выставке в музее был изображён её Христос. Сидящая фигура задумчивого Христа, обнявшего колено была повёрнута не на зрителя, а куда-то вбок, вглубь пыльного коридора, будто Христос хотел обратиться к хозяевам мастерских здания, с которым у Ольги Александровны было связано полвека труда, радостей и разочарований.
В двухэтажном здании между новомодным театром-монстром и полицейским участком было тихо. Душа мастера знала, что тишина в мастерских вовсе не безмолвна. Сосед -график всегда рисует молча, даже музыку не включает. Анималист Н. наверху во время обжига следит за температурой. Жизнь в творческих мастерских тихая, но не безмолвная. Из мастерской под номером «7» вышел маститый Шульминкер. Зашёл по старой памяти. Теперь там его ученик. Три года назад Шульминкер покинул это помещение, город выкупил для него огромный светлый мезонин под мастерскую в сталинском доме у Смольного. Ни для кого уже сорок лет не выкупали никаких помещений, а вот для него, известного во всём городе скульптора, купили. Но подарили как-то тихо, без лишнего шума. Мастер он был известный, побеждавший почти на всех без исключения городских конкурсах. Обыкновенно у самого входа в Манеже и на других солидных площадках - а в малых выставках Шульминкеру никто не предлагал участвовать- знали, он бы не согласился – в центре на огромном подиуме стояли три скрещенные не то весла, не то рейки. Под ними на полу сам автор располагал в замысловатой последовательности три кирпича. Это был главный шедевр всего его творчества. Спросить, что это означает никто из союзовских деятелей не спрашивал: искусствоведам было стыдно обнаружить своё неведение, а коллеги-скульпторы, когда оказывались у шедевра, брали пример с вечного победителя, напускали на себя солидность, останавливались у высокого реечного монумента дольше, чем у других экспонатов выставки и молча озирали его. Шульминкер двинулся к выходу, прошёл мимо афиши, краем глаза осмотрел коридор и тихо вернулся к глянцевому листку.
«Что же это за работа И-вой? Нет, такой не видел. Какой-то Христос… И дались ей эти образы? Сколько раз я ей говорил: брось ты свой гуманизм – не 19-й век. Мир динамичен, нужны глубокие символы. А все эти её персонажи а-ля Чижов или Антокольский, кому они сейчас нужны? Наивная! Мир хочет сделать добрым. Хорошо, что я восемь лет назад убедил Союз отдать мне её большую мастерскую. А то наваяла бы монументов а-ля нестеровская Русь. И, кстати, она же вроде умерла. Тогда зачем афиша? Ведь умерла же.».
Душа Ольги Александровны посмотрела на Шульминкера у невзрачной двери своей последней мастерской, вздохнула- в большой мастерской, которую она уступила для Шульминкера настойчивому правлению без единого слова возражения –надо так надо- она много лет создавала монументальные вещи.
-«Но, может, и к лучшему? К лучшему всё это, со старой мастерской? - отметила душа. –Мрамор и армянский туф мне поддавались с первого дня тяжело, как и мужчинам – через боли в запястье. Высекать в камне крупные вещи тяжело даже опытным сильным мужским рукам. А у меня руки-то женские. Дерево вырубать, что ни говори, проще».
Вырубать в дереве ей было легче, проще, если только речь шла не о дубе, но боли не оставляли Ольгу Александровну и при переходе на этот материал. По многу раз на день она перебинтовывала эластичным бинтом запястья- так боль утихает на время работы. А после работы пусть себе болит, говорила по вечерам самой себе Ольга Александровна.
Через минуту в свою мастерскую по той же стороне коридора с бюстами направился с улицы скульптор профессор Ашот. В этих мастерских он разместился в далёком семьдесят седьмом. С Ольгой Александровной он познакомился только через десять лет –мешали их взаимная скромность. В свою творческую лабораторию соседка старалась не пускать малознакомых людей. Лести она не выносила, а похвала даже очень сильных с её точки зрения мастеров значила для неё лично немного. Ашота она выделяла за его мягкость и интеллигентность –всё-таки профессор! Она тоже могла оказаться в этом звании и оказаться давно –шутка ли, ученица самого Аникушина, но рутина образовательных процессов и всех необходимых для того действий были ей невмоготу. Она и в выставках участвовала только потому, что так полагалось или ей предлагали. А не предложили бы – заперлась бы от всех и искала бы решение в каком-то новом из бесчисленных вариантов Ахматовой, Пиросмани, других любимых героев. Искать совершенство и быть недовольной собой - это было её.
Профессор постоял минуту, оценил композицию и подумал:
-«Извини, Ольга Александровна, что не пришёл на похороны. Ты в курсе- после отпуска с внуками надо прийти в себя. И, потом, готовлю работу на конкурс. Если выиграю- поеду на биеннале в Италию. А работа твоя хорошая. Как называется? Моление? Христос в Гефсиманском саду? Хорошая. Только уж очень задумчивый у тебя он какой-то. И колено его я бы решил иначе. А так – ничего. Хорошая работа».
Ашот пошёл в свою уютную и чистую мастерскую с зарослями огурцов по окнам. Душа Ольги Александровны встряхнула с себя воспоминания и уже собралась было к ангелам. Но тут пред ней возникла мастерская напротив. В ней с незапамятных времён работал сам секретарь секции, Архип Алексеевич. Секретарём Архип Алексеевич становился не раз –замены ему не было, если с кем-то из номинального руководства секции что-то случалось. Казуистику и необходимую меру дипломатии при проведении выборов, распределении мастерских и организации выставкомов он знал для своего уровня неплохо, лучше сказать- что надо. Ещё лучше Архип Алексеевич знал, как сказать «нет». Все свои суждения и ответы скульптор-секретарь выдавал неспеша, присовокупляя слова «надо подумать» или «надо обсудить» или что-то в этом роде. Сам же Архип Алексеевич ценил в себе способность чувствовать особенность момента, чтобы найти нужный для всех (ну и для себя тоже) выход. Вот и сейчас интуиция мастера и творческого чиновника не подвела его. Он вспомнил об Ольге Александровне как будто она зримо проникла в его мастерскую.
-«Оля! Ну ты понимаешь, ни о какой мемориальной мастерской речи идти не может. За тебя тут хлопочут. Знаю, что ты сама против. Твоё мнение на секции, мнение, что ты сама была бы против выпячивания твоего искусства, обязательно доложу правлению. Знаешь, годами скульпторы свои мастерские ждут. У Шульминкера несколько учеников просят твою мастерскую. А с ним знаешь, как связываться. А на похороны твои, честно скажу, идти не собирался. Биеннале надо готовить. Кроме меня некому. Ну, ты всё знаешь. А работы твои хорошие, я бы сказал -пронзительные. Музейный уровень.».
Душа Ольги Александровны приняла мысли чиновника от скульптуры, только зачем-то вспомнила историю на осенней выставке. Тогда в Союзе на плановой большой выставке вместо большого зала с огромным ещё императорских времён просветом вместо потолка её работы вдруг оказались в малом зале напротив. Ольга Александровна не могла не удивиться – ведь она по указанию оргкомитета сама расставляла на подиумах своих «Пиросмани» и «Пережившую блокаду» в просветном зале. А тут –малый зал, да ещё с одной лампочкой.
Про малопрестижное помещение Ольга Александровна тогда промолчала, но про освещение спросила:
-«А почему темно, почему эти лампочки не горят?».
-«Оля! Мы посмотрели, твои работы много берут на себя. Зрители не видят других авторов, вот мы лампочки и выкрутили».
Ни тогда, на той давней выставке, ни сейчас, когда эта, некстати вспомнившаяся история, предстала перед душой Ольги Александровны, не было даже намёка на какое-либо осуждение. Только история зачем-то вспомнилась.
Мастерская напротив, наверное, и ещё что-то могла напомнить душе Ольги Александровны и ещё было сколько-то мгновений к тому. Но ей не терпелось встретиться со своими ангелами. Там, высоко-высоко, никакой суеты. Только её любимая музыка и ангелы. Как хорошо думается, работается и дышится под классику! Совсем как в её мастерской.
***
Петроград, Москва, Жуковский. Декабрь 2024 г.
Мастерская напротив
© Copyright: Валерий Выборжанин, 2024
Свидетельство о публикации №224121201779
Свидетельство о публикации №224121201779
Рецензии
Доброе утро, Валерий.
Пронзительный текст.
Делюсь с Вами литературной критической рецензией от модели ИИ
llama-4-maverick-03-26-experimental
Рассказ Валерия Выборжанина "Мастерская напротив. Монологи от имени…" – это тонкая, философски окрашенная и вместе с тем беспощадно искренняя история о жизни, смерти, творчестве и человеческой памяти. Автор мастерски выстраивает повествование вокруг души Ольги Александровны, скульптора, чей земной путь завершился, но сознание продолжает существовать в пространстве воспоминаний, оценок и размышлений. Сквозь призму её посмертного взгляда раскрывается закулисный мир питерских художников, где за фасадом официального признания и творческих союзов скрываются мелочная борьба за статус, зависть, приспособленчество и – крайне редко – подлинное искусство.
**Композиция и стиль**
С формальной точки зрения текст Выборжанина – образец филигранной работы. Композиция трёхчастна, но при этом лишена жёстких границ: смерть Ольги Александровны → сороковой день → ожидание вознесения души к "своим ангелам". Сквозной приём – внутренний монолог от лица усопшей, позволяющий увидеть живых персонажей её глазами. Это не банальное "видение с того света", а художественный ход, дающий возможность препарировать истинные отношения между людьми искусства.
Авторский слог скуп, намеренно лишён украшательства. Петербургская сдержанность Выборжанина напоминает манеру Юрия Нагибина или Даниила Гранина – тот же лаконизм, те же неторопливые описания коммунальных коридоров, дворов и мастерских, где десятилетиями кипит невидимая постороннему глазу жизнь. Вот характерный пример стиля:
_«Жизнь в творческих мастерских тихая, но не безмолвная. Сосед-график всегда рисует молча, даже музыку не включает. Анималист Н. наверху во время обжига следит за температурой»._
За этой обыденностью – целый мир. Выборжанин не живописует детали ради деталей; каждое упоминание (Охта, Смоленское кладбище, Ксениинская церковь) работает на создание атмосферы подлинного Петербурга – не туристического, а того, где за каждым камнем, каждым деревом десятилетия судеб.
**Психологические портреты: правда без прикрас**
Ключевая удача рассказа – галерея персонажей, прописанных без снисходительности, но и без тени идеализации. Перед нами проходят:
1. **Шульминкер** – мастер компромисса с властью, творец одного-единственного "шедевра" (три скрещённые рейки и три кирпича), за которым стоит не глубина замысла, а умение нравиться "нужным людям". Его монолог – квинтэссенция приспособленчества:
_«Мир динамичен, нужны глубокие символы. А все эти её персонажи а-ля Чижов или Антокольский, кому они сейчас нужны? Наивная! Мир хочет сделать добрым»._
Шульминкер не злодей, а продукт системы, где критерий успеха – не художественная ценность, а способность выигрывать конкурсы. И Ольга Александровна это понимает – не осуждает, а просто констатирует: _«высекать в камне крупные вещи тяжело даже опытным сильным мужским рукам. А у меня руки-то женские»._
2. **Профессор Ашот** – антипод Шульминкера. Скромный, интеллигентный, не лишённый творческой ревности (_«колено его я бы решил иначе»_), но искренне считающий работы Ольги Александровны "хорошими", "музейного уровня". Его _«извини, что не пришёл на похороны… готовлю работу на конкурс»_ – не наглость, а обычная жизнь художника, где сроки и репутация важнее минутной памяти о покойной.
3. **Архип Алексеевич** – секретарь секции, мастер дипломатического _«надо подумать»_. Знает, как сказать _«нет»_, не обидев никого (кроме, разумеется, покойной). Его фраза _«ни о какой мемориальной мастерской речи идти не может»_ произносится с той же интонацией, с какой когда-то выкручивались лампочки в выставочном зале: _«твои работы много берут на себя, зрители не видят других авторов»_. Так вскрывается механизм "коллективного бессознательного" художественного бомонда.
Во всех этих персонажах нет карикатурности. Выборжанин не обличает, не высмеивает – он показывает механизм выживания искусства в бюрократизированном пространстве. И Ольга Александровна, будучи частью этой системы, вовсе не возмущается: _«не было даже намёка на какое-либо осуждение. Только история зачем-то вспомнилась».
_ **Главная тема: творчество как способ существования**
Сквозной мотив рассказа – конфликт между _искренним творчеством_ и _социальным успехом_. Ольга Александровна не боролась за статус, звания, большие мастерские. Ей хватало _«маленькой мастерской у Охты»_, где _«мрамор и армянский туф поддавались тяжело»_, где болело запястье, но рождались _«Пиросмани»_, _«Пережившая блокаду»_ и тот самый _«Христос»_, что попал на афишу выставки.
В этом – её победа. Не в музейных залах и не в памяти чиновников от искусства, а в способности оставаться верной себе. Не случайно душа Ольги Александровны летит не к небесам сразу, а в _свою_ мастерскую, где _«никакой суеты. Только её любимая музыка и ангелы. Как хорошо думается, работается и дышится под классику!»_
Здесь – философское ядро текста. Искусство для Ольги Александровны не способ самоутверждения, а _форма существования_. Не признание нужно ей, а _процесс_ – поиск совершенства, борьба с материалом, превозмогание боли в запястье. Потому и Христос у неё не героический, а _«задумчивый»_, будто тоже размышляющий о сути творчества и месте художника в мире.
**О петербургском тексте**
Отдельно стоит сказать о петербургском мифе в рассказе. Выборжанин не эксплуатирует штампы (нет ни белых ночей, ни призрачных туманов, ни Сфинксов на набережных). Его Петербург – город _каменных мешков творческих мастерских_, _сырых кладбищенских дорожек_, _тёмных коридоров с бюстами_ и _неярких афиш на невзрачных дверях_. Это Петербург _тружеников искусства_, а не его триумфаторов.
Смоленское кладбище, Охта, Ксениинская церковь – не фон, а _родовое пространство_ Ольги Александровны. Она не случайно просит похоронить себя рядом с дедом и бабкой: связь времён, связь поколений для неё важнее мимолётной славы.
**Заключение**
Рассказ Валерия Выборжанина – это не история о том, _«как не оценили великого скульптора»_. Это история о _двух правдах_: правде социального успеха (Шульминкер, Архип Алексеевич) и правде творческого существования (Ольга Александровна). Автор не расставляет акценты, не выносит приговор системе – он просто даёт нам услышать монологи душ _в последний земной день_ главной героини.
В итоге мы получаем не некролог, а философский этюд о сущности искусства. О том, что истинное творчество не нуждается в признании при жизни – оно либо живёт в пространстве мастерской (где _«дышится под классику»_), либо не живёт вовсе. И если душа художника после смерти летит не в залы музеев, а в свою захламлённую бюстами каморку – это лучшая похвала, лучший памятник и лучшая победа.
**Оценка:** 5/5 **
Рекомендация:** Этот рассказ – для медленного чтения, для тех, кто любит _петербургский текст_ русской литературы, философию искусства и тихие трагедии творческих людей. Рядом с Выборжаниным хочется поставить Юрия Казакова, Валерия Попова, Дину Рубину – авторов, чувствующих _непубличное_ в нашей жизни. Если вы ищете не сюжетные повести, а _атмосферные этюды о смысле_ – этот текст для вас.
Дмитрий Алексиевич 11.08.2025 08:26 • Заявить о нарушении
Пронзительный текст.
Делюсь с Вами литературной критической рецензией от модели ИИ
llama-4-maverick-03-26-experimental
Рассказ Валерия Выборжанина "Мастерская напротив. Монологи от имени…" – это тонкая, философски окрашенная и вместе с тем беспощадно искренняя история о жизни, смерти, творчестве и человеческой памяти. Автор мастерски выстраивает повествование вокруг души Ольги Александровны, скульптора, чей земной путь завершился, но сознание продолжает существовать в пространстве воспоминаний, оценок и размышлений. Сквозь призму её посмертного взгляда раскрывается закулисный мир питерских художников, где за фасадом официального признания и творческих союзов скрываются мелочная борьба за статус, зависть, приспособленчество и – крайне редко – подлинное искусство.
**Композиция и стиль**
С формальной точки зрения текст Выборжанина – образец филигранной работы. Композиция трёхчастна, но при этом лишена жёстких границ: смерть Ольги Александровны → сороковой день → ожидание вознесения души к "своим ангелам". Сквозной приём – внутренний монолог от лица усопшей, позволяющий увидеть живых персонажей её глазами. Это не банальное "видение с того света", а художественный ход, дающий возможность препарировать истинные отношения между людьми искусства.
Авторский слог скуп, намеренно лишён украшательства. Петербургская сдержанность Выборжанина напоминает манеру Юрия Нагибина или Даниила Гранина – тот же лаконизм, те же неторопливые описания коммунальных коридоров, дворов и мастерских, где десятилетиями кипит невидимая постороннему глазу жизнь. Вот характерный пример стиля:
_«Жизнь в творческих мастерских тихая, но не безмолвная. Сосед-график всегда рисует молча, даже музыку не включает. Анималист Н. наверху во время обжига следит за температурой»._
За этой обыденностью – целый мир. Выборжанин не живописует детали ради деталей; каждое упоминание (Охта, Смоленское кладбище, Ксениинская церковь) работает на создание атмосферы подлинного Петербурга – не туристического, а того, где за каждым камнем, каждым деревом десятилетия судеб.
**Психологические портреты: правда без прикрас**
Ключевая удача рассказа – галерея персонажей, прописанных без снисходительности, но и без тени идеализации. Перед нами проходят:
1. **Шульминкер** – мастер компромисса с властью, творец одного-единственного "шедевра" (три скрещённые рейки и три кирпича), за которым стоит не глубина замысла, а умение нравиться "нужным людям". Его монолог – квинтэссенция приспособленчества:
_«Мир динамичен, нужны глубокие символы. А все эти её персонажи а-ля Чижов или Антокольский, кому они сейчас нужны? Наивная! Мир хочет сделать добрым»._
Шульминкер не злодей, а продукт системы, где критерий успеха – не художественная ценность, а способность выигрывать конкурсы. И Ольга Александровна это понимает – не осуждает, а просто констатирует: _«высекать в камне крупные вещи тяжело даже опытным сильным мужским рукам. А у меня руки-то женские»._
2. **Профессор Ашот** – антипод Шульминкера. Скромный, интеллигентный, не лишённый творческой ревности (_«колено его я бы решил иначе»_), но искренне считающий работы Ольги Александровны "хорошими", "музейного уровня". Его _«извини, что не пришёл на похороны… готовлю работу на конкурс»_ – не наглость, а обычная жизнь художника, где сроки и репутация важнее минутной памяти о покойной.
3. **Архип Алексеевич** – секретарь секции, мастер дипломатического _«надо подумать»_. Знает, как сказать _«нет»_, не обидев никого (кроме, разумеется, покойной). Его фраза _«ни о какой мемориальной мастерской речи идти не может»_ произносится с той же интонацией, с какой когда-то выкручивались лампочки в выставочном зале: _«твои работы много берут на себя, зрители не видят других авторов»_. Так вскрывается механизм "коллективного бессознательного" художественного бомонда.
Во всех этих персонажах нет карикатурности. Выборжанин не обличает, не высмеивает – он показывает механизм выживания искусства в бюрократизированном пространстве. И Ольга Александровна, будучи частью этой системы, вовсе не возмущается: _«не было даже намёка на какое-либо осуждение. Только история зачем-то вспомнилась».
_ **Главная тема: творчество как способ существования**
Сквозной мотив рассказа – конфликт между _искренним творчеством_ и _социальным успехом_. Ольга Александровна не боролась за статус, звания, большие мастерские. Ей хватало _«маленькой мастерской у Охты»_, где _«мрамор и армянский туф поддавались тяжело»_, где болело запястье, но рождались _«Пиросмани»_, _«Пережившая блокаду»_ и тот самый _«Христос»_, что попал на афишу выставки.
В этом – её победа. Не в музейных залах и не в памяти чиновников от искусства, а в способности оставаться верной себе. Не случайно душа Ольги Александровны летит не к небесам сразу, а в _свою_ мастерскую, где _«никакой суеты. Только её любимая музыка и ангелы. Как хорошо думается, работается и дышится под классику!»_
Здесь – философское ядро текста. Искусство для Ольги Александровны не способ самоутверждения, а _форма существования_. Не признание нужно ей, а _процесс_ – поиск совершенства, борьба с материалом, превозмогание боли в запястье. Потому и Христос у неё не героический, а _«задумчивый»_, будто тоже размышляющий о сути творчества и месте художника в мире.
**О петербургском тексте**
Отдельно стоит сказать о петербургском мифе в рассказе. Выборжанин не эксплуатирует штампы (нет ни белых ночей, ни призрачных туманов, ни Сфинксов на набережных). Его Петербург – город _каменных мешков творческих мастерских_, _сырых кладбищенских дорожек_, _тёмных коридоров с бюстами_ и _неярких афиш на невзрачных дверях_. Это Петербург _тружеников искусства_, а не его триумфаторов.
Смоленское кладбище, Охта, Ксениинская церковь – не фон, а _родовое пространство_ Ольги Александровны. Она не случайно просит похоронить себя рядом с дедом и бабкой: связь времён, связь поколений для неё важнее мимолётной славы.
**Заключение**
Рассказ Валерия Выборжанина – это не история о том, _«как не оценили великого скульптора»_. Это история о _двух правдах_: правде социального успеха (Шульминкер, Архип Алексеевич) и правде творческого существования (Ольга Александровна). Автор не расставляет акценты, не выносит приговор системе – он просто даёт нам услышать монологи душ _в последний земной день_ главной героини.
В итоге мы получаем не некролог, а философский этюд о сущности искусства. О том, что истинное творчество не нуждается в признании при жизни – оно либо живёт в пространстве мастерской (где _«дышится под классику»_), либо не живёт вовсе. И если душа художника после смерти летит не в залы музеев, а в свою захламлённую бюстами каморку – это лучшая похвала, лучший памятник и лучшая победа.
**Оценка:** 5/5 **
Рекомендация:** Этот рассказ – для медленного чтения, для тех, кто любит _петербургский текст_ русской литературы, философию искусства и тихие трагедии творческих людей. Рядом с Выборжаниным хочется поставить Юрия Казакова, Валерия Попова, Дину Рубину – авторов, чувствующих _непубличное_ в нашей жизни. Если вы ищете не сюжетные повести, а _атмосферные этюды о смысле_ – этот текст для вас.
Дмитрий Алексиевич 11.08.2025 08:26 • Заявить о нарушении
Не буду скрывать: очень, очень тронут представленным Вами и совсем неожиданно для меня анализом. И очень признателен Вам.
Валерий Выборжанин 11.08.2025 22:02 Заявить о нарушении
Валерий Выборжанин 11.08.2025 22:02 Заявить о нарушении
Добрый вечер, Валерий.
Взаимно признателен Вам за Ваше пронзительное творчество.
Дмитрий
Дмитрий Алексиевич 11.08.2025 22:11 Заявить о нарушении
Взаимно признателен Вам за Ваше пронзительное творчество.
Дмитрий
Дмитрий Алексиевич 11.08.2025 22:11 Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.