Пальто

Дутово – село большое. И аэропорт есть, и магазины, и столовая, и простая школа, и даже музыкальная, ну и клуб, разумеется, как без него. А в клубе по вечерам танцы.

Я никогда не была на танцах в деревне, да и на дискотеки в городе тоже не ходила, не хотелось почему-то. Но чем развлекаться вечером в деревне во время зимних каникул? Телевизор, накрытый большой кружевной салфеткой, дедушка разрешал включать раз в день только ради программы «Время» и фильма про войну,  а все остальное - мультфильмы или фигурное катание - он называл «чуда какой-то» и считал ерундой, которую и смотреть не стоит. Спорить с дедом было нельзя, потому что нельзя. В библиотеке взять почитать было нечего, кроме скучных выпусков «Роман-газеты». Вязать я умела, но не любила, как любое нудное занятие. Кошек и собак старики в доме не держали, а с цепным псом Вальтманом, жившим в будке, в огороде, поиграть не получилось бы даже у самого лучшего дрессировщика, потому что Вальтман был злее кобры. Так что выбор у меня был вот какой: или смотреть, как бабушка с дедушкой играют в дурака, и бабушка выигрывает, посмеиваясь, а дед, внимательно и сердито глядя в замусоленные карты через очки, замотанные на переносице кусочком пластыря, проигрывает, бормоча что-то под нос по-татарски, или идти в клуб на танцы.

Соседские девчонки готовились к походу в клуб еще засветло. Собирались дома у кого-нибудь, наряжались, сплетничали, хихикали, красились. А мне наряжаться было не во что, в деревню я взяла только необходимое, да и дома в городе никаких особых нарядов у меня не было, родители не баловали, мягко говоря. Так что не хотелось мне в клуб идти.

Но в тот вечер у деда разболелась грыжа, он лег пораньше и не стал ни в карты играть, ни телевозор смотреть, а бабушка затеяла прясть овечью шерсть, и мне стало совсем уже тошно и скучно. Бабушка почувствовала мое настроение и спросила: а ты что на танцы с девчонками не идешь? Не хочу. А что так, женихи деревенские не нравятся что ль? И бабушка хитро взглянула на меня. Я же заметила, как ты на Сережку Якубовского посматриваешь, или мне показалось? Да ну тебя, надулась я. Ну а что ж тогда, не отставала она. Да не в чем мне идти! Ты же видела мое платье с заплатками на локтях и школьное пальто с воротником из попы чебурашки.

И я стала смотреть в окно, на пустую улицу. Ничего интересного там не было: алмазно блестящие под фонарями сугробы, да медовые окна соседних домов, да звезды и столбы дыма над соседними крышами.   

Может, платье и сойдет, вздохнула я, на дискотеках яркий свет не включают, но в моем пальто только за водой к колодцу ходить или еще куда по хозяйству, а на выход оно не годится. Бабушка мне не ответила, и я замолчала.

Щелкали и гулко лопались дрова в печке, нежно тикал будильник на полочке, с пожелтевшей репродукции на беленой стене задумчиво смотрел на меня товарищ Сталин, нарисованный с курительной трубкой в руке. Пахло оладушками и жареной треской. Идти спать не хотелось, и я смотрела, как пляшет деревянное веретено в сухих бабушкиных пальцах.

Ладно, решительно вдруг сказала бабушка, подожди-ка. Положив на сундук веретено, она ушла в дедову комнату и принялась там чем-то шуршать. Что «ладно», я не поняла, но не спросила. Я пыталась придумать себе хоть какое-то развлечение, но в мысли упрямо лез полированным боком телевизор «Рекорд» на деревянных тонких ножках. Может, если включить его совсем тихонько, дед не услышит? Не услышит, так увидит, когда на улицу курить пойдет. Ну чем заняться?.. Мысли текли медленно и вязко, как прошлогоднее варенье из банки. И тут из дедовой комнаты вышла бабушка.

Лицо её светилось, и в руках она несла свое пальто. Наверно, до революции так носили хоругвь в крестный ход: высоко и торжественно.

Надо сказать, что это было не просто пальто, а ПАЛЬТО! Для бабушки оно значило очень многое. Это мне, старшекласснице, драповая тряпка с нелепыми огромными пуговицами и куцым воротничком из меха норки казалась кошмаром, а для бабушки это было нечто. Наверно, как для меня сейчас собственный спортивный самолет. В общем, Вещь с большой буквы. Которая есть только у состоявшихся в этой жизни Людей, тоже с большой буквы. Вот, сказала она, протягивая мне дорогое, надевай и сходи на танцы, только аккуратно там, чтоб вернула в целости!

Я заставила себя встать с табуретки и взять это пальто. Бог ты мой, подумала я. Бабушка едва доставала мне макушкой до уха, но в обхвате груди была как три меня. Стараясь не меняться в лице и не смотреть в бабушкины сияющие глаза, я поняла, что не смогу надеть это на себя. Во мне кипел компот из отчаяния и нежной жалости к бабушке, невозможности принять этот подарок и невозможности отказаться от него. Пауза стала неловкой. Наконец я сказала «спасибо большое, баб», взяла пропахшую корвалолом и нафталином вещь и пошла в зал, наряжаться.

Глядя на себя в зеркало шифоньера, я прикидывала – куда и какими огородами мне надо будет гулять час-полтора, чтобы никто не увидел меня в этом пальто. Дутово большое, но не настолько, чтобы неузнанной бродить по нему часами.
Бабушка поправила на мне шарфик, чмокнула в щеку, и вышла со мной на крыльцо. Я отправилась в сторону огорода. «Ты куда это?» – спросила она удивленно. В туалет хочу, буркнула я. Зайдя в деревянный шкаф с дыркой в полу, я стала смотреть на крыльцо дома через щелочку в двери туалета. Бабушка не уходила с крыльца, ждала меня. Постояв пару минут, я открыла дверь и поплелась к дороге. Бабушка любовалась мной, стоя на крыльце дома, держась за перила одной рукой. Дойдя до калитки, я услышала, как хлопнула позади меня дверь. Это бабушка зашла в сени. И я, пригнувшись, бегом вернулась к дому.

Некуда мне было идти. Впрочем, стоять больше часа под окном тоже было нельзя, и я решила отсидеться в дровяном сарае, возле огорода. Дойдя до огорода, я обнаружила, что тропка закончилась, дальше были сугробы по пояс. Увязая в снегу, тут же набившемся в сапоги, я полезла вперед и остановилась. Из кособокой будки, звеня цепью, вылез Вальтман и пошел ко мне. Фу, Вальтман, нельзя, свои! – отчаянно забормотала я, но злобный овчар исподлобья уставился на меня и молча задрал черные губы над страшными клыками, мол, это тебе сюда нельзя. Я попятилась. Очень медленно, не спуская глаз с овчарки, выбралась задом на тропинку и с обидой сказала псу: хрен тебе теперь, а не косточку из супа, гад! Гад свирепо смотрел на меня и позицию покидать не собирался. Ну и черт с тобой, подумала я, и пошла к соседской бане. Но там снегу за неделю навалило и вовсе по горло, не подобраться к ней было ни с какой стороны.

Яркая, как фонарь, луна в огромном желто-белом кольце сияла над головой. Снег в сапогах растаял, и ноги мерзли, и куцый норковый воротничок не спасал шею от январской стужи, и глаза стало щипать от слез. Может, вернуться, надеть свое школьное пальто, да и пойти на танцы, в самом деле? А бабушке сказать, что боюсь её драгоценность испачкать. Но я вспомнила, как бабушка любовалась мной, стоя на крыльце, и решила терпеть. Ничего, насмерть не замерзну. Зато бабушка будет думать, что я произвела фурор на танцах.

Я представила, как заявлюсь в клуб в этом драповом салопе цвета лежалого сена, и как на меня посмотрит Сережка Якубовский… Дааа, фурор. И я пошла в сторону дальнего колодца по пустой тропинке. Возле колодца больно стукнулась локтем о забор, когда упала, поскользнувшись на льду. Потоптавшись возле колодца, пошла было к магазину, но передумала, и села на лавочку возле дома бабки Браунихи, стоявшего на отшибе.

На улице не было ни души. Откуда-то доносился звук радиопередачи, но разобрать слова у меня не получалось. Мороз прижигал щеки, заледеневших пальцев на ногах, обутых в городские промокшие от снега сапожки, я уже не чувствовала, хотя усердно топала ногами в снег. Посидев немного, я глянула на часы - прошло всего двадцать пять минут, мало. Тоска какая. Я начала клацать зубами и решила попрыгать и побегать на месте, чтобы согреться. Но короткое и широкое пальто болталось на мне, как толстая наволочка на швабре, и от этого стало еще холоднее. И я двинулась обратно, к своему дому.

Дойдя до сарая, где зимовала корова с теленком, я в отчаянии решила отсидеться у них. Включив лампочку, я тут же ее выключила, потому что дедушка или бабушка, выйдя по нужде в туалет, сразу увидели бы, что в катухе (так они называли сарай с коровами) кто-то есть. Придется сидеть в темноте.

В темноте было холодно, шумно вздыхала корова, и оглушительно пахло навозом. Почуяв меня, теленок забеспокоился, и корова громко замычала. Я испугалась, что дедушка выйдет на шум и попыталась нашарить клок сена, чтобы заткнуть корове рот. Мою вытянутую в темноте руку лизнул теленок, и корова снова замычала. Я затопталась в тесной загородке и вляпалась во что-то скользкое, в навоз, наверно. Вот наказание! Как теперь бабушке объяснить этот навоз на подошве сапога, не лето ведь, коров на улицу никто не выгоняет! Чертыхаясь, я выбралась из катуха и принялась снегом оттирать навоз. Оттерла как смогла чисто, но руки закоченели вконец, я даже пальцев не чувствовала.   

А в избе сейчас на плите томятся щи, выпуская из-под крышечки вкусный мясной запах. И тепло. А в клубе играет «Ласковый май» и девчонки, обмирая, но не показывая виду, что обмирают, ждут от парней приглашения на медленный танец, и душно там, и тепло. А если бы я сейчас была дома, в Ухте, взяла бы недочитанный сборник «Иностранная фантастика», забралась бы под одеяло и, включив лампу, стала бы читать, уйдя с головой в туда, в незнамо-куда, не вылезая из-под теплого одеяла.

Перебивая мысли, мои зубы лязгали так, что казалось – челюсть на челюсть не попадает. Усевшись прямо в сугроб, я стащила один сапог с ноги и попыталась отогреть пальцы на ноге руками, но получилось плохо, потому что руки тоже замерзли. Нога болела от холода, другая нога в сыром сапоге болела еще сильнее, шарфик сбился, и все было плохо. Натянув ледяной сапог на несчастную свою ногу, я опять посмотрела на часы: прошло пятьдесят минут с того момента, как за бабушкой закрылась входная дверь.

Всё, поняла я, не могу больше. Кончились мои танцы. И пошла домой.

Потопав в сенях, я открыла скрипучую входную дверь и ввалилась в прихожую, вся в морозном облаке. Что, ты уже? - спросила бабушка, выйдя из зала. Едва шевеля синими от холода губами, я ответила, что Якубовского в клубе не было, а без него скучно. Ну, это ладно, завтра увидитесь, сказала бабушка, бережно снимая с моих плеч пальто. Встряхнула его, осмотрела придирчиво и понесла в дедову комнату, прятать в шкаф. Я содрала с ног промороженные сапоги, поставила их рядом с печкой, натянула кусачие шерстяные носки и села на сундук рядом со столом. Замерзшие пальцы на ногах и руках болели нещадно, словно их разрывало изнутри то ли льдом, то ли пламенем. Ничего, сейчас пройдет, думала я. Печь-голландка уже не трещала дровами и не булькала супом, а так, дышала тихонько теплом. Хорошо. И не надо нигде ни от кого прятаться. Можно даже в дурака сыграть с бабушкой ради разнообразия. Я вздыхала и улыбалась, поглаживая отогревающиеся руки и любуясь кружевами инея на окнах. Бабушка дала мне кружку чая с медом и блюдце с оладушками, и заглянула ласково в глаза – не хочу ли я еще чего? Баб, сказала я, жуя оладушек, спасибо за пальто, ты меня выручила. А то я не была молодой, ответила она, мне б такое пальто сорок лет назад, я б королева была!

И она посмотрела куда-то над моей головой, видя что-то свое, давнее. Потом она стала рассказывать, как их с братом везли в телеге куда-то в тайгу, как умирали в дороге от голода и холода один за другим родственники, как жили они сперва в землянке, потом барак на четыре семьи построили, в колхозе работали за трудодни…

Мне было все равно тогда, честное слово. Я почти ничего не понимала из того, что она говорила, чем болела, возвращаясь в далекую свою страшную молодость. Я просто была рада, что пытка холодом и «пальтом» закончилась, и что бабушка очень мной и собой довольна, и товарищ Сталин в строгом френче одобрительно смотрит на меня со стены.


2013