Повезло - не повезло

В детстве я никогда не мечтала найти на дороге кошелек. И наверно именно поэтому часто находила деньги. Без кошелька. Копеечки, пятаки, а бывало и бумажные попадались. Обычно я тратила монетки на газировку или мороженое, или покупала календарики и жвачку, а бумажные рубли отдавала родителям. Подруги мне завидовали. Но после одного случая я поняла, что везение – штука очень относительная. Иногда лучше бы его и вовсе не было.

Летние каникулы перед третьим классом заканчивались, до школы было дней десять, и девать нас с младшим братом Сережкой родителям было некуда, а одних дома оставлять опасно: мало ли что натворим. И приехала к нам на это время погостить бабушка из города Иваново, мамина мама.

Полина Ивановна была очень строгая, с ней не шути. Я её и бабушкой-то называла через раз: то бабушка, а то Полина Ивановна. Она всю жизнь работала в детском саду воспитателем, и нервная система у неё была расшатана напрочь. Такими «засранками» как я, например. Волнуясь (а волновалась она часто и от души), Полина Ивановна закатывала зрачки под брови, так что становились видны над нижними веками белки глаз, мелко трясла головой и говорила что-то очень быстро, сварливо и укоризненно. Молча наблюдая за её лицом, я даже не понимала иногда – что она такое говорит, мне было страшно. Поэтому, едва дождавшись, когда выговор с нервным тиком закончится, я старалась быстренько куда-нибудь слинять. Упаси боже расстроить Полину Ивановну еще раз!

В тот злополучный день я сначала гуляла, потом сидела в читальном зале библиотеки в Доме пионеров, потом опять гуляла, потом пошла в гости к подруге, но ее дома не оказалось, потом опять гуляла, и наконец поняла, что если сейчас же не вернусь домой и не поем, то умру от голода. Дома Полина Ивановна, конечно, но есть-то хочется. И я побрела через парк, вороша сапогами мягкие разноцветные листья на асфальтовой дорожке и внимательно глядя по ноги: а вдруг двадцать копеек найду? Пирожок тогда куплю, и не надо будет идти домой. На улице дождусь, пока родители с работы вернутся. И конечно, ни одной монетки мне не попалось. Так всегда бывает, когда очень-очень чего-то хочешь прямо сейчас.

Полина Ивановна выдала мне тарелку гречневой каши с тушенкой, налила горького чаю и сказала, что хлеба и сахара в доме не осталось, надо в магазин сбегать. Надо, так надо, обрадовалась я. Лишь бы дома не сидеть.

Дала она мне целых двадцать пять рублей, большие деньги по тем временам. Кроме сахара и хлеба велено мне было купить макароны, пачку какао, десяток яиц и что-то еще, не помню уже. И строго-настрого приказано: всю сдачу домой, никаких пирожных или жвачек, проверю! Я расстроилась. Вообще-то, когда папа отправлял меня в магазин, то всегда разрешал мне купить коржик за десять копеек или жвачку. Это если не надо было в очередях стоять. А если надо было часами стоять в очереди за курицей или сметаной, или за мандаринами, то полагалось мне целых двадцать две копейки, на пирожное «корзиночка».

Но расстраивалась я недолго, ровно пока одевалась. И вот уже я выскочила за дверь, услышав вслед: «Ворон там по дороге не считай, да в лужи не лезь!». Я сбежала вниз по лестнице, беззвучно огрызнувшись: сама знаю!

Но скажите мне честно, как можно нормальному человеку не залезть в лужу, если у него на ногах новые резиновые сапоги? Зачем тогда вообще нужны лужи с сапогами? Естественно, по дороге в магазин я не пропустила ни одной лужи. Только одну, самую глубокую, я не смогла перейти вброд, потому что уже в двух шагах от ее берега вода добралась почти до верха моих сапог. Буквально полсантиметра оставалось до момента, когда мутная жижа хлынет внутрь, и я, медленно пятясь, чтобы не поднять волну, выбралась из самой лучшей лужи всего-то минут за пять. Дорога в магазин шла мимо парка, где среди верхушек тополей черными клубками застряли вороньи гнезда. Задрав голову, я хотела посчитать ворон, но ни одной не увидела. Пусто там было и тихо.

Конец августа на севере вообще какой-то тихий, пустой и тревожный. Ветер колышет седые мочалочки на стеблях иван-чая, теребит огромные жестяные листья тополей, и солнце вроде проглядывает через рваные низкие тучи, но как-то наспех, не грея. Словно человек, который обнимается на вокзале с провожающими, а сам то на часы взгляд бросит, то на чемоданы: когда уже в вагон заходить надо?

Тут я опять вспомнила Полину Ивановну. Как она, тряся резиновыми бигуди на голове, отчитывала меня: «Ты же девочка! А такая неряха! У тебя в карманах грязь!» Нет, я – ряха, подумала я, и нет у меня никакой грязи. Впрочем, проверить карманы не мешает. И я принялась на ощупь наводить там порядок.

Это что, колючее? Косточка от куриной ножки, для собаки какой-нибудь. Это? Высохший рыбий хвостик, для кошки. Нельзя выкидывать. Вдруг встречу по дороге какую животину и что я буду делать без косточки и хвостика? Приличные люди без подарков не знакомятся. Так, дальше. Бумажка. Фантик наверно. Ерунда, еще найду. Вот она грязь, попалась! Я, не глядя, крепко скомкала бумажку и выкинула ее. Так, это.. А! Кусок смолы, отколупанный от черной бочки на стройке соседнего дома. Это тоже нужное. Кусок хлебной корочки, голубям покрошить. Пуговица, маме надо отдать, чтобы пришила. Копеечка. И все, больше ничего нет. В общем, вы как хотите, Полина Ивановна, а кроме одинокого фантика, я никакой грязи в карманах не нашла. Детям сумочек на ремешке через плечо не полагается, и куда мне девать все эти нужные вещи? В карманы, конечно.

Так, проводя ревизию, я неспешно добралась до магазина. Не пересчитав ворон, ничем не испачкавшись и не утонув в луже. И вот, отстояв небольшую очередь в кассу, довольная собой, я приготовилась расплатиться с кассиршей.

Но денег у меня не было. Ни в руках, ни в карманах. Ни даже в резиновый сапог они случайно не упали.

Вместо двадцати пяти рублей выдала я кассирше рёв с соплями, и у меня забрали продукты, и отправили из магазина вон. Покупатели смотрели на меня, как рыбы из аквариума. Кто-то у кого-то что-то неслышно спросил, кто-то равнодушно и тихо ответил. Перед лицом у меня всё плыло и мутно ехало в разные стороны. Двадцать пять рублей! Которые дала мне сама Полина Ивановна! Господи…

Фантик, вдруг вспомнила я и похолодела. Так вот что за фантик лежит сейчас на дне одной из луж.

Бога нет, думала я, заплетающимися шагами бредя домой. Если бы он был, то он не смог бы так со мной поступить! И тут я вспомнила другую свою бабушку, папину маму, ласковую мою Прасковью Ильиничну из села Дутово. Как она учила меня молитве «Отче наш», а я не хотела учиться, и говорила она, что боженька очень добрый, ты попроси от всего сердца, а он и поможет. Тонкие морщины паутинками разбегались от её серых глаз к щекам, к сухим и теплым губам её, всегда готовым беззубо улыбнуться и поцеловать мою щеку или лоб.

Я шла к Полине Ивановне, и ревела басом: «Бааабушкааа!» Это я молилась, но почему-то вместо бога сияло перед моими глазами сквозь слезы лицо Прасковьи Ильиничны, бабы Паши. «Она ведь меня даже не съест, эта баба-яга», мучилась я, воображая истерично трясущуюся голову Полины Ивановны, «она… она…!» Я не знала, что она со мной сделает, и обмирала от предстоящего мне ужаса. Ужас ожидания ужаса, вот что это было.

Я сама себя наказывала в воображении вместо Полины Ивановны и ругала мысленно, и горе моё было неописуемо. Особо сердобольные прохожие спрашивали – кто обидел? Лучше бы не спрашивали: отчаяние мое набирало такие децибелы, что сердобольные шарахались.

Всю дорогу я завывала и представляла сцены расправы надо мной, но брела домой, не забывая пинать опавшие листья. Так, по привычке, машинально. И вдруг вылетел из-под моей ноги среди прочих листьев один лист какой-то не такой. Я вздохнула, утерла глаза рукавом куртки, чтобы лучше разглядеть находку, и наклонилась.

Пятьдесят рублей одной бумажкой.

Бегом вернувшись в магазин, я расплатилась за продукты, получила сдачу и зажала её в кулаке так крепко, что даже пальцы свело, и разжала кулак только дома, отдав все деньги Полине Ивановне. К моему удивлению, она положила деньги на стол, не считая, и принялась выкладывать продукты из сумки. Я сказала: бабушка, а я твои деньги потеряла, а потом пятьдесят рублей на дороге нашла.

Полина Ивановна пересчитала сдачу. Получилось, что это сдача с пятидесяти рублей, как я и сказала. Бабушка села на табуретку и потребовала, чтобы я все честно выложила, как есть, без вранья. Я повторила свой рассказ, но про лужу и ворон умолчала, это было не важно. Бабушка явно не знала, что делать. Я видела, что она мне не верит, и не понимала – почему? Вот же она, сдача, лежит на столе, вся до копейки.

Наконец, Полина Ивановна решила: надо идти в магазин, потребовать «снять кассу и пересчитать выручку». А то завтра к нам с участковым придут. И, забрав со стола разноцветные купюры и мелочь, сложив все принесенные мной продукты в сумку, Полина Ивановна потащила меня и сумку с покупками обратно в магазин.

В магазине меня поставили перед кассой и заставили еще раз изложить все по порядку. Я изложила. И опять мне не поверили. Позвали заведующую магазином, покупателей попросили выйти, на входную дверь повесили табличку «Учет», заперлись и стали считать деньги, лежавшие в лоточках кассы, и крутить бумажный рулончик с чеками. Продолжалось это долго, я устала стоять. Но вдруг, когда выяснилось, что в кассе никакой недостачи нет, тетка-уборщица в грязном халате, с красными щеками под пегой паклей волос, воскликнула: «Да она наверно деньги у кого-то из кармана вытащила!»

И все уставились на меня.

Я молчала, глядя на теткины воспаленные щеки, и не могла даже придумать, что сказать. Как можно оправдываться, если ты не виноват? Помотав головой из стороны в сторону, я буркнула, что никого не трогала. Мне было очень стыдно почему-то. Как в кошмарном сне, когда оказывается, что стоишь на празднике среди нарядных людей в одних трусах, а то и вовсе без трусов, и не знаешь куда деваться, и чем все закончится.         

Тетка принялась громко совестить меня, требовала, чтобы я призналась по-хорошему, грозила вызвать милицию и родителей, сообщить в школу! Слезы брызнули из моих глаз, как из душевой лейки, но я продолжала молчать. Толстуха кипела негодованием, уперев кулаки в необъятные свои бока, и уже стыдила Полину Ивановну за то, что «воспитали воровку». И тут вдруг молодая кассирша, перебив эту тетку, громко сказала: «А ведь полтинник-то и правда был мокрый и грязный, я еще удивилась, когда девочка мне его дала. Вот, смотрите, и засохший след от сапога на нем остался!» - и протянула ту самую купюру заведующей. Та посмотрела зачем-то ее на свет, понюхала и сказала нерешительно, что да, может, действительно так все и было, как ребенок говорит.

Стало тихо. И тут, к ужасу своему, я отчетливо поняла, что злобная толстуха-уборщица права! Деньги действительно были не мои. И какая-то девочка стоит сейчас навытяжку перед своими родителями, и плачет, и ожидает её всё то, что ожидало бы дома меня, если бы я не нашла на дороге её, девочкины деньги! И поделать с этим ничего было нельзя. Ни вернуть пятьдесят рублей неизвестной девочке, ни найти мои потерянные двадцать пять рублей. И я сделала единственное, что могла: от бессильной тоски и отчаяния опять заревела во весь голос…

Домой бабушка шла быстро и молча, крепко держа мою ладошку в одной руке и сумку с провизией в другой. Родители, увидев мое зареванное лицо и сжатые в нитку губы Полины Ивановны, устроили мне допрос, но я была так измучена, что ответила - пусть бабушка расскажет, и ушла в свою комнату.

Голова моя гудела и горела, ноги противно ослабли, и я, быстро содрав с себя одежду и бросив ее на пол, залезла под одеяло с головой. Опухшие глаза сами собой закрылись и я, проваливаясь в сон, успела услышать, как папа радостно предложил купить мне велосипед, а мама сердито сказала, что «у тебя зимние ботинки каши просят, а мне сумка и перчатки новые нужны», а потом я уже ничего не слышала.

На следующее утро выяснилось, что у меня температура под сорок, и приходила из поликлиники тетя-врач, и целую неделю потом кормили меня разными таблетками и поили клюквенным морсом. И, свернувшись под одеялом калачиком, в перерывах между бесконечными полуобморочными снами, я часто думала о девочке, потерявшей пятьдесят рублей. Или о мальчике. Или о старушке.

Выздоровев, я пошла в школу. Строгая Полина Ивановна уехала наконец в свое Иваново, и вся эта жуткая история стала бледнеть и забываться, у нас других забот хватало.

Весной, рядом с грязным, оплывающим на солнце сугробом возле пивного ларька, я опять нашла деньги. Три рубля, сложенные вчетверо. Но, постояв над бумажкой несколько секунд, даже не вынув рук из карманов, я пошла дальше.

И с тех пор все. Как отрезало. Никаких денег на дороге я больше в своей жизни ни разу не находила.

И слава богу.



2016