Человек без паспорта

(маленькая повесть)
   
   МАСЁЛ

Иногда мне кажется, что его вовсе не было в природе. Что он никогда не надоедал мне витиеватыми рассказами из своей богатой поворотами жизни. Что я прочёл о нём в забавной книжке. Что он сам был героем какого-то рассказа или даже романа, написанного Гоголем в соавторстве с Чеховым и Булгаковым, а затем отредактированного Ильфом и Петровым.

Он щедро пересыпал свою речь цитатами из светских книг и советских комедий. Болтал он преимущественно в то время, когда от него ждали дел. А если наседали, ловко ускользал, перекладывая свою работу на другого. Когда его ловили за руку на месте преступления, он молниеносно переходил в наступление – выставлял виноватым того, кого обокрал или облапошил.

Словом, был он ещё тем… прототипом.

Впрочем, почему «был»? Может быть, ещё и есть где-то в параллельном пространстве, в которое ушёл после пяти с половиной лет жизни в приходском домике.

Паспорт он давно потерял и не особенно печалился по этому поводу. Уж не избавился ли он от документов нарочно, чтобы никто его не заставил трудиться и выплачивать алименты? Три дочери в трёх оставленных им семьях росли без отца. За пять с половиной лет он вспомнил о детях не более двух раз. И то, только чтобы развлечь собеседников весёлой историей о беспробудном праздновании дня своего отцовства.
 
Как у всех людей, у него были фамилия, имя и отчество. Однако все вокруг, включая и самого героя этой печальной повести, называли его Маслом. В такое прозвище  трансформировалась его фамилия. Прозвище прилипло крепко-накрепко, заменив все прочие личные данные.

    БАЯН ДЛЯ «ЧИЖА»

Впервые наши пути с Маслом пересеклись в Старом Осколе в середине девяностых. Тогда он ещё производил впечатление добропорядочного семьянина. Жил с первой женой и первым ребёнком в кирпичной пятиэтажке без лифта на одном из верхних этажей. Ему ещё не лень было регулярно спускаться по этим лестничным пролётам на  работу. Не давали Маслу расслабляться и родственники супруги. Тесть строил дом в дачном обществе на берегу реки и привлекал к трудам зятя.

Свой вклад в строительство дачного домика тестя, Масёл, как я теперь понимаю, значительно преувеличивал. Но в том, что он протоптал дорожку от стройки до ближайшего сельмага, я не сомневаюсь.

Масёл лет на пять раньше меня появился в этот мир. Глядел на него сквозь стёкла очков, автоматически повышающих уважение к их носителю. Имел знакомства в постсоветской рок-тусовке. Шапочные. Завёл он их, ещё проживая в Харькове.
 
Как-то с похмелья Масёл «загнал» пылившийся на антресолях баян (или аккордеон – я их всё время путаю) местному музыканту Серёге Чигракову. Серёга растянул меха «волшебного» инструмента и вскоре прославился на всё СНГ. Песни популярной рок-группы «ЧИЖ и Ко» зазвучали из каждого утюга. Серёга загордился и перестал узнавать Масла.

Ещё Масёл знал лидера группы «ДДТ»… С другой стороны, а кто его не знал в то время? Но не всякий мог похвастаться, что набравшись наглости, тусовался после концерта с музыкантами этого коллектива. Масёл мог. Кроме того, харизматичный лидер «ДДТ» даже отпустил какой-то комплимент. Правда, не в адрес Масла, а в адрес его жены. Но муж комплимент присвоил себе, как присваивают награды своих питомцев собаководы.

Мы, доморощенные рокеры провинциального разлива, слушали Масла, разинув рты.

    ЧУДИКИ ИЗ «ВЕЧЁРКИ»

Сейчас напрягусь и постараюсь вспомнить точно год нашего знакомства с Маслом… Напрягся… 1997-ой! Самое начало лета.

Нельзя сказать, что я в тот период был совсем юным. Всё-таки за спиной остались институт и армия. В определённых кругах меня даже величали по имени-отчеству. Два года я преподавал в художественно-эстетической гимназии экзотический предмет «Основы театрального искусства». Но именно в 1997 году мне сделали предложение, от которого я не смог отказаться – в период летних каникул переманили из педколлектива в редакцию городской газеты.

Газета (она называлась «Вечерний Оскол») проявляла нездоровый интерес ко всякого рода отклонениям. Для очерков о странных людях выпускающий редактор «Вечёрки» Антонина Афанасьевна Машнина не жалела места на газетных полосах. Газета держалась на плаву за счёт рекламных материалов, явных или скрытых (имиджевых).

Но редакторша в исключительных случаях могла подвинуть и их, чтобы читатель имел удовольствие познакомиться с очередным чудиком или чудачкой. Иногда Антонине Афанасьевне удавалось убить двух зайцев: раскрутить чудика на рекламу. К примеру, взять интервью у единственного в нашей провинции сексопатолога Марандыкина и заключить с ним от имени редакции коммерческий договор.

Обычно после чрезмерно фривольных публикаций, вызывавших возмущение общественности, выпускающий редактор получала нагоняй от главного редактора Надежды Петровны Кравченко. Провинившаяся Антонина Афанасьевна смиренно заглаживала свою вину серией публикаций подчёркнуто пристойного содержания. (Их написание порой доверяли мне. Особенно, после моего поступления на заочное отделение Православного Свято-Тихоновского университета).

Но за серией материалов, продвигающих традиционные ценности, разрывалась новая аморальная бомба.

Так и жили. Три с половиной года. Больше я такой жизни не смог выдержать.

Стоит заметить, что первое заявление об уходе было написано мной уже через несколько месяцев после принятия в штат редакции. Ту бумажку порвала Надежда Петровна и убедила меня остаться, в приватной беседе пообещав подкорректировать концепцию «Вечёрки». Обещание она не сдержала, так как постоянно отвлекалась на хлопоты по выпуску газеты «Зори» - главного издания нашего лилипутского медиахолдинга. Выпускающая редакторша «Вечернего Оскола» зачастую приносила вёрстку газеты в последний момент перед отправкой в типографию, когда в номер уже было невозможно внести существенных изменений. 

«Зори» тогда выходили три раза в неделю и обязаны были держать руку на пульсе всех официальных новостей. А еженедельная «Вечёрка» была избалованной дочкой «Зорь». В неё сливали всю информацию, которая не вписывалась в формат официоза. Ей позволялось из новостной ленты выковыривать изюм и добавлять в информационные блюда перчик. Первую полосу «Вечернего Оскола» почти целиком  занимала одна рубрика «Ходят слухи». Встречались там и такие слухи, от которых краснели ухи.

Последнее моё заявление об уходе из «Вечернего Оскола» Надежда Петровна подписала в декабре 2000 года, предложив мне самому стать выпускающим редактором нового еженедельника, издание которого наш «холдинг» затевал совместно с многообещающей агропромышленной корпорацией. Так я, сам того не чая, пошёл на повышение.

    КАК МЫ ПОПАЛИ НА "КарТус"

Но вернёмся в конец XX века, в дни нашего знакомства с Маслом. Насколько я помню, он не стал героем «Вечернего Оскола». Во-первых, тогда Саша (это подлинное имя Масла) был не настолько асоциальным, чтобы завоевать сердце выпускающего редактора «Вечёрки». А во-вторых, он не нуждался в рекламе. Тем более платной.
 
Первоначально Масёл привлёк моё внимание как владелец редкой в наших краях двенадцатиструнной гитары. Самые затёртые аккорды, взятые на таком инструменте, звучали насыщенно и необычно. Двенадцатиструнку я раньше видел только на фото в журнале в руках у Башлачёва. Башлачёву и была посвящена  моя первая заметка, которую я принёс в редакцию «Зорь» в мае 1997 года, надеясь, что она увидит свет ко дню рождения рок-поэта. Пришёл в «Зори», а оказался со своей рукописью в «Вечёрке». Точнее, в кабинете Антонины Афанасьевны, где перманентно чаёвничали разнообразные колоритные личности. Как пишущие, так и те, о которых писала газета.

Там я познакомился с Александром Коротенко, который неплохо играл на гитаре и мог на слух подобрать мелодию. Я напел ему пару своих стихотворений. И через несколько дней новоиспечённый музыкальный коллектив с крикливым названием «Раздвоение личности» уже вознамерился принять участие в фестивале «КарТус-97». Фестиваль организовал на сцене Дворца Культуры «Комсомолец» бессменный руководитель прославленного ансамбля «Карагод» Владимир Протопопов.

Меня Владимир Константинович тогда не знал, а Сашу Коротенко, который нередко ошивался во Дворце Культуры, почему-то не воспринимал серьёзно. Эти два обстоятельства заставили отца-организатора насторожиться, когда мы попросились на фестиваль. Протопопов намеревался нам вежливо отказать. И мы с Коротэнычем уже готовились включить заднюю скорость.

Но тут в дело вмешался Борис Гребёнкин – актёр, режиссёр и мотор. Человек шебутной и бескомпромиссный. Он холерично обрушил на Протопопова весь арсенал манипулятивных приёмов:

«Ты меня уважаешь? А у меня день рождения скоро. Слушай, сделай мне подарок! Пусть ребята выступят. Они из моего театра».

Это была сущая правда. Больше года я принимал участие в тех проектах, которые затевал Борис Алексеевич в Городском Доме Культуры. Мало того, он договорился с дирекцией, чтобы мне дали полставки руководителя кукольного театра, обязуясь сам позаботиться об отчётности. Я и раньше-то ходил по вечерам в любительский театр, как на работу. А теперь я там работал: исполнял роли в постановках в диапазоне от Зайчика до Мефистофеля; «сидел на звуке», выбегая на сцену для подтанцовок; разруливал конфликты, которые периодически возникали между импульсивным режиссёром и обиженными актёрами; сочинял инсценировки и стихи для песен. Но дебютировать в роли рок-исполнителя мне доводилось впервые.

Гребёнкин оказался хорошим толкачём-продюсером. Протопопов, отказав самопровозглашённому дуэту «Раздвоение личности», согласился прослушать артистов легального театра-студии «Облако». Правда, только одну песню. А у нас в репертуаре их и было-то полторы. (Тем, кто заявился на фестиваль раньше, Владимир Константинович разрешил отколоть по два номера).

- Ну, показывайте, что у вас.

У нас была драматическая композиция в стиле фолк-рок о павшем в бою древнерусском воине, которого позабыли и сыновья, и супруга. Над его могилой «ворковали вороны» - птицы тревоги и скорби. Его душа рвалась к родным. Однако он, в  конце концов, смирялся со своей участью и понимал, что близкие люди живут уже своей жизнью, а он земной путь завершил.

Позднее, на другом фестивале бард-филолог из жюри, временно вернувшийся в Россию из Израиля, глубокомысленно изрёк, что воркуют голуби, а не вороны. Так ведь, если бы вороны вдруг не заворковали, то и песни никакой не было.

Признаюсь, несмотря на внушительный список сыгранных ролей, я изрядно мандражировал перед выступлением на «КарТусе». Коротенко, напротив, терзал гитару с невозмутимостью плотника, орудующего рубанком. К нашему дуэту в процессе репетиций незаметно прибавился мой одноклассник и старый друг Виталик Писаренко. Он обогащал звучание разнообразными погремушками. Для своего выступления театр-студия «Облако» позаимствовала у ансамбля песни и пляски «Завалинка» концертный бубен. Свой вклад в создание завораживающей атмосферы внёс и светооператор Дворца Культуры. Мы худые и лохматые в приглушённом свете прожекторов походили на чёрных птиц, приземлившихся на сцену. С последними аккордами «птицы» вспорхнули и  были сбиты тёплой волной ободряющих аплодисментов.

Через несколько дней после запоминающегося дебюта наш коллектив разросся и в день рождения Пушкина стал гвоздём гала-концерта, которым в ГДК студия «Облако» закрыла очередной театральный сезон.

Однако, моя жизнь в искусстве и журналистике – это отдельная история. Тут я её касаюсь постольку, поскольку она касается жизни Масла.

Не помню, когда именно мы позаимствовали у него для своих выступлений двенадцатиструнную гитару. Летом ли с Коротенко или зимой, когда к нам присоединился Сергей Соколов и группа, ещё оставаясь частью театра-студии «Облако», стала называться «Мистическим путешествием»?

Помню, что одну из репетиций-посиделок мы проводили на квартире Масла в прокуренной хозяином кухне. На столе были какие-то горячительные напитки, которым я предпочитал остывающий чай. Пьющие закусывали хлебом и, кажется, шпротами. Шпроты постепенно перекочевывали из сегмента дефицитных товаров в разряд повседневных.

Засиделись допоздна. Пели от души, не микшируя звук и нервируя соседей. Разошлись после повторной угрозы вызвать милицию.

    ВЕЧЕРНИЙ ГОСТЬ

Следующая серия памятных встреч с Маслом случилась через пару-тройку лет уже на моей квартире. Я жил с родителями. Вечерами, если не пропадал на репетициях и квартирниках, писал тексты для газеты или будущих песен. Тут уж как выйдет. Порыв вдохновения могли угасить спешные редакционные задания.

В это золотое вечернее время в дверь мог позвонить Масёл. Он уже расстался с первой женой и утешался общением с одним юным созданием, с которым и приходил ко мне в морозный день погреться.  Масёл хвастался, что занимается отделкой помещений в одном из городских вузов. Юное создание там училось или только собиралось поступать. Со стабильной работой Саша распрощался. По собственному желанию или по статье – мне неведомо.

Масёл величал меня исключительно Михалычем и всячески превозносил в глазах своей спутницы, тем самым повышая собственный статус. Вот, мол, я какого человека знаю, и он меня уважает. Заворожённая спутница моргала глазами и краснела. Я тяжело вздыхал и невербально сигналил, что утопаю в делах. Болтающий Масёл не считывал сигналов.

Изрядно изнурив меня пустыми разговорами, он вспоминал, что зашёл по делу, и просил одолжить ему на «хлеб и зрелища» определённую сумму. Я облегчённо откупался, прекрасно понимая, что передо мною не тот человек, который имеет привычку отдавать долги. В знак благодарности Масёл мог задержаться ещё на полчаса у дверей, одарив меня уже слышанной не раз историей или старым анекдотом.
После ухода гостей продолжить работу над текстами удавалось не всегда.

    ДОМ, СТАВШИЙ МУЗЕЕМ

Очередной раз Масёл появился на моём горизонте в 2003 году. Всё лето с группой энтузиастов-подвижников мы восстанавливали в центре Старого Оскола заброшенный дом, в котором вначале 1930-х годов квартировал архиерей-мученик.

Позднее этот дом стал домом-музеем священномученика Онуфрия (Гагалюка). А тогда возникла угроза его сноса. Здание, построенное фармацевтом Николаем Ивановичем Давыдовым ещё в царские времена, к началу XXI века обветшало. В цокольном этаже прогнулись потолки и своим видом выражали желание обрушиться. От линии электропередач дом отрезали. Газ не подвели. Две печки (внизу и вверху) при попытке прогреть отсыревшее помещение беспощадно дымили, поэтому своих мы узнавали по характерному запаху. Запаху старой жизни. Ведь нижней печью, слегка подмазанной и подлатанной, всё равно приходилось пользоваться. Надо же было на чём-то готовить пищу и кипятить чай для трудящихся. Чай пили часто.

После смерти Александры Никитичны, вдовы Николая Ивановича Давыдова, дом перешёл в наследство к её племяннице Вере Александровне Степановой. Благочестивая чета Давыдовых, осмелившаяся весной 1930 года приютить гонимого властями епископа, своих детей не имела. Их нерастраченная родительская любовь изливалась на Верочку, росшую без отца. Цепкая память Верочки сохранила для нас много ценных сведений о жизни священномученика Онуфрия в Старом Осколе.

Родилась Вера Александровна в далёком 1918 году, но и в преклонном возрасте не потеряла ясности мышления. Когда я встречался с нею в Москве в её крохотной однокомнатной квартирке в районе станции метро Петровско-Разумовская, свидетельница века разменяла уже девятый десяток. Однако нить разговора держала крепче, чем её молодой собеседник. То есть я.

Дом в Старом Осколе был для Веры Александровны летней дачей. А круглый год в нём проживали по-монашески настроенные лица женского пола, лично знавшие владыку Онуфрия или просто бережно хранившие память о нём. После хрущёвских гонений в «вегетарианские» брежневские времена тут выпекались просфоры для четырёх уцелевших старооскольских храмов. При генеральной уборке я нашёл блокнотик, в который матушки записали число просфор, выпеченных к празднику Благовещения Пресвятой Богородицы в 1973 году. Нашёл и очень обрадовался находке. Ведь я родился в тот день и в тот год. Запись документально подтверждала, что вера ещё теплилась в наших краях. Пеклись просфоры, совершались богослужения, храмы наполнялись молящимися.

Монахиня Фомаида была последней насельницей будущего дома-музея. Она почила уже в 1990-е годы и удостоилась чести быть погребённой у стен Крестовоздвиженского храма в Ямской слободе. Протоиерей Александр Богута, настоятель ямской церкви, всегда любил старых церковных бабушек и оказывал им всяческое внимание. Некоторые из них по приглашению отца Александра даже переселялись на излёте жизни в приходской дом, чтобы быть ближе к Святым Дарам.

Муж Веры Александровны погиб в годы Великой Отечественной войны. На склоне лет, потеряв единственного сына Вячеслава, она приняла решение подарить свой старооскольский дом Белгородской епархии с тем условием, что здесь всегда будет почитаться память священномученика Онуфрия. Пока духовенство принимало решение о статусе подарка, за дело взялись миряне.

Трудно переоценить тот вклад, который внёс в восстановление дома Юрий Коненко, крановщик башенного крана и алтарник Ильинского храма. Он протоптал сюда дорожку ещё в те времена, когда в домике проживала матушка Фомаида, и пережил несколько волн волонтёров, сохранив верность начатому делу. А ещё были в первом призыве Зоя, Лида, Мария, Наталья, Надежда, семья Инютиных…. Всех уже не перечислишь.

Но предыстория дома-музея святого архиерея – тема, требующая отдельного рассказа. Верю, когда-нибудь кем-нибудь он напишется. Только едва ли в нём будет уместно вспомнить о «подвигах» Масла. Поэтому вспомним о них здесь.

    НЕПРИКАЯННЫЙ

Масёл в то лето был похож на айсберг в океане: от одной женщины он уже отчалил, к другой ещё не пристал. Работодатели за ним тоже не гонялись. У Масла появилась масса свободного времени и потребность в жилплощади. Вот и оказался «айсберг» в нашей акватории, где его кормили, поили и позволили коротать тёплые летние ночи.
Не исключаю, что в хитросплетениях желаний Масла при тщательном анализе отыскался бы и бескорыстный порыв принести пользу общему делу. Но естество брало своё.

Масёл тайком подкатывал с предложениями дружбы и взаимовыручки к женщинам, дежурившим на кухне. Даже к той, которая через несколько недель стала моей супругой. Благо, я об этом узнал уже на втором десятке совместной жизни. Иначе сюжет нашего повествования обогатился бы мелодраматическими изгибами. А то и батальными сценами)))

Каким бы ценным работником был Масёл на производстве, если бы производить надо было только впечатление! Но напарник из него получался никудышний. Это я заявляю авторитетно.

Мы с Маслом ставили новый забор взамен сгнившего и чинили окошки, разбитые асоциальными элементами. Элементы проникали в дом в поисках еды и тепла, а также вещей, которые можно сдать в скупку цветмета. Через разбитое окно, вероятно, покинул дом и самовар, из которого пил чай ещё владыка Онуфрий.

Я впервые работал с главным героем нашего повествования в одной упряжке и сразу же отметил одну особенность. Масёл основательно готовится к самой простой работе, будь то покраска рамы или подметание пола. Он оооочень долго запрягает, но и едет неспешно. А чтобы рабочий процесс, в котором участвует Масёл, замер, довольно было мелочи: полёта мухи за ухом, падения гнилого яблока с дерева или едва слышного гудка тепловоза, долетевшего со стороны железнодорожного депо. Всё!!! Веник прятался в угол, молоток замирал в воздухе, а Масёл шёл курить и говорить.
Лень ли это банальная или заморская прокрастинация – кто ж тут разберёт.

    С КЕМ НЕСКУЧНО В ТЮРЕМНОЙ КАМЕРЕ

Слово «волонтёр» ещё не вошло в обиход. А слово «доброволец» уже ушло в прошлое. Поэтому энтузиасты, принимавшие участие в восстановлении будущего дома-музея, не имели одного общего объединяющего их слова. Они объединялись ради дела. Поодиночке и малыми группами в своё свободное время они приходили на улицу Пролетарскую, чтобы внести свою лепту во что-то важное. Во что именно? На этот вопрос ответил бы не каждый. Некоторые-то впервые узнавали о священномученике Онуфрии, только открыв калитку во двор дома №47. Узнавали, чтобы уже не забыть никогда. Кто-то и до участия в восстановлении дома считал себя прилежным прихожанином одного из старооскольских храмов. Кто-то делал первые шаги на пути воцерковления. Одни, трудясь в домике владыки, укреплялись в вере. Другие только-только обретали её.

Лично я приобрёл опыт хозяйственно-организационной работы, который мне потом пригодился в настоятельской практике. Дело в том, что я с детства стеснялся просить. Из ложной скромности не решался утруждать своими просьбами окружающих. Шёл с железнодорожной станции до бабушкиной деревни пешком с тяжёлым рюкзаком за спиной и увесистой сумкой в руках, не находя в себе смелости притормозить попутку.

А тут надо было попросить вывезти со двора будущего дома-музея гору строительного мусора – побочного продукта нашей активной деятельности. Я, будучи сотрудником газеты,  воспользовался служебным положением. Пришёл интервьюировать начальника коммунальной службы Зенкова и, расхрабрившись, попросил его о помощи. Через день мы весело и дружно перебрасывали мусор со двора в кузов самосвала.

В течение каждого дня все трудившиеся в домике неоднократно молитвенно обращались к священномученику Онуфрию. Регулярно читался тропарь святому и пелся акафист ему.  Несомненно, сам владыка, предстоя у Престола Божия, созывал свою земную паству на эти труды, наполняющие смыслом суетные дни земной жизни.

Явился на зов и неприкаянный Масёл. Явился, как оказалось, со своим уставом. Чем дольше он находился в компании энтузиастов, восстанавливающих домик священномученика Онуфрия, тем больше и ревнивее требовал внимания к себе.

Однажды в дом заглянул мой старый знакомый Василий. Беседы с ним всегда касались духовных вещей и взаимно обогащали. Но Масёл, бесцеремонно вклинившись в наш разговор, позволял нам вставить в его монолог лишь короткие реплики. Наконец, болтун нашёл новые уши и переключился на них.

Мы с Василием, пытаясь связать нить оборванного разговора, долго вспоминали, на какой мысли он был оборван. Но так и не вспомнили.

- Зато с таким человеком в тюремной камере не скучно. Радио не надо, - улыбнулся Василий.

    ОГУРЧИК

Однажды Масёл устроил большой переполох в маленьком домике. После рабочего дня, как обычно, в дом владыки собралась группа тружеников и застала Масла в состоянии глубокого недомогания. Он закатывал глаза, держась рукой за сердце. Не мог встать на ноги. Едва поднимаясь, тут же обмякал и падал.

Пока ехала «скорая», нам с неимоверным трудом удалось выяснить у болящего, что тот является сердечником с большим стажем; что врачи поставили на нём крест; что он давно уже – труп, лишь притворяющийся живым. Словом, человек явно бредил и мог в любой момент отключиться, а там и вовсе покинуть сей бренный мир, не придя в сознание.

Бригада скорой помощи (раздражённый желчный доктор и во всём согласная с ним медсестра) церемониться с Маслом не стали. Они быстро поставили диагноз и клятвенно пообещали на следующий вызов сюда не приезжать.

- И вам не стыдно перед Гиппократом? У человека сердце больное! – в свою очередь возмутился я. – А вы даже лекарства никакого не прописали.

- Какие лекарства? – удивился моей наивности и недогадливости доктор. – Завтра утром огурчик и рассольчик ему дайте. Вот и всё лечение.

Масёл был пьян. Скоро выяснилось – за чей счёт. Из общей копилки пропала крупная сумма, которую пожертвовала на восстановительные работы одна благочестивая семья. Эти средства мы планировали потратить на начальную фазу газификации дома. На проект бы точно хватило.

После инцидента Масёл исчез. Вероятно, ушёл пропивать оставшееся. Мы его не искали. Только изменили место хранения ключа от навесного замка. Вдруг «Карлсон» вернётся. Не вернулся.

Масёл продолжил покорять сердца добродушных и доверчивых старооскольцев. Скоро уже население Старого Оскола можно было разделить на две части. К одной относились те, кто имел все основания обижаться на Масла. К другой – те, кто был с ним пока не знаком. И между этими двумя частями существовала тоненькая прослойка тех горожан, кто только узнавал этого неблагодарного и склонного к присвоению чужого эгоиста.

    НЕПОСЛУШНИК ГОРНАЛЬСКОГО МОНАСТЫРЯ

Пронеслись ещё несколько лет. Я стал священником и жил уже в Кунье. Однажды Масёл появился здесь со своей новой пассией – женщиной очень душевной, но глубоко несчастной. Масёл ей счастья не принёс. Только умножил ряд житейских проблем, нагадил в душу и был выставлен за дверь.

Каким-то ветром Масла занесло в Горнальский монастырь на границе с Украиной. Тот самый, который сожгли украинские вояки при набеге на курскую землю в августе 2024 года. Но эти трагические события случились гораздо позднее, когда Масла там не было. А тогда обитель активно восстанавливалась и нуждалась в рабочих руках.

И в монастыре Саша не прижился. Из путанных объяснений самого Масла можно догадаться, что он был выдворен из обители за дело. Виной всему – одна, но пламенная страсть. Масёл принял участие (и, возможно, неоднократно) в пьянке, устроенной такими же, как и он, обитателями, не склонными к монашеской жизни и прибивающимися к монастырям на зимовку.

- Позвал меня Питер, - это так фамильярно Масёл величал игумена обители Питирима. – Дал деньги на билет до Старого Оскола и проводил в дорогу.

В Старом Осколе Масёл гастролировал с гитарой по переходам, надеясь, что кто-то, восхищённый его талантом, возьмёт стареющего певчего дрозда в клетку со всеми удобствами. Но местное население к тому времени состояло уже исключительно из тех, кто был знаком с Маслом. А, следовательно, имел все основания держать на него обиду. Поэтому в Осколе Саша надолго не задержался и поехал покорять Воронеж.

В столице Чернозёмного края России Масла занесло к протестантам в трудовую артель для страдающих алкоголизмом и наркоманией. Сам  Масёл пафосно заявлял, что покинул эту организацию, потому что она была неправославной. Хотя я подозреваю, что триггером, побудившим хронического лентяя к побегу, послужило слово с корнем «труд».

    ВСТРЕЧА В ПОДЗЕМНОМ ПЕРЕХОДЕ

Незаметно я подошёл к событию, которое произошло в середине мая 2014 года. Оно на пять с половиной лет подкорректировало ритм моей жизни и добавило хлопот.

Завершался прекрасный весенний солнечный денёк. Я имел все шансы вернуться в своё село засветло. Что бывает нечасто. Дела, которые мне надо было сделать в городе, были сделаны. Всех прихожан развёз по домам, всех проведал, всё купил… Стоп! Забыл купить лекарства, которые заказала матушка. Притормозил у аптечного пункта. Но в нём таких таблеток не оказалось. Ближайшая аптека – на другой стороне проспекта. Не хотелось лишний раз нервничать, отыскивая парковочное место. Нырнул в подземный переход.

В полутьме я не узнал бы его, если бы он меня не окликнул жалобно:

- Михалыч!

Истасканный Масёл в грязном длинном пальто на голое тело не скрывал искренней радости. Очки на его лице отсутствовали. Рваное правое ухо опухло. Ухо и очки ему разбило подрастающее поколение в переходе на другом конце города. Гитару, по всей видимости, тоже. А может, Масёл и сам где-то потерял инструмент или кому-то «пропил» за ненадобностью. Играть-то ему теперь нечем. Пальцы на кисти правой руки после серьёзной травмы застыли в неприличном жесте. В другой руке странник держал мятый прозрачный стаканчик, на дне которого позвякивала тройка мелких монет.

Масёл был трезв и голоден. Я смотался наверх в супермаркет и принёс пакет с продуктами. Пока обитатель перехода трапезничал, я купил матушкины лекарства и дезинфицирующие средства для Масла. Повеселев, он поведал мне историю своих бедствий, напоминающую библейскую притчу.

    СВИНОПАС

В Воронеже сбежавшего от протестантов Масла подобрал и пригласил пожить к себе на ферму некий армянин. Но не в качестве талисмана или предмета поклонения, а в качестве дешёвого работника, с которым можно расплачиваться едой. И Масёл, как тот блудный сын, пас у армянина свиней, пока бык не наступил ему на правую руку. Подозреваю, что это произошло достаточно быстро. Армянин, уже оценив работоспособность Масла и не желая, чтобы факт производственной травмы получил огласку, отвёз свинопаса на автовокзал и посадил в автобус, отправлявшийся на Старый Оскол.

Масёл прошёл по местам «боевой славы», потыркался в закрытые двери. Все явки были провалены. Нигде его не ждали. Никто ему не был рад.

Так и начал бедолага свой нехитрый промысел в переходах города. Днём собирал милостыню. Вечером её конвертировал в закуску и выпивку. Ночевал, где придётся: в подъездах у остывших батарей; в подвалах, если удавалось проникнуть в них; а то и просто на улице. Планов на эту ночь у Масла ещё не было.

Как бы вы поступили на моём месте?... На этом интригующем вопросе хорошо было бы закончить очередную серию и дать титры, обещая продолжение истории в следующей серии.

   ДОМИК В СРЕДНИХ АПОЧКАХ

Следующая серия наших регулярных встреч с Маслом проходила в селе Средние Апочки. Поселить нечаянного гостя в Кунье, месте моего основного служения, я не решился. Детей полон дом. Матушка на нервах. Да и места не было такого, чтобы сохранять безопасную дистанцию от обременённого немощами и требующего постоянного внимания постояльца. А в Апочках в двух минутах ходьбы от храма пустовал жилой церковный домик. Там имелось всё необходимое для жизни: мягкий диван, обеденный стол, посуда, чайник, электроплитка и некоторое количество книг духовного содержания.
 
Домик неказистый. С низкими потолками. Всего две комнаты и коридор. Когда-то он был куплен на приходские средства для семьи священника. В постперестроечные времена здесь и проживали часто менявшиеся настоятели новооткрытого прихода. Жили бедно, едва сводя концы с концами. Храм, несмотря на прилагаемые усилия, продолжал разрушаться, а энтузиазм первых возобновителей приходской жизни угасал. Одни активные прихожане сошли с дистанции. Другие и вовсе завершили свою земную жизнь. Осталось совсем «малое стадо». Прекратил существование колхоз – единственное в селе предприятие, куда в случае крайней нужды можно было бы обратиться за помощью.

До своего неожиданного назначения на должность настоятеля Димитриевского храма в Средних Апочках я был в этом селе всего один раз. В 2006 году заехал по дороге домой из Головище, где по поручению благочинного пытался нащупать пульс церковной жизни, но вынужден был констатировать смерть головищенского прихода. После того, как священник из Головище перешёл на новое место служения, молитвенный дом в том селе подвергся нашествию крыс. Ключи от него мы не отыскали. Приходскую двадцатку не собрали.

Заезд в Средние Апочки не добавил светлых красок в картину увиденного за день. Облезлое здание храма имело вид умирающего человека. И ветшающие строительные леса на фасаде, как капельница у кровати, лишь добавили унылых тонов в палитру. Невооружённым глазом было видно, что по этим лесам давно не ступала нога человека. Однако часть фасада всё-таки успели оштукатурить ядрёным цементным раствором без примеси извести. Инородный серый участок стены смотрелся на общем фоне нелепо. Как будто разрушающийся кирпичный храм прикрыли от людских глаз стеной колхозного коровника.

На перекошенных створках входных дверей, обитых оцинковкой, висел замок. Настоятеля мы нашли в церковном домике. Интерьер дома украшали мешки с зерном, пожертвованные милосердным фермером. Батюшка сразу же стал просить прощения, что угостить нас ему нечем. Нет даже хлеба. Приготовить тоже некому, так как матушка не вынесла такого строгого поста и уехала к хлебосольной родне в Воронежскую область.

Вошли в храм. Там всё было покрыто слоем пыльной смеси красноватого цвета. Местами слой был толще, местами тоньше. Настоятель сказал, что он недавно делал уборку. Я грешным делом подумал, что он лукавит. Но когда сам стал отвечать за чистоту в среднеапоченской церкви, понял, что бедный батюшка говорил чистую правду. Храм разрушался не по дням, а по часам. И кирпичный песок с известковой пылью то и дело осыпались с выщербленных сводов. Во время Литургии приходилось защищать Чашу на Престоле, чтобы в неё не булькнул ненароком кусок штукатурки.

Но вернёмся в середину мая 2014 года. Село Кунье мы с Маслом в тот вечер всё-таки посетили. Отмыли скитальца во дворе храма под краном. Подобрали ему рубашку, брюки, ещё кое-какие вещи. В Средние Апочки прикатили в сумерках. Масёл мало понимал, куда его везут. В тот момент он был – само смирение.

Мой предшественник на должности настоятеля, так же как и я, не проживал в Средних Апочках. Он метался между тремя приходами в двух районах. В одном из приходов полным ходом шла стройка нового храма. В этом приходе батюшка и жил.

А среднеапоченский дом священника, оставленный без присмотра, пришёл в запустение. Поэтому накануне первого моего строительного сезона в Апочках пришлось делать капитальный ремонт этой хатки, чтобы заселить в неё специалистов-кровельщиков. Восстановление храма мы начали с купола.

Кровельщики, мужики сердитые, не оценили наших усилий по наведению уюта. Ходили в обуви по выкрашенным до глянца полам. Курили, лежа в кроватях. И даже рубили дрова в помещении, расколов квадратики кафельной плитки, уложенные женщинами-помощницами с изысканным вкусом и аккуратностью. (О тех кровельщиках у меня есть отдельный рассказ-ужастик «Пьющие кровь»).

Но полностью стереть следы недавнего ремонта беспокойным жильцам не удалось. Это сделал позднее Масёл, за годы проживания в Апочках превративший сносное жилище в пещеру далёкого предка из каменного века. Хоть филиал Курского археологического музея открывай! Однако я снова выпал из хронологии.

    В ПОИСКАХ ШТУКАТУРНОЙ СТАНЦИИ

Масёл робко вошёл в дом, которому предстояло стать его постоянным жилищем на пять с половиной лет. Очарованный странник рассеянно выслушал мой инструктаж и приютился на краешке дивана. Он устал. Устал и я.

Тёмное время суток окончательно вступило в свои права. Я прикрыл уснувшего Масла полой его пальто. Той, что почище. (На чистом одеяле он лежал). Затем я выключил свет в зале, оставив дежурную лампочку на кухне, и, перекрестив оживший дом вместе с новым жильцом, уехал отдыхать к семье, не видевшей меня целый день.

Утром я в Апочки нагрянул внезапно. Машину оставил у храма. В дом вошёл не сразу. Сначала заглянул в окошко, чтобы оценить обстановку. Масёл уже бодрствовал. Из всех имевшихся в доме книг он выбрал Святое Евангелие с жёлтенькой обложкой и теперь, сильно прищурившись, читал его под иконами. Блудный сын стал на путь возвращения.

В ближайшие дни мы с Маслом вновь побывали в Старом Осколе. Накупили ему мыльно-рыльных принадлежностей и подобрали очки. Среди пожертвованных в храм вещей оказался приличный почти новый костюм, в котором посвежевший Масёл походил на председателя колхоза.
 
Я размечтался, что Масёл, ставши на путь истинный, будет мне надёжным помощником. Всё-таки он учился в Харькове на архитектора, работал на стройках, занимался отделкой, добавил когда-то в мой лексикон мудрёное слово «контрфорс».
 
- А не поможешь ли ты мне оштукатурить храм? – поинтересовался я, проводя персонально для него экскурсию по закоулкам церковного здания.

- Легко! - радостно согласился Масёл, как будто всю свою жизнь ждал этого предложения. – Только мне будет кое-что нужно.

- Та-а-ак, - достал я блокнот, приготовившись внести в него список необходимых инструментов и материалов.

- Во-первых, тут нужна бригада штукатуров, - начал Масёл загибать пальцы и раскатывать губы.

- Какая бригада? – опешил я.

- Ну, если не бригада, то хотя бы человека четыре, - продолжал фантазировать Масёл. – Только тогда придётся найти и штукатурную станцию.

Образно говоря, всё пребывание Масла в Средних Апочках было поиском штукатурной станции и ожиданием бригады штукатуров. На другие общественно-полезные дела он не разменивался.

Он не был Марфой, но и Марии из него тоже не получилось.

    «АЛТАРНИК ТРЕТЬЕГО РАЗРЯДА»

В дни, когда в среднеапоченском храме служилась Литургия, я приглашал Масла в алтарь. Якобы на помощь. На самом деле, мне не хотелось, чтобы жилец приходского дома праздно болтался по двору храма во время богослужений, компрометируя настоятеля. Маслу в алтаре понравилось. Однако статус рядового алтарника не удовлетворял его амбиций. Поэтому Масёл сразу возвёл себя в алтарники «третьего разряда».

Работки у меня с таким алтарником в алтаре добавилось. Тормозил он хронически. Если раньше во время службы я просто снимал кадильницу с гвоздя и начинал кадить, то теперь логистика усложнилась. Надо было вывести Масла из ступора, взять самому кадильницу, вручить её Маслу, отнять её у Масла и только после этого совершить каждение, героически побеждая желание огреть нерасторопного алтарника той же кадильницей.

Чтение душеполезных книг (в частности, о жизни афонских подвижников) принесло свои плоды. Масёл переименовал приходскую хатку в каливу . На афонский манер. Когда я как-то припоздал с очередной партией продовольственной помощи, апоченский «афонит» высказал идею посадить у «каливы» огород и для реализации этого замысла… стал искать в селе послушников. Себя в роли послушника Масёл не мог представить даже гипотетически.

Через несколько месяцев Масёл обошёл меня в плане сбора персональных данных о жителях Средних Апочек. Я-то чаще знакомился с людьми в храме, а Масёл - у магазина. Денежки для покупки товаров первой необходимости оставлял ему я, отлучаясь из Апочек на два-три дня.

Однажды Масёл и сам заработал некоторую сумму, продав каким-то коробейникам свечные огарки из храма. Коробейники приняли Масла за настоятеля. Он не стал их разубеждать. Ведь со временем Масёл отрастил солидную бороду. Моя худосочная ей не чета.

Поначалу Масла звали на шабашки. Несколько раз он соглашался. Но вскоре среднеапоченцы поняли, что за такую помощь, которую оказывает Масёл, не платить надо, а штрафовать.

    КОТ, ПЁС И ЛУНТИК

Освоившись в Апочках, Масёл обзавёлся домашними животными: хитроумным котом и вертлявым псом. Кота назвал Джавдетом. В честь одного из героев кинофильма «Белое солнце пустыни», который умудрялся творить пакости, не появляясь в кадре. Как вы помните, Саида закопал в песок по горло именно этот зловредный персонаж.

Какую кличку Масёл дал своему псу, я уже забыл. В памяти осталось чувство тревоги, появлявшееся у меня всегда, когда Масёл в сопровождении четвероного адъютанта подходил к дверям храма. Я боялся, что темпераментный пёс нырнёт за своим хозяином вовнутрь.

Теперь я вынужден был заботиться не только о питании Масла, но и о корме для его питомцев. Ведь, как сказал классик, мы в ответственности за тех, кого приручили. Следовательно, и за тех, кого приручили те, кого мы приручили.

Самого Масла наблюдательные среднеапоченцы наградили ещё одним прозвищем – Лунтик. Я было подумал: за то, что он свалился на нашим головы с Луны. Но оказалось, что это прозвище Александр Владиславович получил за особую «лунную» походку, по которой его узнавали издалека. Масёл-Лунтик шёл-плыл, слегка прихрамывая и пританцовывая. В то время как его правая нога перекатывалась с пятки на носок, левая совершала прямо противоположный перекат. Создавалось впечатление, что сам Лунтик остаётся на месте, а движется всё вокруг него, как театральная декорация. Но не вечно Земля вращалась вокруг Масла.

    «МИХАЛЫЧ МЕНЯ ПО-ЛЮБОМУ НЕ ВЫГОНИТ»

Общительный и, на первый взгляд, компанейский Масёл находил общий язык далеко не со всеми. Некоторые рабочие наотрез отказывались жить с ним под одной крышей, и нам с приходским активом приходилось искать квартиры для ценных специалистов в селе.

В разные годы восстанавливать храм в Средних Апочках помогали каменщики и штукатуры из Молдавии, Болгарии и с западной Украины. Молдаване оштукатурили изнутри алтарь. Болгары укрепили фундамент алтаря снаружи. Украинцы восстановили четверик и сделали над ним юбочки из профлиста.

Тяжелее всего у Масла, уроженца Харькова, складывались отношения со своими бывшими соотечественниками, которые согласились жить в приходском доме «с подселением». После их отъезда Масёл чуть ли не танцевал от радости. Предполагаю, что те, распрощавшись с ним, испытывали схожие чувства.

Я спросил у Масла, в чём же была главная причина их с украинскими мастерами взаимной неприязни. Обычно словоохотливый Масёл на этот раз отделался поговоркой: «Когда хохол родился, еврей заплакал». Масёл принадлежал к жестоковыйному народу. Кажется, по линии папы. Как-то Александр рассказывал, что его отец занимался партийной работой и оставил сыну в наследство собрания сочинений классиков марксизма-ленинизма. Сын выгодно избавился от наследства.

На архивном коллективном фото среди лидеров комсомола конца 1960-х годов я нашёл одного Владислава Масленникова. В очках. Но полной уверенности, что это отец Александра, у меня нет.
Валентина Михайловна, сканировав Масла взглядом опытного зоотехника, сразу его невзлюбила. Она попыталась привлечь приходского приживальщика к несложным работам по уборке прихрамовой территории и ещё больше укрепилась в своём мнении о нём.
Тем не менее, большинство прихожан до последнего времени верили в то, что Саша способен перемениться в лучшую сторону и стать прилежным христианином. Но верил ли в это сам Александр? И самое главное – хотел ли меняться? Положение, в котором он оказался, Масла вполне устраивало. Когда его стыдили за безбожную лень и выпивки в приходском доме, угрожая изгнанием, «алтарник третьего разряда» уверенно говорил: «Михалыч меня по-любому не выгонит. Ему деваться некуда. По сану не положено».

    «ЭЛЕМЕНТЫ СЛАДКОЙ ЖИЗНИ»

В дополнение к крупам, макаронам, консервам, фруктам-овощам и приправам Масёл заказывал мне «элементы сладкой жизни». То бишь, конфеты, печенья или какие-нибудь варенья. И эти заявки я удовлетворял. Пусть уж лучше ест сладкое, чем пьёт горькое.

И всё же порой Масёл «уходил в затвор». Назовём это так. Затворялся внутри приходского домика и не отпирал дверей на настоятельный стук настоятеля. Потом на голубом глазу врал, что «не слышал».

«Послушников» он себе в Апочках нашёл-таки. Они рубили для Масла дрова, тягали ему воду, чинили телевизор. У него в «каливе» и телевизор откуда-то появился.
Душеполезная литература Александру поднадоела, и он увлёкся детективным и приключенческим чтивом, в считанные дни завоевав титул самого активного читателя местной библиотеки.

А обо мне, благодаря Маслу, по селу прокатилась дурная слава: будто стал я в свободное от ремонтно-реставрационных работ время закладывать за воротник подрясника.

Благо, до архиерея слух не дошёл. Приходские детективы быстро установили первоисточник, распространявший неверную информацию.

Один из «послушников» Масла хвастался на публике, что выпивал с батюшкой. Народные следователи допросили лжесвидетеля с пристрастием.

- С каким батюшкой ты выпивал?

- С нашим.

- Когда это было?

- На той неделе.

- Что ты выпивал?

- «Русский лес».

- И что «батюшка» тоже пил одеколон?

- А что делать? Светка, зараза, водку не продала. Говорит, нельзя. Последний звонок в школе.

- И под каким забором вы с «батюшкой» лакали парфюм?

- Почему под забором, - обиделся «послушник». – Мы пили цивилизовано, в доме у батюшки.

- В Кунье?

- В каком Кунье? В Апочках….

Тут уже и ежу стало понятно, что собутыльником болтуна был Масёл. Настоящий же батюшка всё время улыбается и приятно пахнет совсем не потому, что попивает на досуге одеколон.

    ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК

Но последний звонок для Масла прозвенел не в конце весны, а в середине осени, когда он спёр из церковной кассы крупную купюру. Вероятно, неблагодарный квартирант приходского дома и раньше подворовывал из ящика для пожертвований. Ведь железный замочек на его крышке не мог отломаться сам собою. Однако тут его поймали с поличным. Преступление по горячим следам раскрыли женщины. Отпираться было бесполезно. Масёл и не отпирался. Он, по своей привычке, перешёл в наступление: «А мне было сказано: бери, что тебе надо. Я и взял».

Разрешение относилось к продуктам и вещам, которые жертвовались в храм. А денежные средства, которых хронически не хватало, целиком шли на покупку стройматериалов и оплату услуг специалистов-строителей. Если бы Масёл не мечтал о волшебных штукатурных станциях, самопроизвольно штукатурящих храмы, он мог бы вполне получать львиную часть пожертвований в виде законного вознаграждения.
Состоялось экстренное собрание приходского актива. Ответ на вопрос «Кто виноват?» был очевиден. Предстояло ответить на вопрос: «Что делать?». Поступило предложение: отобрать у Масла ключи от храма и выселить его из церковного дома. Разгневанные женщины приняли предложение почти единогласно. Только одна горожанка, уже готовившая на зимовку домой, воздержалась. 

Я не голосовал. Решил посоветоваться с архиереем. Владыка благословил Масла гнать в три шеи. Вспомнился и завет из жития преподобного Серафима Саровского: «Блудника терпи, а вора гони вон».

Провожали Масла на престольный праздник после богослужения. Отвезли туда, откуда привезли – в подземный переход у Дома связи.

 - Пять с половиной лет, - подвёл я итог пребывания Масла в Средних Апочках. – Это же больше, чем время учёбы в институте.

- Поехал в университет, - гордо буркнул Масёл и исчез в темноте перехода.  Украденные деньги он, разумеется, не вернул.

На исповедь за все годы жизни в Средних Апочках раб Божий Александр подходил не более трёх раз. И после каждой масловской исповеди я с трудом сдерживал порыв отправить в синодальную комиссию по канонизации срочную телеграмму о явлении в Апочках нового святого. Крупных своих грехов Масёл не видел в упор, а мелкие преподносил, как качества, достойные если не награды, то восхищения.

Трудное это дело, доложу я вам: принимать исповедь у святых.
   
    ПОСЛЕМАСЛОВИЕ

Многолетнее общение с Маслом отразилось и на моём поведении. Долго ещё я, посещая магазины, замечал за собой, что выбираю товары и на долю Масла. Привычка заботиться о том, кто беззаботно жил в Апочках, прошла только года через три.
Несколько раз ещё наши с Маслом пути пересекались. В прямом смысле этого слова. Нам было не по пути. Я, проезжая по Старому Осколу, видел бывшего апоченского сидельца переходящим дорогу в окрестностях кафедрального собора. И всякий раз в том месте, где стоянка автомобилей была запрещена. Поэтому удовлетворить своё и ваше любопытство сведениями о его дальнейшей судьбе я не могу. Знаю только, что жил он некоторое время у Ромы сапожника, отца двоих детей, и оставил о себе плохие воспоминания. Что именно натворил Масёл, Рома умолчал, но нетрудно догадаться что.

Роковые последствия пребывания Масла в приходском доме мы ликвидировали несколько дней силами двух приходов. Все вещи, вся мебель и даже все книги духовного содержания, а так же стопочка потрёпанной беллетристики (из библиотеки) были безнадёжно прокурены и перепачканы. 

Диван, в щели которого Масёл все эти годы заталкивал грязное нижнее (пардон) бельё, пришлось сжечь во дворе вместе со всем содержимым. Костёр то вспыхивал, то тлел двое суток. В его огне сгорели засаленные одеяла, дурно пахнущие подушки, переломанная мебель.

Помощники, принимавшие участие в очищение среднеапоченских авгиевых конюшен, до сих пор при воспоминании о Масле вздрагивают.

Жалею ли я о его изгнании? Сопереживаю ли ему? Но как сопереживать тому, кто сам ни о чём не переживает?

Страшнее потери паспорта – потерять совесть и не заметить этого.

Декабрь 2024г.