Цена цепной реакции - 9

Френк вновь бросил тоскливый взгляд на календарь, затем на часы. Вдруг там всё ещё август и — да хоть полночь, и можно снова зарыться в одеяло? Но нет; и будильник на тумбе, служившей Френку и книжным столиком, и лист на стене показывали, что и поспать уж не выйдет, и лето закончилось. Делать нечего; молодой человек провёл пальцами по спутанным русым волосам, зевнул и направился в уборную. Как же — можно ли подвести Бена, который доверил всего лишь постдоку учить молодёжь Беркли азам лабораторной работы и основам квантовой механики?

Так что Френк торопливо завязал галстук — спасибо Бену, подсказал, как справиться с треклятым узлом — заглотил остывший сендвич, отхлебнул чай, стараясь не разлить его на рубашку, и, нахлобучив шляпу, помчался к университету. «Доктор Гарди должен и выглядеть на докторскую степень?», усмехнулся своим мыслям Френк. Шляпа конечно не чета той, что в сорок седьмом году попала на обложку одного из журналов физиков, но от солнца тоже защищала, а если не говорить, что она из лавки подержанных вещей, то никто и не заметит, а значит, для Беркли в самый раз!

Френк вновь бросил задумчивый взгляд на листок календаря. Казалось, только вчера, весной пятьдесят четвёртого года, он с трепетом вглядывался в авиалайнер на посадочной полосе аэропорта Сан-Франциско, откуда предстояло лететь аж до далёкой Женевы, где «какой-то там Гарди» должен был выступать с докладом перед толпой известнейших физиков — а нынче, в этот сентябрьский день тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, доктору Гарди предстояло провести свою первую самостоятельную лекцию. Позади осталось и бесконечное анкетирование-исповедь о бейсболе, гонках, девушках и религиях, и успешная публикация их с Беном книги, реферат которой Френк Гарди подготовил и защитил для будущей докторской степени.

«Может, и в самом деле, раз сладил с этой толпой учёных и кучей вопросов, получится рассказать что студентам о квантовой физике?» Молодой человек остановился под ветвями клёна и порылся в портфеле. Наброски для лекций здесь, с воротника пиджака пятно вывел, с ботинок пыль стряхнул... Чего ещё надо? Так что Френк вздохнул и решительно зашагал к нужному зданию. Что ж, вот и дверь искомой аудитории, вот и бакалавры, которым осталось учиться последние два семестра...

...И самый отвратительный день, какой только мог быть. Френк устало плюхнулся на пол в коридоре университета Беркли, хоть «преподавателю должно являть собой достойный пример для подражания». Да кому — пример? Этим, почти бакалаврам, что ли?

Френк тоскливо глянул в потолок, к мигавшей лампе. Не то чтобы доктор Гарди рвался в своё время слушать прямо все лекции, особенно по философии; но если уж выбрали изучать физику, почему они слушали болтовню какого-то там Тима о «Ночном кошмаре» на экранах кино рядом, но не об эффекте Комптона? А ведь специально картинки подбирал... «И вот с такими и работать!»

Одним словом, если с учёбой у Френка всё ладилось, то работа... Нет, исследования нейтрино, которые Гарди вёл вместе с Беном, шли замечательно. Френсис Гарди, получивший какую-никакую известность в научных кругах как один из авторов монографии «Свойства электронных и мюонных нейтрин» — вторым автором значился сам Бенджамин Голдвин — изучал теперь нейтрино левовинтовое, и уже успел написать для «Физикал ревью» несколько статей. Но то эксперименты!

А экспериментами да научными статьями работа Френка не ограничивалась. Юному обладателю степени доктора философии — «и почему назвали философией?» — всё ещё приходилось заниматься и преподаванием. Но если давний кумир Френка, Оппенгеймер, по слухам, мастерски располагал к себе любую аудиторию, то Френк, чьи ученики были ненамного младше его самого, похвастаться успехами не мог.

— Они меня не слушают, — вздохнул начинающий преподаватель после очередной непростой лекции, кидая портфель на стол и плюхаясь на скрипучий стул в кабинете Бена. За окном в этот октябрьский день тысяча девятьсот пятьдесят шестого года ярко светило солнце, растопившее ночной мелкий снег; но тёплое пока что солнце Френка не радовало. — Я им задачки придумывать, чтоб интересно и не скучно, а они болтают, как будто меня вовсе нет!

— Иногда не помешает немного жёсткости, — заметил Бен. Седой пожилой профессор оставался единственным собеседником Френка, хоть тот и был почти на тридцать лет младше. — Лучше отдохните пока. Кстати, как продвигается глава?

— Неплохо продвигается, — буркнул Френк, смягчаясь. — В расчётах немного напортачил, но завтра уж покажу. А студенты... Наверно, вы и правы... Но так они тоже будут мне не слишком рады...

— Незачем так строго, — профессор Голдвин покачал головой. — Не каждому дано быть и прекрасным экспериментатором, и талантливым преподавателям. Может, стоит начать с более лёгких тем?

— Так они и так лёгкие! — выпалил Гарди. — Как их ещё проще дать? Мне вот вовсе без труда давалось...

— Так вы же и не себя учите, а их. Не будьте к ним слишком строги, — Бен встал со стула и успокаивающе положил ладонь на плечо Френка. Молодой человек лишь фыркнул, но замолчал и устало откинулся на спинку стула.

Строгость... Мягкость... На следующей лекции Френк в самом деле попытался добавить «жёсткости», как советовал профессор Голдвин, но вышло скверно. То ли начинающий профессор Гарди слишком уж громко рявкнул на шумных студентов, то ли не зря Френк так сильно сжал кусок мела, что тот раскрошился у него в кулаке — но когда юный лектор перешёл к той части занятия, на которой предполагалось активное обсуждение нейтринного моря вместе со студентами, ответом Френку стала глухая тишина. Гарди, впрочем, смог закончить лекцию сам — но на следующий же день признался Бену в очередном провале.

— Весьма прискорбно, — вздохнул профессор Голдвин. — но ведь со студентами первого курса вы ладите?

— Вроде как... Точно лучше, чем с ними...

Так что несмотря на то, что Гарди числился в Беркли как преподаватель, от почти всех занятий со старшекурсниками Френк избавился, с головой уйдя в исследования. Жаль только, оборудование то и дело грозило развалиться прямо в руках экспериментатора; но на новое нужны деньги — а где их взять? Богатых меценатов в Беркли что-то не видно... Тоска, одним словом. На теоретические исследования нейтрино хватает — а о том, чтобы развивать исследования в монографии, той самой, которую они писали вместе с Голдвином, и речи не шло. Оставалось довольствоваться теорией левовинтового нейтрино...

— Не всем выпадает случай открыть невероятное. Да и куда же спешить? — говаривал бывало Бен.

«Куда...» А ведь уже несколько лет прошло, и заканчивался тысяча девятьсот шестидесятый год. Скажет тоже; а как ещё сделать имя? А ведь уже двадцать семь — тот, кто придумал принцип неопределённости в его годы уже добился немалого у себя, в Германии. «А я тут цифры считаю...»


...Не слишком радовался и Илья Степанычев, проклиная про себя тот день, когда решился поехать в этот Массачусетский технологический институт. Как же — там ведь сам Норберт Винер именно там начинал развивать кибернетику. А ведь так начиналось складно: в рамках программы международного сотрудничества именно он, Илья, успевший написать несколько статей о надёжности электронных устройств и занять третье место в московских соревнованиях по радиоспорту с самодельным приёмником, — именно ему доверили отправиться аж в Соединённые Штаты на стажировку перенимать опыт зарубежных электронщиков. И Лида, успевавшая и изучать высшую математику, и возиться с их годовалым Шурой, в чём, конечно, помогали и ясли, настояла на поездке.

— Разве ты не хотел ехать?

— Хотел, — согласился Илья, отпустив тёмно-русую косу Лиды. — Но справишься одна?

— Чего же не справиться? — вопросом ответила Лида. — Да и как же я одна, если и ясли есть, и Фима с Любкой заходят, и родители гостинцы привозят? А ты поезжай, вдруг чему и научишься там. Умеют ведь капиталисты станки с телевизорами строить, значит, тоже чему-то учиться у них можно, для пользы и нашей.

Так что Илья всё же собрал чемодан и отправился в долгое путешествие за океан, обменяться опытом, посмотреть, правда ли там сплошь дома высотные, не ниже десяти этажей каждый. Не так уж и правда: строения оказались отнюдь не везде громадными небоскрёбами, как называли их в какой-то книжке — одноэтажные домики на окраинах не слишком отличались от тех, что и в Новосибирске были, хотя деревянных домов в Новосибирске пока было больше.

Но да что — дома; не ради них ведь поездка замышлялась; технологический институт Массачусетса одним названием говорил, что здесь не меньше чем вся инженерная мысль сосредоточилась в живом своём развитии. И вот пришло время знакомства с местной лабораторией, с товарищами-коллегами, знатоками электроники — но стоило узнать американцам, что приехал к ним русский, как на установки, осциллографы и амперметры специалисту по надёжности электронных устройств оставалось только смотреть.

— Да, из Москвы, — буркнул тогда Степанычев, когда они с новыми одногруппниками устроились в аудитории с тремя рядами столиков, небольшой аудитории, как их класс в Новосибирске, познакомиться. — Вы лучше расскажите, когда уже семинары какие начнутся, лекции...

— Сколько ещё этих семинаров будет! — отмахнулся долговязый белобрысый молодой человек, на голову выше Ила, которого Степанычев уже запомнил как Билла Сейфера. — А вас всех там так хорошо по-английски учат говорить?

«Конечно, всех, надо ведь на вопросы ваши глупые отвечать», — мысленно чертыхнулся Илья, но вместо того, чтобы сказать это вслух — комсомольцу следовало бы уметь держаться достойно, к тому же почти все в группе старше него — лишь улыбнулся:

— Учат, и многих, ещё со школы.

Кто-то присвистнул.

— Ого! Сколько ты там французских слов выучил, Фред?

Тот, кого, видимо, назвали Фредом, лениво пожал плечами:

— Сколько надо, столько и выучил. Лучше вы, Ил, расскажите, у вас зима в самом деле длится весь год?

— А ядерную бомбу вы вживую видели? А правда их у вас много?

...Если первый день Илья Степанычев ещё мог заставить себя улыбаться, выслушивая всю эту чепуху, то спустя неделю иначе как «угрюмый русский» его не называли. Ну как им не надоест говорить о Хрущёве, Горьком, атомных бомбах и подводных лодках? И это — в стенах института самого Норберта Винера! Лучше бы на картошку в тот Воробьёвский колхоз поехал, раз уж электроники никакой нет, а там и ребята все свои, и остатки яблок можно было бы доесть...

Илья вздохнул, убрал за ухо тёмные волосы и поглядел в окно массачусетского студенческого кампуса, наподобие их московского общежития. Тихая Вашингтон-стрит, присыпанная тонким ноябрьским снегом под тёмным синим вечерним небом радовала глаз, хоть к утру белый покров и растаял бы; но грусть не пропадала. Нет, оставаться здесь точно нельзя; надо переводиться куда-нибудь. Вроде по слухам у некоего Тиндаля на кафедре было место; но для него и ехать в Беркли где-то в Калифорнии. Но наверно лучше туда, чем снова эти споры о том, насколько однопартийная система хуже или лучше, чем их многопартийная.