Горькое эхо 90-ых

Зимний вечер в 1994 году начался неожиданно. 17 летняя Катя узнала что беременна, а ее муж Егор стал одним из первых «цинковых мальчиков», которые пришли возвращать законность Чечни.

В небольшой квартире с изящными зелеными обоями с изображением русских берёзок, как и всегда готовила Елизавета Александровна. Это была 36 летняя женщина с длинными каштановыми волосами, заплетёнными в красивую косу. Символ мудрости. Это была главная гордость женщины на протяжении всей её жизни. Не у кого в классе, в университете, волосы не были столь нежными и здоровыми, как у юной Лизы.

Зеленоглазая женщина с привычной ей хозяйственностью как и всегда готовила простую, но вкусную еду. Гречка с курицей. Для сложных времён, коими и были 90-ые это было действительно очень даже ничего. В особенности, для уволенной из-за сокращения штата, преподавательницы английской филологии, которая подрабатывала техничкой.

После распада СССР, все вдруг поняли что филология это не наука и решили перенаправить «ненужные» для филологов деньги и направить их в «честные» карманы новой элиты вуза. Такова жизнь.

Благо, более успешные и удачливые подруги помогали Елизавете как могли и они с дочкой Катей не жили сильно голодно.

Однако не голодно, не означает что, хорошо. Ношенная, перешитая переделанная одежда не была редкостью.

Елизавета, своими покрасневшими, не привыкшими к тяжелому труду обычной технички руками, ощипывала тело умершей драматичной смертью курицы.

Как и всегда, за окном гуляла снежная метель, а улица погружалась в типичную русскую хтонь с тоскливыми фонарными столбами, стоящими, как ангелы, бегущими машинами и отчаявшимися от жизни злыми людьми.

Небольшая кирпичная хрущевка, в которой жила Елизавета и дочка Катя была тем самым теплым пристанищем и островком безопасности в гнетущей атмосфере Хауса и войны.

Елизавета была не одной кого уволили по сокращению. Множество врачей, учителей и десятки тысяч других профессионалов коснулась эта неумолимо карающая тенденция жизни. Капитализм, как кровавый бог повеливал судьбами людей. Кого-то прощал, а кого-то бросал в самое пекло бедности.

Внезапно, намывая посуду, женщина увидела в отражение зеркала, висящего возле покрытой ржавым блеском раковины, пыльную полку с книгами. Эти пожелтевшие фолианты знаний были тем единственным порталом воспоминаний, в который так хотела вернуться женщина. Лекции, общения со студентами, вечные споры и гомон. А какие мысли были озвучены во время разбора Шекспира ? Сколько слез было пролито над написанием каждой диссертации. Какая жизнь была тогда, до этого.

А теперь что ? — думала про себя плачущая Елизавета Александровна, вытирая слезы локтем.

Страх. Он проникал в каждую скважину от ключа и как огонь разжигал ненависть в каждом. Бедные ненавидели богатых, русские не русских, сильные бились с огромным количеством слабых, а государство, подобно слабым отцам просто удалилось, оставив со всем этим добром простых людей.

Внезапно, в хрупкую, обитую дешёвым дерматином дверь вбежала совсем еще юная девчушка в прохудишвимся пальто без шапки. Юная беловолосая девочка рыдала и кричала лишь одно слово, которое отзвуком ружья стреляло по перепонкам — «Беременна»

***

Ну и огорошила ты меня — произнесла отчаявшись Елизавета смотря на светлую, еще совсем маленькую девочку с голубыми как у отца глазами.

Катина улыбка стала сходить на нет как только она услышала интонацию матери.

— Ты ведь всегда говорила, что это замечательно, что ты мечтаешь о внуках.. К

— Я переживаю за нас с тобой ! — прикрикнув сказала Елизавета, еле-еле скрывая горькие слезы и эмоции, которые переполняли дрожащую то ли от горя то ли от радости женщину. — Неужели ты не понимаешь, какое сейчас время...

Катя с обиженным видом сквозь зубы проговорила :

— Время всегда одно. А я люблю Егора и у нас будет замечательная семья. Я думала самая верная подруга в моей жизни обрадуется этому... Уж извини за новость

— Стой ! — крикнув сказала Елизавета, задержав дочку за локоть — Я техничка ! Уборщица, ты хоть понимаешь что такое «ребёнок» ? Что на него нужно вкладываться, что у нас сейчас физически нет возможности !

— А я тебя и не прошу... Техничка — злобно произнесла заплаканная девушка и вышла в подъезд дома, оставив свою мать.

— Стой ! — крикнула вслед Елизавета, так и не получив ответ.

 ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ


Летнее солнце жарило меня как сыр в сковородке. В тот день я играл на улице и мы с друзьями стрелялись водными пистолетами. Во дворе было тихо и солнечно, небесная гладь лазурными потоками акварельных красок наполняла мои хрусталики глаз. Жемчужные облака, как перины белых матрасов свободно летали высоко-высоко, там, где рождаются мечты.

Мне было всего четыре.

Там, на покатой советской лавочки сидела улыбающаяся мне женщина с длинными волосами. Она сидела в открытых коричневых туфлях. На ее руки были надеты часы.

Она ре выглядела старо на ней совсем не было седины, однако тем не менее она была моей бабушкой.

Ее зеленой, цветастое платье раскачивал ветер вместе с каштановыми волосами. Она радостно смотрела на меня, как мама.

Она источала в отличие от бабушек моих друзей, какую-то небывалую молодость. Порой, мне казалось что это она моя мама.

— Вадик ! Пошли домой ! — начинала бабушка Лиза, когда я особо заигрывался на улице.

— Паф паф ! Хахах, все убит ! — кричал Витя Садуров в маленькой белой майке и зелёных шортиках

— Не правда ! Меня бабушка звала !

— Говори говори ! Бабушкин сынок — проговаривал по злобному веснушчатый рыжий парнишка по имени Никита Попов.

— Кто обзывается у того мама кусается — проговорил я и ловко убежал от них.

Мне хотелось играть еще, но я слишком любил бабу Лизу, чтобы нарушать её приказы. В отличие от мамы, именно с ней я я проводил большую часть времени и как-то привык к ней.

Добежав до зеленой тропинки к лавочке я тут же прокричал :

— Бабушка ! Враги ! враги ! Бегут ! Срочно убегаем — кричал я, стреляя по все углам, защищая свою бабулю от неведомым врагов

Елизавета Александровна с улыбкой актрисы проговаривала свои слова

— Ой ! Владик ! Бегу бегу милый — наиграно произносила бабушка, взяв меня под руку, и уводя домой.

Так мы шли с бабой Лизой за ручку до самого дома. Я помню как она пахла, ароматом свежей только-только собранной клубники, помню как ее оливковые глаза смотрели на меня с незабываемой любовью, помню её дыхание, которое как ветер обуревала меня заботой.

Когда мы возвращались с прогулки, бабушка Лиза тут же вела меня мыть руки.

Она тщательно намыливала мне ладони, рассказывая о «плохих бактериях» из-за которых можно будет попасть в самое страшное для ребёнка место — больницу.

После, мы садились с ней и кушали сотни блюд, приготовленных для меня. Бабушка Лиза ничего из приготовленного не ела, словно специально, чтобы лишний раз на меня посмотреть. Тогда я не понимал, почему бабушка это делает, я спрашивал у нее но она лиль отвечала :

— Еда заберет у меня время с тобой.

После еды, бабушка водила меня спать. Я долго не хотел этого, но она, своим чарующим бархатным голосом начинала читать мне мою любимую детскую книжку — «Алису в стране чудес».

Я часто спрашивал у нее, почему кролик был с часами, зачем Алиса прыгнула в нору и почему все ненавидели червонную королеву.

Бабушка с интересом отвечала на мои вопросы.

— Сам писатель, Льюс Кэрролл, был потрясающим человеком. С самого детства, он придумывал вместе с братьями и сёстрами разные сказки и истории, обыгрывал их, а еще он был невероятным математиком и его любимым занятием было считать в уме — рассказывала Елизавета Александровна лежа со мной на кровати.

Я чувствовал как женская ладонь касается моих щек в которые так любила целовать меря бабушка.

— А что означает «был потрясающим человеком»

— Хе-хе. Ну это означает, когда человек помимо того, что он добрый так еще и жутко талантливый.

— А считать в уме ?

— Ну вот, смотри — произносила бабушка взяв на кухне два яблока — Сколько тут яблочек ?

— Два.

— А если я возьму и добавлю еще два яблочка сколько это ?

Я начинал считать :«один, два, три, четыре»

— Четыре

— Умница ! Вот это и называется «считать в уме» когда ты, считаешь в голове сколько у тебя яблочек, лимонов или стаканов с соком.

— Круто ! Хочу стать математиком — произнёс я ощущаю уверенность в знаниях

— Станешь... Обязательно станешь, если захочешь — бабушка Лиза влюблёнными, материнскими глазами разглядывала меня

— Бабуль...

— Да ?

— А почему ты на меня так смотришь всегда ?

Елизавета Александровна поцеловала меня в щеку и прижала к груди. Я ощущал ее аромат духов, чувствовал лавандовый шампунь, которым она мылась.

— Я очень очень тебя люблю, Вадик

— А мама меня любит ?

Женщина грустно посмотрела на фотографию Кати возле серванта на верхней полке и произнесла :

— Любит... Только работает много.. Но поверь, мама и я, мы с ней самые лучшие твои друзья, ясно ? — проговорила женщина положив свою голову мне на грудь.

— А ты меня любишь, Вадик? — спрошивала Елизавета Александровна, подняв голову и с собачьей преданностью рассматривая меня.

— Люблю. Я тебя очень люблю бабушка Лиза !

— Слушай, родной.. Не мог ты называть меня просто по имени ? Просто бабушка, ну.. Слишком старческое что ли. Хорошо ?

Я опешил. Неужели название для самого лучшего человека в моей жизни может кого-то позорит и стыдить ?

— А как мне тебя называть ?

Женщина меня обняла и на ушко произнесла сладкие слова :

—Называй меня просто Лиза или Лизонька. Хорошо милый ?— спросила ласково обнимая меня бабушка сложив голову к моей щеке так, что ее волосы слегка касались моего лица и щекотали меня

—Хорошо ба — начал я  и тут же исправился — Лиза

ГЛАВА 2 «ВРЕМЯ, ОГОНЬ И ГОРЕЧЬ»


Катю рвало и жутко мутило. Она елозила ночью по кровати и скрипела зубами. Беловолосая девочка стойко принимала все тяготы беременной женщины. Беременность проходила очень плохо. Возможно, сыграл общий стресс и безысходность, а может быть недостаток денег и нужных продуктов и процедур. Так или иначе, единственное средство против тягостного чувства у Кати была лишь подаренная отцом маленькая иконочка.

Катя не была верующий и всегда с опаской смотрела на священников и прихожан.

Оставшись одной в маленькой квартирке с железным ведром под боком в которое нужно было блевать, девушка, не имевшая денег и богатых знакомых, стала надеятся кроме своей матери лишь на одного знакомого который помогал бесплатно — Бога.

Катю мутило и сотрясало, рвало и выкручивала, словно в чреве рос совсем не милый сыночек или дочка а грязное животное, дьявол который пытает собственную мать.

Лишь Бог, был тем, кто мог бы помочь не высказывая потом за это, не записывая в тетрадочку долгов и не ругаясь за очередную просьбу.

Бога не надо упрашивать, умолять и даже разговаривать. Нужно просто верить. Верить, и думать о том, что там в небесах, в своем кабинете, этот мужчина, женщина, старик или бабушка, ребенок или подросток, гепард или шимпанзе, четырёхрукая женщина или обычный тридцатилетний мужчина из Назарета, погибший и воскресший чтобы любить.

Боль помимо физической была еще и духовная. Егор, которого забрали в Чечню с тех пор как узнал о беременности практически не писал Кате. А девушки так важно и нужно было чтобы этот беловолосый "ботаник" написал сто жив и здоров, что убил всех тетратирстов и отправляется к своей семье. Так хотелось Кате, чтобы мама снова устроилась преподавательницей, чтобы снова размусоливала скучные как тогда казалось Кате лекции, чтобы они обсуждали студентов и чтобы мама никогда не плакала просыпаясь с утра и готовясь к сну.

Каждый раз, когда Беловосая еще не взрослая духовно, но взрослая физически девушка включила телевизора, она ужасалась тому, сколько раскрученных трупов вываливалось из под танков, сколько погибших, истерзанных в плену парней, ее одногодок, умерли по одному глупому приказу, отдали свои жизни черной земле. Сколько слез и крови пролилось, сколько судеб разрушено и какой ужас творился и с той и с другой стороны.

Пока кто-то бомбил с вертолётов мирные многоэтажки, в подвалах этих многоэтажек резали обычных мальчиков в военной форме, отрезали уши и носы, резали с уха до уха и требовали с их бедных матерей неподъёмную сумму.

Сколько боли было в сердце у юной, может не понимающий политики, но понимающий всю мерзость этой войны девочки.

И в этом тоскливом мраке, лишь светлая икона в ручках могла хоть как-то помочь.

С этими мыслями и заснула.

***

Возвращаясь домой, Елизавета Александровна как и всегда проходила свой вуз. Литературный институт имени Горького, смотрел на длинноволосую печальную женщину в черном плаще и бордовым зонтом как иуда на Христа. Огромный, построенный в советскую эпоху вуз стоял под раскатистым ветром и льющим дождём.

Серое здание и черные металлические сваи забора тряслись словно стеснялись несчастный взор женщины.

«Горький взгляд возле института Горького» как иронично — думала женщина, каждый раз обливаясь слезами, видя как кто-то ведет пару, кто-то учится, видя как у кого-то более осмысленная жизнь.

Елизавета Александровна шла по мокрому асфальту, хлюпая обувью. Звук машин, дождя, грома и голосов людей, где-то в стороне, словно не в этой реальности, пугал женщину.

Пожухлые листья сыпались с деревьев под плач ветра, а предательский дождь моросил не прерываясь.

Изрядно замёрзнув и устав, Елизавета Александровна зашла в полусгнившую деревянную беседку рядом с серыми многоэтажками, похожими на гробы массового захоронения.

Елизавета Александровна вспоминала детства дочки, радость первой любви и первые проблемы, связанные с зачатием. Муж Игорь долго винил себя в том, что не мог завести ребенка с Лизой, но все жто время проблема была именно в ней. Криминальный аборт сказался на организме женщины.

До сих пор воспоминания первостатейного ужаса поглощали Лизу в хроническую депрессию. Подали струйками гнили, скатываясь по щеке.

Первый секс был подобен погружению в море. Только-только погружаюсь в воду можно увидеть голубую длань, сверкающую божественной благостью. В этой пучине пульсирует вальсом капли, волну скачут подобно радиоволнам. Погружаясь дальше, можно заметить синее полотно водного источника. Землю, такую бытовую и простую, реальную и скучную практически не видно. Видно только одно. Дно океана.

Черное отдающее синей зыбью пространство захватывало своей потусторонностью. Там, практически ничего не видно. Именно на дне этого паршивого моря, на этом капище духовного разврата и состоялась первая страсть.

Лиза совсем не помнила его лица, вполне возможно это было специально. Она помнила его горячий как солнце поцелуй, знойные объятия и горьковатый аромат спирта.

Это было на природе. Совсем ещё молодая девушка Лиза принимала сладкие объятия. Затем, как плакучая ива склонялась, падала как римская империя под давлением первобытной энергии, под давлением похоти. Он жадно разглядывал ее голую, заглядывал руками и томительно, как дьявол искушал. Лиза хотела уйти, боялась, но мужчина лишь продолжал и усиливал напор, а затем, из крючьев своих штанов он достал грех и подделился им с Лизой. Он опутал ее, наслаждал до хрипоты в голосе, и властительно продолжал пульсацию, напирал и кричал, падая в самое дно.

«А после»..

Тут же из сердца Елизаветы потекли слезы и горьким ручьем стали течь вместе с дождём по шершавым как губка рукам.

Рыдая и вспоминая детали, тело разрывало на куски.

Внезапно, в пустой тьме, практически в невидимой реальности зажглась спичка. Там, за столом в беседке сидел совсем еще маленький ребёнок и как ангел, разглядывал пораненную душу. Словно на то был смысл...