Эпизод Пятый Насу. Глава 3

Его мечта, его дурной сон

Кажется, Григорий сумел всё решить внутри себя. Никогда подобное намерение не было настолько близко, как в то мрачное утро: Наволоцкий поднялся с кровати, прошёл к зеркалу и, взглянув на своё распухшее лицо, кончил всё одной мыслью. Должно быть, так происходит, и последствия никак не зависят от человеческих стремлений и явленных идей, а оказываются пришиты к расхлябанной действительности единственным грубым движением, случайной мыслью или даже как будто сами по себе.
В то утро Наволоцкий порешил, что время запирать двери настало без предупреждения или каких-то предварительных намёков: попросту изорвался потёртый гобелен во всю стену, скрывавший бесстыдность, которую наш герой вместе с Викторией Олеговной пытались упрятать и от окружающего мира, и от самих себя.
Может быть, Григорий немедля отправился бы наводить мировую справедливость среди стен, прожжённых взаимными обидами и нескончаемыми вопросами касательно грядущего, но сложилось так, что в определённом сердечном порыве, подхватив скучающую Машу под руку, отправился в торговый центр, расположенный вблизи их дома. А там, как рассудить! Надо думать, именно тот спонтанный поступок и погасил бушующий пламень убийственного безумия, отсрочив кое-какие события, что грозились надорвать застоявшуюся реальность и выплеснуться на белоснежное убранство, залив смердящей желтоватой жижей.
Между тем время уж двигалась к полудню. Наволоцкие прогуливались по торговому центру, да рассматривали манящие огоньками и роскошными товарами витрины; даже заглянули на зимнюю распродажу, дабы поглазеть на всевозможные праздничные безделушки. Не без удовольствия перекусили в одной кафешке сомнительного вида, названия которой Григорий Александрович не запомнил, и после всех мероприятий двинулись на третий этаж. Здесь Маша и разыскала занятие: девочка побежала в игровую зону (где уже ковырялись несколько дошколят), а отца оставила снаружи цветастого заборчика, наблюдать за озорным действом.
Удостоверившись, что дочка занята по самую макушку в спонтанной игре, Григорий Александрович удалился к стойке кафетерия. Не то чтобы нашему герою очень уж кофе хотелось, но то стало приемлемым вариантом, дабы отвлечь от себя взоры, ибо казалось, что глядят на него, как на праздношатающегося.
Заказав кофе с молоком, он застыл, уперевшись локтем в стойку, и принялся коситься на витрину, будто выбирал сладости по вкусу (ничего брать, конечно, не планировал, просто желал принять занятой вид, дабы с ним никто не заговорил). Женщина в возрасте и с копной седеющих волос, пока занималась с напитком, кажется, приметила растерянность гостя и, не оборачиваясь, бросила:
— Девчонки такие проказницы... У самой девочка росла, но, знаете, она уже взрослая и давно упорхнула... У нас же всё так и происходит: в обыденности забываем, что та когда-то закончится, и после будем вспоминать, будто о чём-то фантастическом... Это я на подобной мысли себя подловила, мол, то не раз происходило. Будто понимание могло что-то облегчить, — закончив с кофе, женщина поставила высокий бумажный стакан перед Наволоцким и продолжила свой рассказ, но уже оперевшись на руки и мечтательно поглядывая в потолок. — Вы извините, что так безалаберно влезаю к вам с разговором. Сама-то я не местная, приезжая... И всё по справедливости хочу, всё по честному слову! Пускай бедно или даже с пустующим карманом, но зато с совестью! Муж-то мой тоже честный был, хоть и дурак дураком! За то и отдал, так сказать, большую часть своей души, что к земле прикована была... Впрочем, о том умолчим, ибо я вновь язык распустила и на то разрешения ни у кого не спросила...
Григорий Александрович сперва раззадорился, что незнакомка осмелилась к нему разговор обратить и притом даже не удосужилась отрекомендоваться, но в дальнейшем история женщины показалась нашему герою занимательной, правда, со своими особенностями. Не успел Наволоцкий ответить, как из игровой зоны вылетела Маша и, демонстрируя улыбку на хорошеньком личике, принялась усиленно тыкать в направлении большой зелёной доски, на которой красовалась корявая надпись, выполненная детской ручонкой.
— Смотри, что написала: «папа и Маша»! — девочка задорно размахивала мелком, порядком запачкав рукав своего голубого свитерка. — Папа и Маша! Ну, посмотри!
Григорий нехотя обернулся к дочери: кажется, девочка была действительно рада своей незамысловатой надписи, накарябанной кое-как и с несколькими ошибками. Он вымученно улыбнулся, дабы не обидеть Машу. Когда девочка получила свою порцию поощрения (пускай и довольно крохотную), вернулась к зелёной доске и принялась вновь там что-то записывать. Григорий Александрович обратился к давешней собеседнице.
— Это у нас с ней отношения такие, — заявил он, деловито запустив руки в карманы брюк. — Тёплые весьма... Но вы, полагаю, сами могли наблюдать, и мне о том распространяться будет даже неприлично... Так о чём вы там говорили? О справедливости, кажется, и о вашем женихе тоже... Или о муже... Простите, но я запамятовал! За то не стыдно, уж извольте. Но вы же можете напомнить, а я поддержу... Что до обид в нашем обществе или определённого неравенства, так я наготове! Хоть и... жизнь в сплошном отрицании! Однако же! Коли и взялся что-то сотворить, так только кому-нибудь назло! Прямо-таки чешется, чтобы устроить известную гадость, пусть и со скрытым подтекстом... Но это не то, что я только на пакости способен, ибо натура моя такова; нет! И в хорошем душа отклик найдёт, она хорошее тоже любит, ибо в нём потенциал сердечный открывается! Но то, несомненно, со своими особенностями... Мне вот, допустим, и не жалко на благое дело пойти, и даже пойду, раскрывши сердце, но хорошо бы, чтобы кто-то при том на меня глазел и оценку свою давал. Без оценки никак нельзя! Иначе же получается, что все порывы впустую уйдут и практической пользы не принесут... Я не со зла так говорю, ибо на честность себя побудил; говорю, потому что то правдой является! Смешно и, может быть, даже чудно; как-то, но ведь правда! Я будто одобрения чьего-то ищу... Может, оно и давно так тянется, я уже и не помню. Того, глядишь, ещё и с детства самого, когда мамаша глазёнки на меня таращила, и всё с определённым требованием. Ну, это я только так предположил, ибо господа, что психическим здоровьем заняты, подобное говорят и даже с утверждениями выступают... А мне что? Не претендую на большого знатока психических наук, да и на малого, честно говоря, тоже не претендую... Я же больше на собственную шкуру спроецировал, то есть почитаю себя «необыкновенным» в некоторых пунктах и о том заявляю открыто и даже с восторгом. Всегда же приятно мнить себя особенным, пусть и в некоторых... так сказать, тёмных областях... Но это я, видимо, больше от скуки так говорю, ибо вы молчите только, а молчать мне что-то в последнее время не больно нравится...
В ответ женщина посмотрела на Григория с каким-то откровенным недоумением.
— Я молчу оттого, что мне сказать нечего... Хотя, может, и есть что (и я сказала бы, коли иные обстоятельства возникли), но всё же почитаю, что залезли мы с вами, мой новоявленный знакомый, на такую стезю, на которой нужно держать ухо востро и не распространяться о тонкостях личного бытия, — незнакомка тряхнула своей седеющей шевелюрой. — Впрочем, полагаю, вы и без подробностей всё угадали. Ум на лице отображён, хоть то скрывать порываетесь. Не подумайте чего лишнего, я без злого умысла подобные заявления делаю, просто посчитала, что мы испытываем родственные настроения и оттого должны друг друга прекрасно понимать...
Григорий Александрович сомневался, что с этой женщиной, стоявшей за кассовым аппаратом затхлого кафетерия, у него появились какие-то «родственные настроения», и оттого даже скривил рот усмешкой, как бы демонстрируя скепсис. Продавщица в ответ лишь задорно гоготнула, а после отвернулась, дабы обслужить одного немолодого господина в коричневом плаще, что подкрался сбоку.
— Простите, конечно, что вновь лезу, — обратился к даме Григорий Александрович, когда престарелый посетитель отошёл. — Я, может быть, вам и вовсе кажусь невеждой, демонстрируя свои отвратительные манеры, но коли начал... Я бы желал кончить! Вот вы мне заявляли известные истины давеча. Думаете, первые выскочили с утверждениями? Не стоит! Не вы первые и не вы последние будете! Очередь вон займите с конца, будьте так любезны... Это я шучу таким образом, но вам и без того известно, что в каждой шутке есть доля шутки... Впрочем, в моих заявлениях ничего смешного нет; более того, я весьма серьёзен и в некоторых моментах даже эмоционален, хотя и скрываю, ибо кажется, что засмеют господа... Может, и не засмеют, и я только выдумываю. Ну и что с того? Я и рад выдумывать, я же писатель! Вам не сообщал? Хотя с другой-то стороны, отчего вам сообщать должен, когда мы знакомы с четверть часа... Одним словом, писал какие-то закорючки по вечерам и называл то романом! Представьте себе! Ну смешно же! Историю там какую-то выдумал и, конечно, с любовными линиями (куда без любви-то в наше непростое время!), и всё, знаете, с восторженностью такой напускной, можно даже сказать, с эпичностью! Но это я только так обыграл, ибо внутри-то всё примитивно и понятно самому необразованному читателю. Вот послушайте... Вы как к памяти относитесь? То есть по-человечески стоит уточнить... Думаете, забуду, как за дверь пойду? Как бы не так! Человек ничего не забывает, даже если так оно могло сперва-то и показаться. Глупо думать, что время вырвет давешние суждения и определённые эмоции! Истинные чувства никогда не забываются! Это же как в физических науках: возникшая энергия лишь в иное состояние переходит, но не исчезает... Пусть то мне будет омерзительно, и моя душа всецело против подобных фактов, но куда деться-то? Припомнит! Скрипя своими душевными фасциями, обязательно припомнит! Другое дело, что уже и значения не имеет, ибо те ощущения давно померли... Да, говорил, что не забываются, но я лишь о памяти разговор держал, а о ценности тех эмоций умолчал...
Несмотря на то что Григорий Александрович говорил на повышенных тонах, женщина не оскорбилась и продолжала слушать с улыбкой. Когда же Наволоцкий умолк, протяжно вздохнула:
— Посмотрите... Вы же симпатичный молодой человек, а высказываете подобные вещи! Злости немерено, и, кажется, вы от неё захлебнуться готовы... Впрочем, я вас впервые вижу и сообщаю собственные мысли как есть, без прикрас. Поглядите, какая у вас девочка красавица! А вы смотрите всё не в ту сторону... Обида, прошлое... Не всё ли равно? Нас же Господь мало того, что сотворил особенными и неповторимыми созданиями (пускай, даже и с недостатками!), так он ещё и на путь праведный отправил своих детей, напутствие даже дал! Что же вы отрицать-то божью волю замыслили? Что же вы... кажется... выше самого Создателя себя мнить удумали? Не стоит, ибо тот путь разрушительный и, кроме смерти, ни к чему не ведёт... Не вашей смерти, что вы глядите с усмешкой-то? Не вашей...
Григорий Александрович отвернулся, дабы собеседница не углядела ещё одной улыбочки, что разрезала его лицо. Но, несмотря на деланную хабалистость, он застыдился давешней дерзости, оттого в минуту притих и принялся тщательно подбирать слова для ответа.
— А я хотя бы и храбрюсь, но тем не менее смирился с известными вещами, — Григорий повернулся к незнакомке и поглядел на неё взором, лишённым даже искорки задора. — Посему, что там будет в конце, принимаю как данность, на которую не способен повлиять. И вообще... Когда всё будет кончено, мы должны выживать в том ужасе, что стелется вдали, будто бы молочный туман ранним утром. Хоть с гневным отрицанием, хоть со сладостным принятием стоит войти в белёсую пелену, ибо так нужно. А что до сокрытого в недрах савана, то один Господь — обладатель знания! Пусть бы и не было ничего в том тумане, и человек вновь себя в заблуждение ввёл, ибо в заблуждении ему-то лучше всего и будет, сохраннее. Это давнишняя идея не раз была представлена в широкие умы: дескать, человек — существо такое, что только ради страдания и народился на свет божий, ради страдания и движется вперёд, ибо жизнь есть не что иное, как бесконечное терзание кровавой плоти. Только в кровавой пытке ум остаётся трезв и остр, то ему необходимо для правильной работы и открытия невидимых пределов, что запечатаны в обыденности... Впрочем, на этом всё. Спасибо за кофе, но, вероятно, ввиду особенности мышления и обширности грядущих мероприятий, больше мы к вам не заявимся. Кофе вкусный, конечно, да... Маша! Я ухожу! А что до вас: прощайте! Маша!
Григорий залпом выхлебал остатки кофе, выкинул опустошённый стаканчик в мусорный бак, после чего вскочил со своего стула и размашистым шагом двинулся прочь. Заигравшаяся Маша, приметив, что отец направился по холлу, вскочила и засеменила следом, силясь догнать родителя.
Наволоцкий же не понимал, отчего он раздражался более всего: то ли оттого, что незнакомая женщина за прилавком пожурила молодого человека за его максималистские заявления, то ли оттого, что она точно угадала внутренний настрой, который разъедал душу нашего героя день за днём. В тот момент Григорий очень уж рьяно силился напитать собственную душу гневом, что никак не находил выхода наружу. Наш герой отчего-то подумал, что имеет право на подобную эмоцию, и быть не в духе имеет право, и даже коли из себя выйдет и сломает в торговом центре какое-нибудь казённое имущество, так и в том прав окажется, как человек, охваченный сильнейшими эмоциями. И Наволоцкий отчётливо понимал, к кому же направлен был тот необузданный гнев.
«Да и что такого, коли я с ненавистью посмотрю в его глаза? Ни перед кем в обязанность не входил добродетелью щеголять и двери, будто бы обслуга, приотворять! Стало быть, и к совести себя призывать не имеет смысла — нет её там. И я сам-то в душе, может быть, мёртвым давно сделался от известных обстоятельств! Это мне теперь только так кажется, что я бесконечно внимание Машино пытаюсь на себя перетянуть и убедить её в непредвзятости собственных слов... Ещё бы галстук-бабочку привязал бы для большей деловитости, дабы у крошки так и вовсе сомнений не оставалось, каков её родитель! Только мне-то известно, что за причина здесь двигает процесс: давеча видел, как Виктория в ящике стола ковырялась и выуживала папку с документами, где у нас все свидетельства и бумажонки хранятся. Давно не трогала ту папку-то, я бы даже сказал, что никогда не трогала, и всё за ненадобностью. А теперь же, кажется, определённая нужда народилась, оттого супруга туда пальцы и запустила... Понимаю же всё явно, просто отстраняю от себя подобную мысль, будто бы в том действии её уничтожаю и прячу жалкие остатки под половицы! Но истина не в том, что Маша что-то там нацарапала на доске и в том любовь проявила, а истина, что я прицепился, ибо мне нужно было прицепиться! Вот давеча говорил, что всё принципа ради только делаю, и в том не соврал, ибо, так оно и есть на самом деле! Даже сейчас эту любовь выуживаю! Ухватил будто бы великую ценность (хотя она и есть великая ценность, просто я того никак осознать не могу) и машу будто бы белым флагом пред Викторией... Подлый и малодушный! Как же я ненавижу себя! Этот облик, эта мелкая трясущаяся душонка... Тьфу! Даже дочерину любовь не сумел к месту приспособить, то есть с истинными-то чувствами. Бесконечно выискивал и выуживал, дабы приладить к собственному лицу, будто бы маску из театра: мол, поглядите на меня, несчастного! Кинутого и отверженного! Посмотрите, народ честной, как же я страдаю по указке вон той взбалмошной девицы! Я уже даже не уверен, что Виктория действительно на предательство пошла и к Дмитрию Елизарову в гости захаживала: отделить безумное от рационального я уже давно не в состоянии и, кажется, утонул в фантазиях, будто пьяница, что с попойки ковылял до дома и угодил в болото... Кричу от обстоятельств, но они лживы, плачу от несправедливости, но то лишь дурной сон... Может быть, меня и вовсе не существует, и я плод чьего-то дрянного настроения, жалкий призрак дождливого дня, когда хочется полежать подольше в кровати и подумать о былом. Может быть... я фантом с пустыми глазами из чьего-то сна и попросту таращусь вдаль и молчу? Может быть, я и есть та самая фикция?»
Григорий Александрович опустил голову. Он знал, что Маша идёт рядом, посему толком и не следил за ребёнком. Мрачные домыслы разрывали голову нашего героя: он не представлял, что увидит на пороге собственного дома, в каком настроении зайдёт в квартиру (но понимал, что в любую секунду может выйти из себя и  учинить скандал, и даже сломать какую-нибудь мебель).
Наволоцкий поначалу пытался вышвырнуть мрачные мыслишки из головы, но они будто намертво вцепились в слизистую сознания: почему-то представлялось, что сама судьба подсунула молодому человеку шанс насладиться временем с Машей, и другого момента уже не случится. Отчего же народилось подобное утверждение, Григорий Александрович не понимал, но и сомневаться не осмелился: в последнее время тайное знание, что являлось в жизнь бывшего банковского менеджера, прорастало в реальность, будто отвратительные чёрные метастазы злокачественного новообразования, и остановить этот процесс одним лишь усилием воли было невозможно.
«Да и куда я иду-то? — размышлял Наволоцкий, покидая торговый центр. — Разве известен мой путь или его конечный пункт? Уже давно не то что ничего не понимаю, но и понимать не хочу... Даже не уверен, что не стою посреди человечьей массы с пистолетом в руках... Есть ли в моей руке пистолет? Вроде не видать... Но ведь то ничего не значит... Может быть, я просто умом помешался, люди мне мерещатся, Маша мерещится, и на самом-то деле они с Викторией уже давно сбежали подальше от такого неугодного папаши и мужа! А то гляжу и в безобразных фантазиях к реальности обращаюсь, а реальность-то выдумана! Попросту привиделась, как омерзительный сон, навеянный нескончаемой усталостью и житейскими неурядицами... Будто иду по пустому миру, где всё наоборот: и людное место на самом-то деле необитаемое, а снег, падающий на мои волосы, на самом деле замочил их каплями. Та женщина стояла и скалилась мне в лицо, но никакой улыбки в действительности не было, ровно как и самой женщины... Это всё, безусловно, глупости и нелепые фантазии, что отчего-то расплодились, ибо в них я определённое наслаждение узрел... Миры, будь они хоть пустые, хоть полные, слишком удалены от моего ясного видения, и в том я действительно болен, в том слишком далеко отполз от реальности и как бы запрятался в местах, где неоспоримые факты не смогут вернуть трезвость мысли...»
Пока тревожные домыслы бередили ослабевшее сознание Григория Александровича, припомнился давешний сон, явившийся не далее как дня три тому назад. Несмотря на всю омерзительность увиденного (именно так и решил Наволоцкий, когда припоминал подробности наваждения), после пробуждения тот сон оставил воздушное ощущение, за которым будто бы скрывалось нечто светлое и невинное. Подобные воспоминания и спутали Григория, ибо по всем обстоятельствам в душе должно было зародиться смятение, но того не произошло, и на следующий день Наволоцкий даже пребывал в известном воодушевлении и намеревался заняться делами, о которых давеча лишь мучительно размышлял. И чтобы не быть голословным, мне, как бережливому хранителю этой хроники, следует посвятить неосведомлённого читателя в некоторые подробности того сна, дабы тёмные клубы истории начали рассеиваться.
Трудно было понять, откуда начинался сон, ибо складывалось впечатление, что события открылись взору спящего Григория Александровича не с самого начала. И, забегая вперёд, сообщу: действия сновидения были совершенно перепутаны в плане временных рамок, и тяжело было понять, что уже произошло, а что только грозилось показаться миру.
Наволоцкий припоминал, что они с Александром Мироновым шли по какому-то городскому парку, залитому солнечным светом, ибо день был в разгаре. Вдоль набережной небольшого прудика бродили люди, нежились в солнечных лучах и занимались известными делами посреди шепчущей осенней природы. Григорий Александрович отметил, что на том клочке мира было очень много детей: кто-то лежал в колясках да задорно гулил, а кто-то, уже изрядно подросший, вторил своим родителям в их заботах.
Друзья шли по истоптанной дорожке подле самой кромки воды, и Александр Алексеевич воодушевлённо что-то рассказывал. Наволоцкий слышал его речь, но не мог разобрать ни слова! Знаете, бывают подобные сны, когда ты, будто зритель, способен понимать происходящее в полной мере, но притом не способен услышать звучащую речь. Вот и наш Григорий Александрович тоже не слышал подробностей рассказа Миронова, однако же, в необходимых местах кивал и деловито усмехался.
Но внезапно Миронов с тропки свернул и молчаливо увлёк за собою и друга: нырнул куда-то в тень дерев и исчез. Наволоцкий за ним и, отодвинув сырую от дождя ветку с пожелтевшей листвой, оказывается в пустом подъезде.
Пристроившись сзади к ускользающей тени Александра, Григорий начал подниматься. Протопав два лестничных пролёта, друзья сошли на неосвещённый этаж и прошмыгнули в приоткрытую железную дверь.
В воздух взметнулось облако пыли. Наш герой догадался, что заявились они в его квартиру, а не забрались в чужую: в этой квартире молодой человек когда-то давно обитал (Григорий как будто уже знал сей факт и даже в удивление не вошёл), и с того времени всё здесь пришло в упадок и покрылось толстым слоем пушистой пыли.
Подойдя к ветхому комоду с привинченным грязным зеркалом, Григорий уверенно дёрнул выдвижной ящик и выудил оттуда пачку старых чёрно-белых снимков, туго перетянутых лохматящейся тесьмой. Подле лежала фотокамера с потёртым чёрным корпусом. Отложив карточки в сторону, Григорий Александрович принялся разглядывать камеру. В ответ аппарат задребезжал, из глубины корпуса выехал телескопический объектив и, будто через проектор, стал транслировать на противоположную стену диорамное изображение, что с каждой секундой расползалось всё больше, овладевая настоящим миром и обращая в пепельную плёнку воспоминаний. В комнате зашевелились тени, день сменился ночью, а прохладный осенний ветерок, гуляющий по пустынным этажам брошенного здания, обратился в раскалённый тягучий эфир.
Воспоминания сменялись одно за другим, и Григорий не успевал толком разглядеть их в бешеном ритме. На выдранных кадрах мелькала Александра Викторовна: такая молодая, красивая и растянувшаяся в своей неизменной улыбочке... И он, Григорий, рядом, как самый преданный её друг: то они вместе куда-то идут, то зачарованно беседу ведут. Неожиданно меняется пейзаж, и вот друзья уже в вагоне наземного метро, держась за поручень и поглядывая украдкой друг на друга, о чём-то рьяно спорят. Подробностей спора не слышно: сон молчанием красит происходящее, будто бы сказанное не имеет никакого значения.
Воспоминание кончилось и, точно застыв на стоп-кадре, померкло, обратившись в непроглядную темень. Камера противно зажужжала, точно прогоняла по собственным внутренностям невидимую плёнку.
Но на том кинопоказ кончен не был: минуту спустя, камера вновь зажужжала, объектив вывалился из гнезда, и на обшарпанной стене возникло новое чёрно-белое полотно, что таило в себе забытые мгновения. В кадре возникла Анна Гурьева.
То был видеоряд, состоящий из нарезанных кадров: они стремительно проносились и казалось, были склеены лишь для того, чтобы у зрителя в душе воспламенить давешние тёплые чувства. Но Наволоцкий сидел с безучастным лицом, и казалось, что совсем ничего не ощущал.
 Кадры же с Анной Евгеньевной продолжали сменять друг друга, но в этот раз на записи (пусть и с шипением, звуковыми артефактами) Григорий уже слышал обращённую речь, что будто бы силилась просочиться сквозь запылившееся полотно давнишнего воспоминания и после распуститься кладбищенским цветком на пыльных половицах брошенной квартиры.
Экран обернулся непроницаемой вуалью. Потом вспышка, и вот уже видна запись, где сам Григорий Александрович снимает на камеру Анну: девушка сидит за столом с весьма озабоченным видом. Кажется, Гурьева чем-то занята, и то ли пытается собрать, то ли рассортировать, но что именно — никак увидать не выходит.
Григорий не выдерживает и начинает хихикать за кадром, будто бы Анна Евгеньевна действительно делает что-то забавное! Но секунду спустя девушка ломает рот ухмылкой и поднимает глаза на Наволоцкого, скрытого за камерой.
— Ты не потешайся, ибо у меня здесь значимые дела, — заявляет Анна и откидывает со лба прядь тёмных волос. — Можешь углубиться в суть процесса, коли пожелаешь...
— Я пробовал, да умишком обделён, — заявляет Наволоцкий, и то с юмором, похихикивая. И после протягивает ладонь (чтобы её в объективе видно было), а там ручка шариковая! Ручка самая обыкновенная, к колпачку бейджик прикреплён. «Наволоцкий Григорий Александрович, менеджер по работе с клиентами», — написано на синем пластике.
— Анна! — закричал наш герой. — Слышишь? Посмотри в объектив! Я тебя снимаю!
Гурьева сначала прищурилась, а после расползлась в улыбке.
Камера зашуршала зажёванной плёнкой, видеозапись на импровизированном экране замерла, а затем, как бы разъехавшись на две половины, потухла. В комнате воцарилась могильная тишина. В запылившееся окно заполз лунный свет, возвращая монохромному миру его давешние краски, что были так бесцеремонно поглощены старыми пыльными воспоминаниями.
По комнате прокатилось слабое дуновение ветра, не такого стылого, как бывает в зимнюю пору, но уже изрядно растерявшего пылкость летнего зноя. И Григорий Александрович услышал голос, прозвучавший будто бы ниоткуда: «Очень давно ты говорил, что и её можно понять» (невидимый глас сделал внушительный акцент на этом «её»). Наволоцкого заявленное, несмотря на всю свою странность, нисколько не удивило, ибо звучало без злости и напускной ненависти. Голос был такой обыкновенный, будто стремился сообщить  нашему герою простую истину, что тот всегда помнил и лелеял в душе, но теперь отчего-то позабыл.
Но воспоминание растаяло, будто бы хрупкая мыслишка, что вывалилась из-под покрывала забвения. Тогда оборванное повествование вернулось на свой путь, представляя спящему взору картину: вокруг стеклянные витрины, а сверху раскинулся такой же стеклянный потолок. Огоньки прилавков манили случайных прохожих, зазывая поглядеть на роскошь и прикоснуться к предметам, будто бы облитым лакированной глазурью.
Возле одного магазинчика Наволоцкий остановился, припал носом к холодной витрине и принялся разглядывать игрушки, что были выставлены напоказ за толстым стеклом. И чего здесь только не было! И фигурки известных героев, облачённых в свои пластмассовые доспехи, и фантастические антропоморфные роботы, демонстрирующие смертоносные орудия... Были экспонаты и для существ с нежной душой: различные набивные игрушки восседали ровной шеренгой, свесив свои плюшевые уши. Григория Александровича будто осенило: да это же игрушки, до боли знакомые его взору, что он неоднократно уже видел на прилавках магазинов! Господи! Все эти архаичные игрушки будто бы народились из дремлющей памяти, но притом не были покрыты пылью!
— Глупо, конечно, — Наволоцкий отошёл от холодной витрины. — Ты вот представляешь, я ведь когда мальчишкой был, именно такого робота и хотел! Но мамаша всегда мне от ворот поворот давала, говоря, мол, денег у нас нет, а сама напивалась почти каждый день... Подлость...
Сзади вырос Александр Алексеевич и, похлопав Григория по плечу, заявил:
— Возьми, коли по душе!
— Нужно больно, — отвечал Наволоцкий. — Я что тебе, Александр, дитё малое? Мне эти игрушки уже ни к чему...
Молодые люди пошли прочь из стеклянного центра, бросив цветастые витрины и молчаливых торгашей позади. И вот перед глазами вновь замелькали давешние деревца, аккуратненькие скамейки, а вдалеке блеснул водной гладью заросший по берегам прудик. По вихляющим дорожкам всё так же бродили молодые дамочки, кто с колясками, а кто уже с подросшими детишками. Пожилых здесь тоже хватало.
Друзья закурили. Григорий, конечно, вспомнил свои давешние утверждения, мол, курение — чужеродное занятие и для души является неприемлемым и проч. и проч., но во сне только плечами пожал, намекая, что в настоящий момент дела ему никакого нет до того, что истинно, а что лживо, и коль ручонки потянулись в карман к папироскам, значит, так тому и быть. И даже на зевак на скамейках Григорий внимания не обратил, хотя и предположил, что те могут нервно глядеть в сторону праздношатающейся молодёжи, что так нахально повытаскивала папироски на глазах у детей.
Но как-то уж скоро парк закончился, и друзья, безмолвно что-то между собой обсуждая (Григорий понимал, что разговор какой-то вёлся, но речи не мог услышать), вышли к огромному зданию: исполненное в виде серебристой спирали и с бирюзовыми матовыми вставками по бокам, постройка сообщала о масштабности того, что могло скрываться в её чреве. Но во сне Григория Александровича то нисколько не впечатлило.
И всё так же, без особенных эмоций или громогласных восклицаний, молодые люди подошли к хвосту огромной очереди, торчащей из центрального входа необычного строения. Странно, но Григорий и не примечал, что там вообще была какая-то очередь, и о назначении ожидания в проходе оставалось только догадываться.
Друзья пристроились в самый конец и стояли уже молча.
— Кино глядеть будем, — деловито заявил Александр Алексеевич, посматривая в горловину центрального прохода. В ответ Григорий поднял брови и с удивлением обратился к другу: нашему герою казалось, что стоят они в очередной торговый центр, но никак не в кинотеатр.
«Я думал, что кино здесь не показывают никому», — заключил Наволоцкий, и то без эмоций, ровно заявленное не имело за собою никакого значения. Миронов же смолчал, будто бы и вовсе ничего не слышал.
И тотчас же, будто бы возникнув из самого воздуха, откуда-то со стороны выскочили две тучные дамы: уперев руки в бока, они принялись бродить вдоль очереди и заглядывать ожидавшим в лица, будто бы тем действием силились угадать знакомца. Григорий Александрович скоро узнал в их заплывших жиром лицах давешних особ, что заседали в парке и притом были обременены детьми. «Дело ли, что квашня притопала, да ещё и несмышлёныша обронить удумала», — пронеслось в голове у Наволоцкого, когда одна из тёток, мерно переваливаясь, подкралась близко и теперь разглядывала сухонького старичка, что смиренно держал в своих скрюченных пальцах шляпу с полями. Отчего-то отсутствие «несмышлёныша» сильнее всего тогда волновало нашего героя, и он даже в своих мыслях посетовал на то, что обращение не к кому подать, дабы тётку привлечь к ответственности.
Но вдруг иная мысль ворвалась в голову к Наволоцкому. «Искать надумали, кто в парке папиросы курил! — вспыхнула догадка. — Вот и приковыляли! Ишь, вертихвостки, всё с претензиями да нравоучениями! А никто запрет не выдавал, дабы я не курил там, где мне захочется! И пускай что дети бегали и в игры там свои играли. Эти-то... разве на преследование возымели права, даже коли я и покурил там, где не следует курить-то? Теперь же пристанут... Голову на отсечение положу, что пристанут... Разве можно таким не пристать? Это же в крови даже зафиксировано!»
Но когда располневшая тётка подобралась к Григорию и недовольно посмотрела ему в глаза, он от того не расстроился и не вошёл в претензию: кажется, она так глядела и на всех остальных, не разделяя на мужчин, женщин, на здоровых и хромых... Наволоцкий скривил рот улыбкой.
— Претензии имеешь? — нахально заявил он. — А что до дыма и папирос, так то ещё доказать требуется! Есть у вас подобный ресурс, чтобы доказательства предъявить? Ага! С того и следовало начинать, что ресурс отсутствует, глядишь, и часть вопросов отпала бы сама по себе...
Тётка на заявленное лишь хмыкнула и утопала прочь, так и не удостоив Наволоцкого ответом. Кажется, даже если она или её наперсница что-то и заподозрили в своих изысканиях, то доказать никак не могли и лишь молча давились злобой.
После произошедшего толпа в кинотеатр скоро рассеялась, будто бы её и не существовало, а Наволоцкий и Миронов прошмыгнули в мрачную полутень помещения и сразу же оказались в зрительном зале, где народ уже рассаживался по местам. Уселись и друзья. Свет померк, и лишь подрагивающее свечение, изливавшееся из широкого бледного экрана, освещало строгие ряды сидений. Наконец, после томительного ожидания, Григорий услышал шорох завертевшейся киноплёнки, и зал наполнился приятным треском старенького проектора.
Фильм был немой и чёрно-белый, с какой-то нескончаемой рябью, будто бы лента была чрезвычайно стара и давно пылилась на полке проекторной в ожидании момента, когда же найдутся желающие поглядеть на эту архаику. Сюжет был таинственным: людей в сценах совершенно не было, и всё снималось будто бы одним кадром, уводя камеру вглубь сжимающейся композиции. Осенняя меланхолия растворяла любую жизнь, что могла таиться в поцарапанном объективе; мрачные деревья, что сжимали плотной стеной осиротевший проспект неназванного города, казались хтоническими стражами, что уж были осведомлены о смерти своего несменяемого короля, но всё ещё не решались оставить давешнюю службу, в которой и провели всю сознательную жизнь и которая перешла к ним по наследству от их давно почивших отцов. Бессмысленность действия для них была неочевидна, оттого и приходилось верить в необходимость собственной работы, как бы забывая о том, что давешнее уже давно слегло в гроб и развалилось прахом внутри.
Здесь же, если бы случайный свидетель пригляделся, то сумел бы угадать следы брошенной цивилизации, той, что осталась тлеть на пепелище людского фокстрота: безумный пляс давно сошёл на нет, и лишь обломки былого возлегали на опустевшей сцене. Сгрудившиеся в неровном строе автомобили давно проржавели и стояли бесхозно у обочины, а их облезлые крыши демонстрировали пустому миру плотную корку рыжей коррозии, будто бы сообщая, чем же в результате обернулся животрепещущий источник реальности.
Подул ветер и поднял ввысь мёртвые листья. Описав незамысловатый пируэт над безжизненной автострадой, они рассыпались по блёклому тротуару. Бесовник вновь загудел, будто бы тем самым подтрунивал над увядшим миром, опустившимся в нескончаемый стазис. Миром, где было всё, что способно народиться в человеческом сознании, и одновременно с тем не было ничего, за что живая душа способна была уцепиться.
«Поистине пустой мир, и в нём я уже бывал», — только и успел подумать Григорий Александрович, как тотчас же изображение стянулось в угрожающем искажении, и наш герой оказался внутри демонстрирующегося сюжета: тот безжизненный мир, что минуту назад витал пред глазами Наволоцкого, теперь раскинулся вокруг и был весьма реалистичен. Сбоку громоздилось архаичное здание, принадлежавшее некогда то ли значимому институту, то ли особой школе. Сейчас же оно пустовало, и даже перекошенные оконные рамы, что были заколочены досками, уже успели изрядно прогнить. Массивная каменная лестница в двенадцать ступеней вела к чёрной зияющей дыре, что когда-то служила парадным входом, а нынче была лишь проникающей раной в старом бетонном туловище.
Как раз таки подле этой лестницы Григорий приметил горстку людей (кажется, их было четверо), что, сгрудившись, курили. Господа стояли молча, не говоря ни слова, будто бы и вовсе видели друг друга впервые.
 Григорий Александрович подошёл к курящим и сразу же узнал в одном из них свою Викторию Олеговну. Лицо у неё было серое, будто бы высеченное из камня, и эмоциями никакими не блистало. Девушка в напускной холодности была красива и одновременно с тем омерзительна: хоть сходство с той самой Викторией было поразительно, но всё-таки что-то в заострившихся чертах бледного лица отталкивало и наводило безмолвный ужас.
Заприметив подошедшего Наволоцкого, Виктория подняла тусклые голубые глаза, равнодушно поглядела ими на незваного гостя и продолжила курить, вместе с тем смотря как бы сквозь Григория.
Рядом стояли ещё трое, но их имён Наволоцкий не знал, а во сне не сумел даже лиц запомнить. Уже после наш герой припомнил их лишь в общем и без подробностей, будто бы бессмысленную массовку на никчёмном представлении, за которое следовало бы вернуть деньги, да только никто уж не собирался того делать.
Григорий встал рядом с женой и тоже закурил. Он всё надеялся, что, завидев знакомое лицо, Виктория Олеговна просияет, обернётся и заведёт разговор, но та всё молчала да разглядывала потрескавшийся пепельный асфальт, будто бы его разрушение было намного интереснее для девушки, нежели разговор с Григорием Наволоцким.
И внезапно обстоятельства изменились: кончик тлеющей сигареты Наволоцкой как-то уж ярко вспыхнул и набросился на лицо ледяной красавицы, притом спалив дотла. Пепел посыпался в стороны, подгоняемый неугомонным ветром. Спустя несколько секунд уже всё тело Виктории обратилось в тлеющую пыль, разнеслось по округе, и от давешнего присутствия девушки не осталось и следа. Затем и остальной мир погрузился во тьму и как бы исчез: Григорий Александрович почувствовал, что темнота сдавливает промёрзшее тело, и, кажется, не был до конца уверен, сможет ли устоять на двух ногах или в следующую секунду провалится в пропасть.
Раздался щелчок, оборвавший прокрутку магнитной плёнки. В зале зажегся слабый жёлтый свет. Фильм закончился. Миронов уже вскочил со своего кресла и, не дожидаясь титров, засеменил к выходу. Наволоцкий бросился следом.
Но не успели наши герои добраться до выхода из кинотеатра, как окружающий мир, ровно как и мир старого кинофильма, начал обращаться с мёртвую пыль: черты предметов тянулись вслед за Григорием Александровичем, притом обретая диковинные формы, будто навеянные рассказами об иных мирах. Витиеватые потоки сливались в громоздкие грязные облака, что топили привычные черты реальности в своих эфирных неровностях. И когда мрачная пелена застлала глаза, окончательно пожрав окружающий цветной мир, Григорий Александрович сначала услышал едва различимый шёпот, а уже после, когда стал прислушиваться, до его сознания добралось такое заявление:
— Она лишь фикция. Это всё лживо.
И Григорию не следовало объяснять, кто же был фикцией и что всё-таки лживо, ибо в голове нашего героя мелькали очертания Виктории Олеговны, навеянные воспоминаниями из прошлой жизни. Очевидно, то знание не было вопросом и не требовало к себе никаких доказательств: то был неопровержимый факт, что молчаливо повис в воздухе.
На том моменте Григорий Александрович и проснулся. Когда дурман сновидения начал рассеиваться, а увиденное не растворилось вместе с ним, Наволоцкий принялся усердно припоминать всё до мельчайших деталей, а некоторые аспекты так и вовсе решил записать в своём трактате. Когда детали были записаны, а мозг совершенно пробудился от тягучей дремоты, Григорий принялся задавать себе множество вопросов, которые должны были пролить свет на увиденную мистерию, но они не только не дали ответов, но породили новые загадки. С другой стороны, возможно, не стоило искать в дурном наваждении особого смысла, ибо то могло оказаться просто «разрядкой мозга», ослепительной вспышкой электрического света, случившейся как бы спонтанно и без видимых на то причин. Но сладостное чувство понимания, что захлестнуло голову, не дало и шагу ступить в сторону: хотелось бы стать причастным, а не щеголять частностями, которые в отрыве от общей картины не сообщали совершенно ни о чём.
До определённого момента Наволоцкий не придавал значения конечной фразе сна о лживости и фикции и даже упустил её из виду, будто бы она совершенно ничего не значила. И лишь вечером, когда они с Машенькой вернулись домой, застав Викторию Олеговну сидящей в креслах со скрещёнными на груди руками, смысл той фразы отчего-то ворвался в воспалённое сознание Григория и, воткнувшись острыми иглами в нежную слизистую, открыл собственное естество. И отчего же давешняя таинственность не хотела отдать напрашивающиеся ответы и спасти разум Наволоцкого от нескончаемого терзания? Оно, может быть, и было справедливо, но, кажется, и правда, и истинность фактов неизменно оставались здесь в открытом виде, просто Григорий отчего-то не захотел признать их, и душою отрицал как что-то безумное и не имеющее связи с действительностью. Но теперь-то всё изменилось, хотя и как-то уж скоро. Впрочем, я сейчас поведаю в подробностях и с необходимыми на то пояснениями.