Азбука жизни Глава 8 Часть 316 После презентации в

Глава 8.316. После презентации в Торонто

— Пролетели три дня, и я уже в Париже. Мне впервые стало так невыносимо. Поняла только Серова, причину моего состояния. Узнав, что я прилетаю в Москву, Люся тоже решила приехать. Но я напугалась этой встречи. Презентация в Торонто что-то изменила во мне. Я впервые посмотрела на себя с уважением. Если раньше я слабости других навешивала на себя, пытаясь свести их к своему максимализму в оценке поступков окружающих, то сегодня я ставлю себя на их место и не хочу больше оправдывать никого, зная, что сама я так ни при каких обстоятельствах не поступила бы.

— Вика, ты не спишь?
—Входи, Надежда! Что ты смотришь на меня с сожалением?
—Когда узнала, что ты бросила ребенка и отправила Серову одну в Россию, расстроилась.
—Вот поэтому я и сбежала от всех к тебе. Валечку я успокоила и сказала, что мне срочно надо в Париж по работе.
—Бедный ребенок!
—Нет, подружка, радует, что он уже верит мне, зная, как я его очень люблю и надолго отлучиться не могу.
—А как Серова восприняла, что ты сбегаешь от них?
—У меня сейчас на свете два человека, которые меня понимают — это ты и она! Все же Бог ко мне благосклонен.
—Тебе ли говорить о невнимании других! Сама от всех бежала, а сегодня плачешь.
—Просто устала от напряжения последних дней. Сейчас идём в салон! На вечер столик заказан?
—Ты ещё сомневалась? Мой муж так радуется твоему приезду. А я впервые забыла про свой эгоизм и пытаюсь понять причину твоего приезда.
—Сегодня твой муж признался, что для меня много работы. Я об этом и сама догадалась.
—И из редакции звонили. Закончила книгу на французском языке?
—Откровенно? Такого удовольствия я не получала уже давно. Если только встреча с тобой.
—Вика, какая же у тебя травма в жизни, если иногда так срываешься и летишь от проблем.
—Я прилетела к самой близкой подруге. Этим все и объясняется.
—Но я не понимаю твоего поступка.
—И замечательно! Я счастлива, что ты рада меня видеть.
—Я была бы счастлива, если бы ты всегда жила в Париже.
—Знаю! Может быть, и решусь поселиться рядом с тобой. Купим с Серёжей такой же особняк, как и ваш, где-нибудь рядом с вами в центре.
—Говоришь только об этом равнодушно.
—Прости, Надежда! Дай мне отдохнуть от всех мыслей.
—Тебе обстоятельства, в которых оказалась, не позволят.
—А вот возьму, Надежда, и поднимусь над ними. Так хочется пожить для себя.
—Ты не умеешь жить для себя. В этом и причина твоих несчастий.
—Возможно.
—Все твои несчастья в том, что ты, живя в своём мире, никого туда не впускаешь, и всех жалеешь.
—Надежда, за этим я к тебе и приехала. Точно определила все мои несчастья. Поэтому меня больше признают в Америке и в Европе.
—Потому что ты в творчестве убегаешь от проблем, которые достают тебя в жизни.
—Верно! А американцы, как и французы, любят праздник.
—В Канаде твоя «Исповедь» тоже всем понравилась.
—Скорее, вызвал любопытство автор. Один мужчина, довольно респектабельный, загнал своим вопросом. Это даже был и не вопрос, а его рассуждения как читателя. «А зачем Вы затрагиваете темы, которые Вас не волнуют как автора?»
—Приятно, Надежда, что точно поставила вопрос. Именно так он и прозвучал из зала.
—Ты сейчас и мне не знаешь, что на него ответить.
—Не знаю, Надежда! Мне часто говорят, что я во всё проникаю. Поверь, я знаю только себя.
—Неправда! Головину ты доверяешь, как и себе. И тонко в последней книге подметила его лучшие качества.
—И всё-таки Серёжа всегда останется для меня миражом.
—Ты и сама для себя мираж. Свои возможности, Вика, не знаешь. И сегодняшний твой приезд тому доказательство.
—Возможно. Слышу шаги Франсуа.
—Вика, включи телефон! Головин уже из Москвы звонит. Он решил сделать тебе сюрприз, нашёл неотложные дела на Урале. Ты не радуешься?!
—Радуюсь. Но лучше бы он не прилетал.
—С тобой трудно соскучиться.
—С твоей женой тоже. Привет, родной!
—Господи, я схожу с ума! Вика, в чём дело? Наташа мне ничего не объясняет, но к твоему поступку относится положительно. Слышу смех Франсуа.
—Сергей, самое забавное, что Вика сама не понимает своего поступка.
—Франсуа! Всё я понимаю, родной. Хочешь, чтобы завтра я прилетела в Москву? Сегодня не могу. Гостеприимный хозяин уже заказал столик. И самолёт только завтра.
—Можешь до конца недели побыть в Париже, а я слетаю в Челябинск. Надо же оправдать свою поездку перед Ричардом.
—Сергей, его ты не проведёшь. Он тактично промолчал, зная, что ты скучаешь по Вике.
—Он меня и в Сан-Франциско не видел за работой.
—Прости, любимая! Но это же всё для тебя. Однако что-то важное пропускаю, если тебе бывает так тяжело, что ты бежишь даже от ребёнка. И Игорь с Алисой тебя ждали. Значит, что-то с тобой стряслось, если пыталась убежать от всех.
—Сергей, а я понимаю Вику. Моя Наденька напоминает ей о том времени, когда не было в её жизни никаких проблем. Тебе это как никому знакомо. Ты же любишь вспоминать о той шестнадцатилетней девочке.
—В том и беда, Франсуа, что она, если открывает в себе новое, то пугается.

А Головин, как всегда, прав! Я привыкла жить в себе. Так же и пишу. Мне кажется, что для меня в жизни всё ясно и все мои поступки тому подтверждение. Но кто-то задаёт неожиданный вопрос или порицает в творчестве, я начинаю открывать что-то необъяснимое для себя в собственных поступках, вот тогда мне и становится страшно. Благо, что есть куда убежать, где меня всегда ждут и принимают любую. Что бы я делала без Надежды и Франсуа сейчас?
—Серёжа, а Вика уже успокаивается.
—Поверь опыту Наденьки. Им надо позавидовать, что они так привязаны друг к другу. А заметна была растерянность Вики в первые мгновения, когда прилетела.
—Она с завидной быстротой восстанавливает нравственные силы, Франсуа.
—Сергей, если Вика пишет, ей необходимо терять равновесие.
—Франсуа, потеря равновесия — это всего лишь поиски нового для Вики.
—Улыбайтесь! Я уже привыкла к вашим шпилькам. Спасибо, Головин, что ещё помнишь обо мне.
—Франсуа, согласись, так как умеет вставить шпильку моя жена, я не смогу.
—Не возражаю, Серёжа!
—Мальчики, поговорите лучше о делах, а мы с Надеждой проедем по салонам.
—Надежда, Франсуа, за что я люблю свою жену! Она своим поступком столько переполоха наделала, а сама уже забыла, почему оказалась в Париже, а не в Москве.
—Серёжа, а я Надежде и Вике иногда завидую.
—Что они счастливы, когда рядом?
—Это свойственно мне, а твоя жена, Серёжа, уже мыслями в редакции.

Я ещё ничего не говорила Надежде о нашем новом проекте с французским издателем. Мы с ним обсудили его только по телефону. И инициатива, собственно, издателя. И я уверена, что подкинул эту идею ему Франсуа.
—Головин, напрасно ты спешил из Калифорнии. Я, возможно, задержусь в Париже. Придётся тебе из Челябинска залететь в Париж. И вина в этом твоего друга. Франсуа улыбается. Значит, я не ошиблась.
—Серёжа, твоя жена, вижу, нашу идею с тобой поддержала.

Вот оно что! Серёжа мечтает, чтобы я в новой книге написала об открытиях учёных, связав их с развитием общества. Как же это трудно! Однако и почётно.
—Серёжа, а Вика уже горит вашей идеей.
—Не возражаю, Надежда! Только осуществлять их идею будем все вместе. Целую, родной! Мы с Надеждой спешим в салоны прожигать мой гонорар. Должна же я ей возвращать когда-то долги.

«Потрясающе, Надежда! Обо мне только несколько строчек».
—Согласись, что у Виктории нет сестры. Она, исследовав зависть, не захотела говорить о причине женской зависти, тем более в одной семье, где одна сестра не терпит другую.

Надежда никогда не касалась этой темы, связанной с отношением двух сестёр в семье. Да и мне это сложно понять. А Тиночке, вероятно, надоело наблюдать за завистью старшей сестры, хотя Люся всегда была красавицей, как и Тиночка. Но я никогда и с Надеждой не говорила об этом. Мне абсолютно скучно обсуждать чью-то ревность, ненависть или желание быть первой. Для нас всех троих подружек, находящихся сейчас в нашей квартире с Вересовым в центре Лиссабона, совершенно это неинтересно. Это удел недалёких и закомплексованных особ. Я это ещё в семнадцать лет поняла, если не хотела подробно касаться подобной темы. Она и сегодня мне чужда.