Примечание.
Сценарий в книжной форме. Экспериментальная стратегия экранизации романа.
Посвящается всем моим порокам и попытке понять творческую революцию человека.
«Вся жизнь - это пустота, которую я пытаюсь заполнить смыслом».
Часть 1.
Мысль. Глава 1.
Я видел. Я знаю. И я прекрасно ознакомлен с такими людьми, как Рин Бюффе. Так сразу и не скажешь кто это. Ты можешь жить с ним по соседству, но ни разу не увидеть. Заговорить, но ни разу не получить ответа. И тем не менее, такие люди говорят и даже существуют, хотя существованием это назвать очень и очень сложно. В невозможных мечтах он целеустремлённый молодой мужчина, живущий в прекрасном дворце, знающий только богатый язык и не испытывающий ничего кроме радости жизни, но по всем её законам: и прекрасная машина, и чудесный дом, и красивая жена - всё было выдумкой, которой он так любил себя дурачить. Он использовал мысль как опьяняющий упадок в мечты и чувства, ранее не испытываемых. А на деле у него и была жена, но конечно же не та. И дом тоже, но под правильным углом, можно было увидеть его насквозь из-за дырок и щелей между обгоревших деревянных досок. Можно было наблюдать громкие разногласия или тихие перемирия, а всё вокруг, лишь муляж, для того, чтобы это разбить в порыве ненависти или склеить в потоке смирения. Всё их существование построено на том, чтобы долго биться и в конце концов смиряться. Такую жизнь нельзя переносить не придумывая оправданий и больших грандиозных планов на будущее. Но единственный план, который оставался у них в головах - это продолжать свой семейный малый бизнес, дохлый и уже вряд ли когда-либо сработающий, не развивающийся, казалось бы уже до того посиневший, что мертвый, но всё ещё действующий в их интересах. Этот, грубо говоря, бизнес, совмещал в себе хобби Рина и общий интерес заработка на нем. Все сумбурные идеи и мысли были реализованы в виденье, которое он предоставил обществу. Конечно же весь этот бред нельзя было показать, как что-то совершенно нормальное. Но он и не пытался. Его идеей было, наоборот, довести все своё воображение до пика, когда ни зрители, ни жена, ни даже он сам не сможет понять, что хотел этим сказать. Это и было его главной фишкой, которую он, под конец всего зрелища, выкидывал в экран, представляя своё великое безумие. Жена Рина Сесиль, хоть и не сразу, но поддержала мужа в его выборе и, через какое-то время, начала помогать ему в работе. Сама она раньше увлекалась шитьем, что и помогло сильнее развить их доход. А доход за каждую тысячу просмотров, составлял лишь пару евро. У них нет рекламы, нет спонсоров дающих возможность, а если бы и были - безумная парочка не желает вписывать в своё дело посторонних людей. Их семейно-деловые отношения пугают посторонних. Они часто срываются друг на друга из-за мелких рабочих проблем, и поскольку Рин в этом главный - он является и режиссёром, и сценаристом - это его право включать правки в его же сюжет. Сесиль же является второстепенным лицом, помогающим олицетворять виденье мира автора, которое как-то умещается в маленький объём экрана его мобильного телефона. Сесиль злиться, что занимает такую низкую, унизительную должность, пойди принеси это, пойди отнеси то, хотя лишний раз старается переместить злость в работу или отругать мужа за другие домашние дела.
Но сами они не попадают в кадр камеры. Они остаются там, на той стороне, в далёкой тёмной пучине бокового зрения, в страшной вышине колосников. Мы не можем их увидеть, но мы можем услышать, как кто-то тяжело дышит и шёпотом что-то говорит, а после чья-то рука появляется на экране, зажигается театральный свет, и начинается самый страшный спектакль, ведь мысль безгранична.
- ... Три... два... один. Запись.
Хриплый голос, сидящий на собственной режиссёрской табуретке, запускает процесс съемки. Включающийся свет должен ослеплять не только сцену, но и зрителей. Эффект неожиданности, сделанный лишь одной ржавой лампой, удивляет. Прежде чем что-то понять, свет отходит, камера фокусируется и показывает через себя странную неровную статичную съемку. В кадре появляется одновременно всё и ничего: кусок этой же настольной металлической лампы выглядывает из-за угла; в другой части, где-то снизу, в тени, копошиться чья-то худая тонкая конечность, а по центру, сквозь шум и блики перегруженного света, стоит, как божество, квадрат: полый внутри, из грязного дерева и запачканных занавесок. Как для людей, только лишь в десять раз меньше. Да и обитают за сценой совсем не маленькие люди, возможно они хотели быть нами, но быстро бы разочаровались, ведь мы не менее жалки чем они. Их никто не представляет, им никто не аплодирует, их выводят насильно. Занавес открывается. Они не видят сколько на самом деле зрителей за ними наблюдают. Им не стыдно и не страшно. Они вряд ли разгневаны, и уж точно не будут мстить. Но всё же, это утварь, совсем не предназначенная для роли артиста.
Справа из-за кулис выходит, или скорее выползает, серая тряпка с нарисованным забавным женским лицом: выделенными красными губами, большими глазами и ресницами с голубой обводкой. Кусок ткани неаккуратно накинут на зверя из кожи, крови и костей - двигательного аппарата, аппарата жизнеобеспечения, ведь без него этот артист лишь половая тряпка или же старый никому не нужный мусор. Слева, как оседлавший змея герой, проявляется насаженная кукла. Пол её неизвестен, да и так ли это важно, ведь важнее всего то, как построена эта кукла. Сесиль сделала её самой первой, все остальные творения были шагом назад в этом воображаемом представлении. Только над ней она правда старалась, или же, на тот момент, она подходила к этому делу с большей инициативой, а силы не оправдали ожиданий. У куклы были соблюдены все пропорции тела, она была идеально симметричной с каждой стороны, хотя и сделана вручную. Каждый стежок, каждый шов и строчка, вышитые на бежевой марлевке - множественный труд, тысячу раз переделаный и наконец исправленый. Шею перевязывала какая-то веревка, видимо означающая недолгое будущее, а на лице виднелось чуть стертое выражение тоски и безнадеги, оно было таковым, даже если его скрывала улыбка. Для мотора, или же мышц для передвижения куклы, внутри неё сделаны три отверстия для большого, указательного и среднего пальцев. Указательный должен занять место головы и шеи, управлять не только ими, но и мозгом, остальные просунуты в две милые, короткие ручки, с помощью которых можно было активно или, наоборот, медленно жестикулировать, брать небольшие предметы и гладить коллег по работе. Звали эту куклу так, как она и должна называться - Бибабо, а его коллегу, тряпку - Друг Бибабо. Эта простота была оправдана необязательностью имён. Главный и первоначальный смысл закладывался в их взаимоотношения и в события, происходящие параллельно обычных диалоговых окон. Лишь снова грязная ткань выдавала бедность и несчастье, как этой куклы, так и её родителей.
Стоящие на сцене актеры театра или квадрата, для одной стороны олицетворение творческого «я», денег в том числе, бизнес идеи и искусства. Для другой стороны, для человека пропитавшегося созданием таких полуживых существ, они не являются лишь искусством или заработком. Они олицетворяют жизнь больше чем их создатели, они показывают недостижимую мечту, которой не добьёшься большим гонораром или внезапной премией. Сесиль правда относится к ним как к детям, правда ухаживает, осматривает на наличие царапин, старается отстирать перманентные жирные пятна и обеспечить куклам уют. Она так сильно о них заботится, что начинаешь верить в их одушевленность, лишний раз посмотришь на куклу, чтобы убедиться не двигается ли она; паранойя в доме, в котором и так невозможно жить. Когда рядом нет Рина, она превращается в желаемую мать, желаемую ей самой. На самом деле, она также, как и Рин, внушает себе, что примадонна. Становится беззащитной принцессой или властной королевой, когда ей это захочется. Они уходят друг от друга и раскрываются, как два холодных полюса, две ночи или два несчастных человека. Дом становится очагом, а сарай, который часто посещает Рин - новым домом. Сесиль, каким бы ни был её тяжкий возраст и физическое состояние, танцует и играет с куклами, устраивая им чаепития и тихий час. Рин, стараясь быть взрослым: составляет планы, записывает идеи и схемы многоэтапных проектов, в его голове на его рабочем столе. Сарай сам по себе чуть больше туалета. В нем раньше жил ещё один прогоревший бизнесс - курицы. От них всё ещё остался запах, но Рин привык к этому также быстро, как и ко всему остальному. Его главной целью оставалось проектирование сцен, разработка декораций и кукол, и самым главным оставался тот же эффект неожиданности. Иногда этот эффект заканчивался резко включенной лампой и тихим ужасом после этого, а иногда на сцену выходило что-то более ужасно неожиданное, не те обычные куклы, и совсем уж не те артисты, которых мы привыкли видеть. В Рине просыпался первобытный страх, и он сразу-же зарисовывал его на листке. Это было не передать ничем, на это надо было просто смотреть.
Но этот ужас он доставал редко, его закрывали другие куклы брошенные в большом сундуке. И даже сам создатель ужаса Сесиль, боялась лишний раз смотреть на уродца, когда ей были нужны другие актеры.
Рин не знал. Его настоящим ужасом было его собственное существование. Точнее, возможно он это и прекрасно знал, но всячески показывал как ему откровенно наплевать. Его не заботили отношения, лишь рабочие. Его не заботили чувства, лишь рабочие. Его не заботили остальные окружающие его проблемы, лишь только и только рабочие. Но порой, в самой работе он раскрывался как ни перед кем. Его психолог, его слушатель, это не только он сам. Его проекты - это его внутренний мир. Да, странный, страшный, мерзкий, грязный и бедный, но беден он точно не воображением, воображение показывает его мощь.
Конструкция. Глава 2.
Желание оставаться в стенах собственного замка полностью противоречило с желанием оставаться в рамках собственного разума.
Такой типологии придерживался Великий Создатель Идей. Он ни при каких условиях не решался создавать за пределами помеченной зоны. Все маленькие спектакли проходили в сарае, то-есть прямо на рабочем месте, в отведённом углу на холодном полу, из под которого стремились вырасти трава и сорняк. Стены сарая были, как проволокой, обвиты стеблями вьюнка. Конструкция скрипела, не выдерживала, даже если с ней никто не взаимодействовал. Она прекрасно жила и без посторонней помощи, не требовала к себе внимание, но получала его сполна, утопая в поту и работе. Рин же останавливаться не собирался. Каждый день: работая, снимая, дополняя, исправляя и наконец выпуская в свет.
Их участок был совсем небольшим. В него входил стандартный прямоугольный «maison», построенный ещё задолго до их переезда. Справа от лицевой части дома находился несчастный сарай, а между сараем и домом - чистый участок, несколько раз прожженный костром, словно упавший метеорит, разбившийся на маленькие кусочки угля. Примерно там же находился матовый, темно-бирюзовый стол, со специально оставленными разводами, и стул, тот же самый, что используется как режиссёрское кресло в особо важных съемках. На свежем воздухе Рин начинает и заканчивает свои проекты. Тут он обдумывает массовую картину издалека, чтобы понять нет ли в ней изъянов, или копошится с мелкой моторикой, продолжая окутывать всё вокруг себя в работу. Позади их участка находился достаточно крутой склон неровной части зелёного ландшафта. Вдалеке склона, где-то глубоко внизу, проглядывалось вспаханное картофельное поле. Это поле для Рина, с самого начала, стало визитной карточкой к покупке земли. Ему было неважно состояние дома и, на тот момент, местоположение соседей. Он был захвачен желанием иметь подобный вид. Ему казалось, что он вдобавок купил всё это поле, и теперь картошка, почва, семена и люди работающие там - его частная собственность. Через удивительный месяц жизни в новом месте, Рин купил дешёвый чёрный бинокль, который хоть и не четко, но достаточно хорошо приближал. Наблюдения за людьми и их тяжелым трудом доставляло ему колоссальное количество удовольствия. Час или два в неделю он этому точно посвящал. Как старческие или молодые руки напрягаются, управляя ручной мотыгой. Как пот проступает со лба головы, накрытой платком. Как медитативно это действо. Как постепенно и неторопливо. Как зациклено и бесконечно. А он лишь сидел и смотрел удлиненными глазами, погруженный в свой собственный дзэн.
Метавшись из состояния покоя в состояние рабочее, он построил индивидуальный график, по которому следует до сих пор. В нём расписаны некоторые обязательные действия и даты, которые к сожалению или к счастью когда-то наступят. Иногда два его состояния скрещивались между собой и получали гибрид, непохожий ни на один другой. В таком состоянии он, то до безумия работал, то внезапно прекращал и уходил гулять по деревне, а возвращаясь прибегал и закрывался в сарае до утра. Со стороны всё это выглядело как биполярное или любое другое психическое расстройство, но именно так он выражал заинтересованность и желание постичь что-то новое в своем личном деле.
Но основной Рин более привычен самому Рину. Он превращает воздух в энергию, всю воду в топливо, а свое сердце в мотор. Он здесь бюрократ, справляющийся со всеми делами и без бумажной волокиты. Единственные стопки текста в его сарае и доме либо для продажи переработанной бумаги, либо для разведения внешнего огня, потому что внутренний ещё никогда не потухал. Он трудоголик в своей работе, считающий что делает недостаточно всего.
В этом его проблема и дар, которые он не может изменить.
Творчество и одиночество. Глава 3.
Вдалеке показался большой черный силуэт. Что-то шло очень медленно и неаккуратно, пошатываясь на каждом шагу.
Солнце сегодня пекло сильнее чем обычно.
Рин, стоящий в прохладном синем дождевике и уродских забродах, смотрел на идущее пятно с высока. Как настоящий хищник, он высматривал свою жертву до последнего, пока не убедился, что это был его старый надоедливый сосед Марсель Госс.
Старым он был в плане того, что жил тут задолго до приезда Бюффе и его жены. У Марселя тоже была супруга, но Рин, как и Сесиль, знали только о её существовании, и то, порой, не всегда.
Госс поднимался и спускался по протоптанной полевой тропинке, спотыкаясь и задыхаясь. Он был негром, - единственным в деревне. Его лысина идеально отражала лучи солнца, поэтому было удивлением, как он ещё не получил от него удар. А его туша весила на взгляд в районе ста килограмм при росте метр семьдесят. Когда он все-таки поднялся на один уровень с Рином, отдышавшись пару секунд, приговорил:
- Привет... Машина сломалась... Ну тут и тропинки конечно... Слушай...
- Я просил тебя предупреждать прежде чем ты подойдёшь к моему дому.
- Как?.. Телефон-то ты мне свой не дал... Кричать предлагаешь?
- Это и предлагаю.
Они постояли какое-то время в тишине.
Марсель, живя уже не первый год вместе с Бюффе, по-прежнему недоумевал с тона этого человека. «Как он хочет чтобы с ним разговаривали, если сам постоянно нарывается?». Но ответ был альтернативой с ним вообще не разговаривать.
- Я хотел спросить, не будет ли у тебя свободного времени на этих выходных?
- Смеёшься?
- Я понимаю, ты занятой человек, но перерывы-то тоже нужно делать.
Рин ничего не ответил.
- ... Может посидим... выпьем вместе, знаешь? Это тебе не помешает, я уверяю...
Терпение Марселя заканчивалось, как и силы перед непоколебимым эго стоящего напротив человека.
-Хочешь я займу тебя работой и оставлю одного?..
- Почему тебе нужно меня выгуливать, как какую-то цирковую собачонку? Я не прихожу к тебе домой и не требую, чтобы ты что-то для меня сделал.
- Рин... посмотри на себя. Ты же умираешь, твоя жена умирает. Вы живете в мусоре, вы питаетесь мусором. Зачем так себя насиловать, если...
- Я не давал тебе права говорить на моём участке! Ты можешь ковылять обратно, потому что ненужен здесь!
- В чем проблема Рин?
- Может быть меня снимают?
- Что?
- Меня снимают. Точно. Потому что если это не шутка - значит ты просто идиот.
- ...Тебе повезло, что живу рядом с тобой именно я, а не кто-то другой.
- И чтобы они со мной сделали?
Теперь уже промолчал Марсель. Он был поставлен в тупик, потому что каждый ответ Рина был жёстче и резче прежнего.
Но разве можно было всё так оставлять?
- ... И чем же ты тут занимаешься? Чем же таким важным ты тут занимаешься, что у тебя нет времени ни на что?
- Уходи.
- Или ты думаешь я просто так корячился поднимаясь к тебе? Я не пришёл чтобы уйти.
- Я сказал, уходи!
- Мне хочется понять, что скрыто за вот этой твоей непробиваемой дурацкой защитой!
- Да что-ж тебе так неймётся-то! Мне плевать на тебя, почему тебе не плевать на меня?!
- Да потому что ты не прос...
- Свалил я сказал, жирдяй!
Головная боль доставленная не от работы или жены. Это не первый и не последний раз. Марсель единственный человек, который не только доходит до отдаленного дома на зелёном пустыре, но и единственный кто позволяет себе наглости разговаривать с Великим Создателем.
Тот обидчиво развернулся и ушёл, а он утомился. Так и остаются в творчестве и одиночестве. Потратил все силы на бессмысленное чавканье ртом, когда мог придумать в этот момент что-то гениальное. Но посердившись пару минут, он вернулся в строй, и труппой из жены и пары кукол продолжил наводить грим своему новому проекту. Он вертелся и крутился. Потел и кряхтел. Бывало садился, переводил дыхание и взгляд на нужный ровный лад, и вот, вы моргнули, а он снова исчез, пропадая в сарае или дома. Из пасторали в суматоху. Из кипятка в лёд.
- Знаешь что, Бюффе...
Резко начала Сесиль, параллельно смотря как Рин что-то усердно чистит перед рукомойником.
- Мне надоело как на меня смотрит эта семейка... Госсы слишком много себе позволяют... Мерзкие богатеи...
- Они бюджетники.
- Да мне плевать! Они говорят обо мне плохие вещи... О нас плохие вещи!
- О нас многие говорят много что...
- И что, это должно меня успокоить?!
- Нет, я; прошу тебя успокоиться.
- Ты знаешь кто мой отец?
- Не начинай...
- Де Вильпен! Мои предки были аристократами, а отец 166-ой премьер-министр Франции!
- Хорошо.
- Что хорошо?! Они наговаривают на внебрачную дочь премьер-министра!
- Что-ж он тебе тогда никак не помогает?
- Что ты этим хочешь сказать?
- То, что он или его предки купили этот титул. А то, что он твой отец я вообще молчу.
- Не говори так о нём!
- Что он мне сделает?! Он даже не знает о нашем существовании!
- Ты лучше побойся того что я с тобой сделаю!.. Говоришь также как и эта семейка...
- Закрыла бы ты свой рот.
На протяжении всей ссоры Рин так и не посмотрел на забытую внебрачную Сесиль де Вильпен. Уже давно эта фамилия никого не пугала, особенно к ней привык работавший Рин, который давно заметил подмену в оригинальных документах жены.
Ему было обидно за себя больше, чем за всех остальных. Это было выражено даже не в каком он положении, а как он до такого положения докатился. Последние деньги из копилки заработанных самостоятельно и отданных отцом он вложил в этот дом. Рин заехал в него вместе с Сесиль и только начал обустраиваться. За счастьем последовало несчастье. Его отца уволили из-за конфликта интересов, что Рин посчитал подозрительным. Отец работал на фабрике пищевой промышленности, где производились хлебобулочные и кондитерские изделия. Вскоре после увольнения выяснилась причина такого конфликта: его отец воровал хлеб с фабрики и приносил домой, утверждая, что купил на заработанные им деньги. Никто кроме него не знал настоящей правды, поэтому все защищали отца до того момента, пока дела о воровстве не были вскрыты.
Семья начала голодать. Мать Рина была недееспособна, а Сесиль была сиротой. Оставалось надеется только на сына, который и так не справлялся почти ни с чем. Дом простаивал. Денег не хватало ни на что. К тому-же, семье пришёл штраф за съеденную продукцию компании.
- Ты тоже виноват в этом...
- Не стоит напоминать, Сесиль. Я не хочу слышать то, как ты надо мной насмехаешься.
- Тут не над чем смеяться. Я не помню, когда я в последний раз вообще смеялась!
Когда семья снова была на грани вымирания, на помощь пришёл театр.
Комедия дель арте. Глава 4.
Театры Франции. Театры Англии. Театры Австрии и Италии. Старинные театры России, Испании. Амфитеатры Греции и Рима.
Колоссальные, непостижимые архитектурные достижения.
Театр Колонн, Сиднейская опера, Театро Реал, Фениче.
Достижения мимического и эмоционального мастерства, мастерства движений и прикосновений.
Жан д’Ид, Леда Глория, братья Рохо, Альберт Бассерман.
Театральные режиссёры, руководители, создающие на своей основе.
Хельмут Грим, Ингмар Бергман, Вильгельм Клич, сестры Габбасовы.
Текущая линия из надрывов, переживаний, множества людей, множества знакомств, работ, проектов, спектаклей.
В такую же бурную, неспокойную воду зашёл ещё молодой Бюффе, когда семья вынуждала его сделать окончательное решение. Раньше театр изредка мелькал в жизни Рина. Он напоминал о себе из детства, когда случались семейные вылазки, или даже во взрослой жизни, периодически, Рин и Сесиль посещали крохотный Театр де ла Юшетт, расположенный на левом берегу Парижа.
Театром давшим надежду молодому Бюффе, стал Театр Мадлен, известный своими авангардными и современными постановками, в которых свой след оставили многие великие актеры и актрисы, например Филипп Нуаре, Шарлотта Рэмплинг, Андре Дюссолье и многие другие. Весь старинный зал был обвит красным бархатом и желтым светом, что придавало ему неповторимый престиж.
Если так подумать, место совсем не для таких как Рин, но он и не собирался показывать себя всему Парижу. Он устроился простым бутафором и продолжал оставаться в тени кулис и занавеса. Занимался он не только муляжами и реквизитом, но и иногда строил и ставил большие декорации, которые были кусками зданий, отрывками фона, островками плоской жизни.
Минималистично одиноко стоящие предметы на сцене вызывали у Рина желание быть на их месте. Оно появилось почти сразу, как только он, своими глазами, так близко, увидел настоящую игру, разве что совсем с другого ракурса, со спины, далеко в темноте чего-то несбывшегося. Его тронуло своё рвение к постижению театрального искусства, и поэтому он начал усерднее работать над собой. Проблема была в том, что он не знал с чего начать. Покупка разной литературы оканчивалась беспокойными и хаотичными кривляниями. Не было наставника, что в его план не входило. Рин представлял, как через самообучение добьётся поразительного успеха, ведь он, всего-навсего, декоратор, рабочий класс, бедняк, который имеет скрытый потенциал к великому будущему артиста всей Франции... но нужен был наставник.
Рин решил обратиться к основам театрального искусства, что знать было обязательно для каждого артиста любой роли.
Итальянские труппы профессиональных актеров, яркие костюмы, маски - всё это составляющая большой Комедии дель арте, - основоположника дальнейшему движению и развитию театральной культуры. За каждой отдельной маской был отдельный герой, и артист, надевший одну маску раз, не снимет её уже никогда. Маски - это не просто одна и та же эмоция; это амплуа, в которое перевоплощается актер, и архетип, который этот же актер развивает, экспромтом придумывая диалог и сюжет.
Рину понравилась идея импровизации в спектаклях дель арте. Он заметил, что в период с двенадцати до получаса ночи в самом зале никто не работает. Может быть это тот самый шанс, долгожданный шанс? Тридцать минут его личного времени.
Сцена пуста как никогда. Софиты уже не светят, горят только тусклые жёлтые лампы. Зрители давно ушли по своим делам, они уже далеко от этого здания. Жизнь продолжается, но сам театр вновь немного опустел. Глухие постукивания стали слышны с подмостков. Придыхания раздавались по всему залу, поскольку теперь звуки не съедают множество чужих ртов. На деревяшках претенциозно выхаживал молодой Бюффе. Казалось, что даже от самой комедийной роли у него пойдут такие же настоящие слезы как и сейчас. Он говорил что-то, но в виде самой тихой пантомимы, чтобы никто его даже не учуял. Как балерина, он бесшумно танцевал, перебегая из одного края в другой. Он всё ещё кривлялся, но было заметно как что-то искреннее просыпается в ходе его мыслей. Сначала он с кем-то заигрывает, а потом, перемещаясь, играет с кем-то во что-то наподобие шахмат. На сцене происходила самая тихая анархия из образов и действий, до того момента, пока что-то очень громко не упало, разрушив детскую пирамидку из гримас и танцев. Рин за секунду превратился в серого человека, которого заметить ещё труднее - это у него получалось отыгрывать лучше всего. Как бы он не прятался, его желанием было, чтобы тот, кто издал этот звук, оказался директором или, ещё лучше, приезжим режиссером Театра Мадлен, который случайно задел швабру или от потрясения выронил свой чемодан. Он бы сидел в тени, как раньше это делал Рин, но только в глубине зрительного зала, или наоборот, позади, в черноте арьерсцены. Потом подошёл бы и также молча, как бы уважая традиции Рина, кивнул, поблагодарив его одинокими аплодисментами.
Но правда была только в том, что это не больше чем бурлеск, глупая буффонада для самого себя. А звук и правда был от швабры, но это мыла пол старая уборщица, у которой на лице было сразу полсотни бородавок и розацеа. Она его не увидела, как и следовало ожидать. А Рин, ещё не отошедший от испуга и адреналина, продолжал стоять в кулисах, дрожа и сливаясь с тенью.
Утром следующего дня, Бюффе пришёл за два часа до начала постановки декораций. Фобур Сент-Оноре была как никогда спокойна и светла. Солнце легко отражалось в прямоугольных окнах низких домов. Асфальт блестел от вчерашнего кропотливого дождя. Всё ещё только пробуждалось.
Рин стоял на углу противоположной улицы и внимательно оглядывал вход и плакаты, висящие рядом с ним, на которых пестро обозначался каждый грядущий спектакль, а рядом весь репертуар Мадлен. Он медленно дышал и продолжал поглядывать вокруг да около, лишь иногда смотря в свою ежедневную новостную газету, которую взял для приличия. И вот, объект, который он высматривал, наконец появился в поле зрения. Старый человек в темно-серой шляпе и бежевом мягком шарфе, легко повешенном на крупном костюме того же оттенка, что и головной убор; медленно шёл по выложенной тротуарной плитке своими черными строгими туфлями. Подойдя ко входу, старик снял шляпу из под которой выглянули прижатые седые волосы, после он остановился и начал поправлять каждый карман своего костюма, видимо готовясь к очень важной встрече. Других встреч у этого человека не может быть, поскольку это Жан Десайи - великий актер театра и кино, который вместе со своей супругой Симоной Валер, руководит этим театром.
Рин увидел в этом ещё один шанс, возможно даже последний в жизни, поскольку этот человек не так часто заходит навестить своё богатство.
- Месье Десайи!
Старик немного испуганно поднял голову на молодого человека, который наигранно притворялся, что запыхавшись бежит к нему уже несколько кварталов.
- Месье Десайи, я давно хотел с вами поговорить...
- Кто вы?
- Я Рин Бюффе, работаю в вашем театре.
- Я не помню чтобы вы там играли.
- Да, я не из ангажемента. Я работаю в Мадлене реквизитором.
- Ну, хорошо. Что вы хотели узнать, Рин?
- Я хотел спросить вас насчёт себя, как актера в этом театре.
- ... Наш театр антреприза, в нём нет постоянных актеров. А также я не занимаюсь набором артистов, вы это должны понимать...
- Да, я понимаю. Я прошу вас скорее... уделить мне время, чтобы вы оценили мои возможности.
Десайи помолчал, но вскоре грустно посмотрел на энергичного парня, ожидающего, буквально, чуда.
- Я тебя не совсем понимаю, но я думаю у меня не будет времени чтобы оценить твои таланты.
Он снова помолчал немного, но не зашёл в двери.
- Сколько тебе лет?
- Двадцать четыре.
- Никогда не поздно пробовать, Рин. Есть множество школ, здесь, в Париже, где за плату, ты сможешь попытаться стать тем кем захочешь.
- Но мне нужны именно вы...
- Прости.
Он извиняюще кивнул и вошёл в театр, где сразу пропал из виду.
Козлик. Глава 5.
- Я вижу твой взгляд.
- Ничего ты не видишь, слепой старый дурак.
Комнаты темнее чем обычно. Раз в десять секунд что-то где-то шевелится и шумит. Забытые углы, скрипящие половицы, потерянные вещи, раз промелькнувшие моменты, домашние или семейные рестораны, здания повстречавшие множества взглядов, улицы протоптанные множеством ботинок, неустающее солнце или недосягаемая луна. Как всё это увидеть, если ты и правда ослеп? Если ты слишком перегружен собой, что не можешь рассмотреть в обычных вещах столько всего интересного и прекрасного? Слепой старый дурак. Жизнь продолжается.
Поутру, в паре километров от дома Бюффе, открывается деревенский рынок. Туда приходят все утренние бабушки, и их сонливые мужья, которые нервно курят сигареты и рассказывают свои планы на дальнейшую рыбную ловлю. Старушки закупают килограммы овощей, фруктов и сладостей, дабы украсить стол для приезда племянников. Рынок совсем небольшой, буквально расположенный у старых беседок, стоящих веками где-то рядом с бездорожьем и лесополосой. Иногда, туда приезжают и городские: им либо по пути, либо они остаются, чтобы переночевать. Но одного человека там никогда не ждут.
Рин сам ненавидит такие места. Была бы его воля, он бы изъял у себя возможность питаться, только для того чтобы не ходить на рынок и не иметь возможности видеть этих старческих маразматических и всегда недовольных лиц. Разочарование настает его тогда, когда он смотрит в зеркало и видит ровно то же, что и на рынке - усталость, даже ещё более глубокую и унылую чем у тех же окрестных жителей.
Обычно на рынок ходит Сесиль, где успевает начать десяток новых споров и в какой уже раз перессориться со всеми, кто не уважает её взглядов, но сегодня одно из таких редких исключений, когда её заменяет другой человек и ей, к сожалению, придётся обойтись без распития чужой крови. Сегодня она дома, сегодня ей нездоровится. Все болезни начинающиеся в этой семье заканчиваются дешёвыми и надёжными антибиотиками, а также последующим игнорированием, что приводит к их бурному скоплению. Ноги не держат и гнутся как при остеомаляции, тело истощается как при кахексии, а рассудок постепенно всё больше сатирически издевается над владельцем, показывая страшные воспоминания и пугающее будущее. Рину тоже постоянно нездоровится, но пока что он в силах держаться на своих двоих.
Ему нужно всего лишь дойти до его бежевого Renault Estafette, подаренным когда-то давно отцом. Стоящий на пригорке, освещающий собой далёкие поля, берега лесов, опушек, края небес и облаков. Он тоже доживает свои последние дни. Питается смесью из непонятно чего, ездит непонятно где, почти не моется, осмотры не проходит. Одним словом: запущенность, хотя в сравнении с остальным, этот фургончик часто использовали для маленьких путешествий до близлежащих каменных коммун.
Проезжая через узкие улицы, встречая виноградные поля или попросту останавливаясь около булочных, церквей и кабаре - всё кругом царит в одной цельной атмосфере. Архитектурная ценность высока почти для всех французов и, видимо, только Рин имеет неправильную национальность, потому что ни ценности, ни чистоплотности, ни, чего уж там, культуры он не имеет. Всё течёт само собой, достаточно не спеша, чтобы просто остановиться и выдохнуть. Рину проще вдохнуть и терпеть, пока его легочные мешки не взорвутся. Он считает что всё перетерпит, как и поездку на рынок, так и всю жизнь.
Микроавтобус остановился у обочины, нагнав немного пыли. Рин сразу же поймал множество недовольных взглядов, поскольку подъехал слишком близко, из-за чего вся пыль упала на свежеразложенные овощи и фрукты. Для местных бежевый фургончик значил любые неприятности, хоть внешне он был и мил из-за своей неуклюжести и пышности. Из открывшейся двери показались два заброда, а когда дверь закрылась, все увидели знакомый синий дождевик и неприятное морщинистое лицо.
Торги прошли за секунду, потому что никто не хотел задерживаться рядом с таким человеком. Рин, держа руки в карманах дождевика, назвал вес и, указательным пальцем, определил товар, а одна из бабулек, сидевших за прилавком, молча взвесила и отдала то, что он просил. В одной из мозолистых рук Рина, образовалась горка из темных монет, на которых изображалась Марианна. Он, не дожидаясь ответной протянутой руки, положил горстку на клеенку, после, без промедления, ровно также, развернулся и сел в машину. На всё про всё ушло меньше двух минут, но за это время сердце Рина успело пробить больше ста двадцати раз, что гораздо больше, чем когда он повстречал стаю бродячих собак или, например, когда его сбила машина. Парадокс - норма Бюффе.
Необъяснимые вещи часто с ним происходят, часть этого оказало свое влияние на его творчество и склад ума, с помощью которого, как калейдоскоп или монтажные эффекты, он подбирает разноцветные формы и цвета, и уже через них смотрит на то, что у него получилось. Ему, как и большинству художников современного модернизма, нужно определённое состояние, в которое он либо сам себя вводит, либо ждёт момента, когда условия его жизни снова изменятся и дадут понять в каком направлении ему нужно работать. Иногда происходят случайности, входящие в разряд необъяснимых, где события в реальной жизни сами подстраиваются так, как задумано самим Рином, и тогда остается придумать, как можно эти события палитровать, чтобы они вновь превратились в безумие.
«Где же мои ключи?» - озадаченно про себя произнёс Рин, рвано водя рукой на дне салона передней кабины, уже подъезжая к дому. Искать становилось сложнее, поскольку его ожидал постепенный подъем вверх, а покупки и остальной мусор заваливались в углы под сидениями, где ключи утопали в закаулках ненужных вещей, которые бесконечно друг на друга наваливались и, как волны, шуршали и перемещались где-то снизу.
Видя приблежающийся зловещий дом, Рин начал беспокоиться. Ему стало странно, что его пугает сложность данной ситуации. Он начал бояться невозможности, из-за чего еще сильнее копошился в куче набросанного металлического помёта, царапая свои драгоценные руки.
Он услышал ужасный крик спереди, связки разрывались под напором чьих-то рук. Машина начала трястись. Кочек же никогда не было, или с машиной что-то не так? Рин уже не мог держать руль; острые вершины дома, похожего на сгоревший гараж, всё сильнее пробивались из земли, возвышаясь над крышей фургона.
Рин вышел.
Двор спокоен. Страшно. Чернота чернее, а свет бьёт так, как будто солнце к нам приблизилось. Дезориентация набухает в глазах и голове. Ноги подкашиваются, почему-то больно в районе живота и хочется в туалет. Рину захотелось обойти свой дом. Он решил осмотреться, хотя было явно, что он либо получил солнечный удар, либо инфаркт, что дальше только подтверждалось. Рин начал потеть. Пот затекал в уши и рот, он плевался солёностью, но продолжал идти, операясь на стену одной рукой. Рин почувствовал тошноту, и в тот же момент, отдышавшись взглянул вперёд, там, где кончался дом. Рядом со склоном и углом гаражного здания стоял черный козлик, в очень странной позе: на задних копытах и с опрокинутой назад головой, что сравнивало рост обоих. Язык вяло торчал из полу открытого рта, а передние копыта были прижаты к груди. Рин пытался дышать, но переосилить потоки оказалось сложнее. Его вырвало прямо у стены, темным коричневым бульоном, в котором виднелись сегодняшние непереваренные консервы. Сквозь обблеванную траву, перемещались струйки мутной похлёбки, всасываемые почвой. У Рина не было сил посмотреть вперёд, его сдерживал барьер невыносимой шейной боли, позволявший смотреть лишь на то, что он натворил. Рин вновь услышал чей-то голос, но уже не истошный крик, а долго протянутую ноту моления. Как-будто прямо за этой стенкой, вот-вот, кто-то...
Хватаясь за липкую траву и неаккуратные обрезные доски, Рин, наступив пару раз в свой же наблеванный пруд, встал. У него тряслись колени и немели пальцы, а глаза как-будто наполнились слезами. Он попытался развернуться и уйти за угол дома, чтобы не видеть сатанинского козла, хотя и сам не до конца понимал насколько он реален. Снова приближаясь к машине, он упал, ровно вперёд, не успев выставить руки. Лицо горело, хотелось остаться обездвиженным, но он снова вспомнил про символическое чёрное животное, стоящее у него в задней части дома. Это заставило Рина подняться и сразу-же ужаснуться, когда он увидел приближающегося чернокожего соседа, возмущение которого не сразу удалось понять.
- ... твою мать, запри её на цепь или прикуй к стене!.. Я от тебя отстал, так что мне не нужны твои бредни и бредни твоей жены, урод!..
- Что происходит, Марсель?..
Рин кое-как разговаривал и совсем летал в облаках.
- Шизанутая мразь... Разнесла мне весь участок.
Марсель призадумался и вспомнил самые яркие подробности.
- Она прибежала в одних трусах и футболке, а потом расковыряла весь газон!.. Она... она отломала голову садовому фламинго и тычила его клювом себе в хозяйство... Чокнутая нахер...
Рин еле стоял, но устойчиво молчал.
Вскоре это заметил огорченный Марсель, отходивший от буйства и ярости.
- Что с тобой?.. Ты разбил подбородок?
- Я в порядке.
Вместе с Госсом, потихоньку отходил и Бюффе, который уже во всю искал глазами то, что видел раннее.
- Где... моя жена?
- У тебя хотел спросить, кретин. Где твоя жена?
- С-сейчас...
Рин отошел на несколько шагов, чтобы увидеть долгожданное место преступления, но осмотрев всё вдоль стены, он не увидел ни козла, ни рвоты.
- Нормально всё?
Заботу у Марселя было невозможно отнять, даже продолжая говорить с наездом.
Рин ещё недолго потупил взгляд, но всё же решился что-то сделать. Они вместе начали искать Сесиль, но никаких намёков на её прибывание найдено не было.
Тогда послышался третий, короткий, глухой и довольно тихий крик из глубины разваленного дома. Он, к сожалению, оказался правдой. Рин вернулся обратно в свой бежевый Рено и, не влезая в него, продолжил копаться на дне машины.
- Что ты ищешь?
- Я уронил ключи. Сейчас.
Послышался звон тяжелой связки. Рин устремился к дверям, а за ним последовал Марсель, желающий выговорить все свои недовольства лицу, которое всё это устроило. Но не успев вставить ключ в личинку, они оба услышали разбившееся стекло с правой стороны дома. В Рине проснулся тот самый первобытный страх, который посодействовал ему в спешке каждого последующего действия. Они выглянули из-за угла и увидели, как поляну покрывает блестящее стекло, разбившееся крупицами на несколько метров. Рядом лежит что-то непонятное. Вглядываясь, видишь беспорядочную одежду в несколько слоев, которую наденешь разве что на бал. А рассматривая голые участки, видно несвойственно бледную, но чистую кожу, без морщин или складок. Лицо с открытыми синими глазами и ниспадающей ухмылкой.
Фарфоровая кукла, повторяющая вид десятилетней девочки, была злостно выброшена в окно, а её голубенькая шапочка, обвитая белой полупрозрачной тканью, отвалилась, вместе с очень тонкой шеей. Она была размером с тот самый сундук, в который могла поместиться и настоящая десятилетняя девочка, если правильно сгруппироваться. Смотревшие Рин и Марсель окоченели от находившего безумия, особенно когда за куклой из окна полезла Сесиль. Она взвыла от боли, порезавшись ногой торчавшим стеклом из рамы, но хромая, встала и побежала в неизвестную сторону. Никто не успел среагировать сразу, каждый ещё отходил от количества сумасшествия произошедшего за этот день. Марсель с удивлением смотрел на Рина, ожидая от него либо полного наплевательства, либо, наоборот, проработанных, как по плану, действий. Но ни то, ни другое он не получил в ответ. Рин был удивлён не меньше, но при этом не предпринимал никаких попыток оказать помощь или, хотя бы, догнать бедную сумасшедшую женщину.
Ненависть к этой кукле была всегда, с самого её приобритения. Это тот самый уродец или, точнее сказать, уродка. Та самая ужасная неожиданность, выходившая на сцену в минуты отчаяния и стагнации идей, что происходит слишком редко, чтобы о ней думать. Эта кукла разделила жизнь окончательно на до и после. Разрушила семью. Устроила геноцид всему живому, даже самому глубокому, что заложено в душе.
Поэтому этот кошмар остается таким не только для зрителей по ту сторону экрана, но и для самих создателей.
Сбежавший фарфор. Глава 6.
Уже не так спокойно. Давление поднималось вместе с ветром, сильно тормошившим одежду и тонкие струнки волнения, которые, как китайские колокольчики, позванивали при каждом дуновении где-то очень далеко. И если честно сказать, то такие срывы происходили реже чем перемены в настроении Бюффе. Должна была быть веская причина, такая как воспоминания или сильная обида, но ведь его даже не было дома.
Такое же чувство возвращало его обратно на улицу Фобур Сент-Оноре, где он, как задник приделанный к стене сцены, не мог ни двинуться, ни заговорить. Он не чувствовал себя собой. Он понимал как всё сильнее превращается в глупого статиста, который, что и может, эффектно простоять всю свою жизнь или убежать ото всех, уперевшись о стену полого квадрата. Тряпичная кукла набитая пухом и ватой.
Для кого-то это значило одну неудачу, но много новых возможностей. Для Рина это значило конец всему, потому что ни денег для оплаты обучения, ни Жана Десайи у него не было, а соответственно будущего тоже. Ему больше не хотелось заходить в этот театр, ему больше не хотелось связываться с такими напыщенными людьми как Жан, хотя и все изречения в его голове основывались на эмоциях.
Любовь превратилась в рутину. Насилие, желание вырваться куда глядят глаза. Быть ни к чему не привязанным. Распространиться по всему миру. Распластаться от каждого до каждого квадратного метра или наоборот, сузиться до размеров песочной песчинки, чтобы просто сесть на первый попавшийся автобус и не выходить, ожидая того, как заметят твой неоплаченный проезд. Возможно, на конечной остановке Рина будет ждать его смысл.
Но пока что, его уносят сквозные ветра. Облака сгущаются, а деревья гнутся, указывая ему путь домой. В этот день Рин не пришел на работу. Он вернулся разочарованным в жизни и в самом себе. А на вопросы Сесиль не отвечал, до поры до времени.
- Милый, повернись!
Она сильно волновалась, но совсем не кричала.
- Рин!
- Я Рин, да.
- ... Расскажи мне.
- Мне нечего тебе рассказывать.
- Всегда было и есть что!
Рин отчетливо выразил злость, но будто набором эмоций, которые активно выбирал для использования.
- Жан Десайи... Ублюдок. Я унижался перед ним. Почти что на коленях стоял! А он знал... я уверен, он знал, что я беден. Поэтому он предложил обучаться платно. Ему всё равно на меня, или он просто смеялся. Развернулся и ушёл, как-будто у него горы всяких важных деловых встреч с придурками, которые только что и умеют говорить формальностями.
- Что он сказал?
- Развернулся и ушёл!.. Я не такой как они. Я не робот, не пустая оболочка, не слепленный из глины, грязи и помоев текстура... Я живой человек, Сесиль. Я нормальный, Сесиль, да? Я ведь говорю то что думаю, а значит искренне.
- ... Ты говоришь так, как ты говоришь. Я не могу это оценивать.
- А что ты можешь? Что мы вообще можем? Мы что-то сделали? Мы чего-то добились?.. Мы вообще чего-то хотим?
Он посмотрел так внимательно, как не смотрел никогда.
- Мы выполняем одну и ту же функцию, как буйки. Все наши попытки оторваться от скрепляющего нас тросса или цепи, это легкие бесполезные колебания, которые только больше тянут нас мертвым якорем ко дну!.. Это наша натура, наша природа. Твердая иерархия. И очень хорошо, что я понял это не слишком поздно.
Сесиль онемела и больше не могла ему помочь. Это тот бу;к, который, возможно, вырвется, но очень скоро потеряется и никогда больше не вернется.
- Мы уезжаем. Или я уезжаю. Это за тобой выбор: остаться и ждать, пока мы накопим денег и снова их потеряем, или пойти со мной.
- И что будет если я пойду с тобой?
- Будущее.
Аргументы закончились слишком быстро, чтобы адекватно принять решение. Сесиль казалось, что у неё двоится в глазах, а когда она повернула голову, всё вокруг исказилось, а комната забавно встала кверху ногами. Сесиль чуть не упала. Чьи-то руки успели её схватить.
- Прости, Сесиль... но я уезжаю. Я больше не могу.
- Я не могу тоже...
- Так поехали. Прямо сейчас, иначе уже завтра будет поздно.
- Я тебя ненавижу...
- Да, Сесиль, я понимаю. Но мы не виноваты в этом. Обстоятельства решили всё за нас.
- Ты виноват в этом.
- Мой отец в этом виноват. Я тебя умоляю. Ты мне нужна.
- ... Рин, я работаю здесь. У меня здесь друзья, а твоя семья теперь моя семья.
- Моя семья ничего для меня не сделала. Она умела только наставлять и воровать. Ты хочешь закончить также как они?
- Нет...
- Тогда вставай и пойдем.
- Не хочу...
- ... Я понял.
Рин выпустил её из своих рук и она упала на потёртый твердый пол.
- Куда ты?
- Никуда...
Он уходил, но остановился, также как это сделал Десайи.
- И ничего даже не скажешь?
- Ты испортил мне жизнь, Рин.
Девушка страшно лежала на полу, смотря ровно вверх, полузакрытыми сонными глазами.
Он отчаянно смотрел на неё, как на всё ещё живой бледный труп. Разбитый фарфор, накинутый белой бальной тканью.
- Моё дело предложить.
Он сказал это и сразу стал неполноценным. Уважение к себе пропало, а интерес быть личностью омертвел.
Ответа не последовало. Конечно. Ведь он всё ещё глупо смотрит на выброшенную куклу.
- Рин, она убежала.
- Я не идиот.
- ... К черту вас. Чтоб вы все в аду горели со своим домом.
Негр погрузил себя в свой тёмно-серый джип с пустым кузовом, и поскорее отъехал от проклятого им же дома.
Рин посмотрел в сторону сбежавшего фарфора. Она убежала на запад вдоль склона, куда-то далеко к соседним домам. А каждый шаг ощущался веком и дрожью. А каждый вдох тонной и болью.
Рин видел в траве прыгающих лягушек, потом больше. Белки бежали за ними, перегоняя друг-друга, наступая собратьям на лапки. Черви вышли наружу, как-будто настала весна. В небе роем поднялись аисты и ласточки, похожие на мошек. Рин лениво повернул голову налево, к стороне склона, где внизу резвились медвежата и мудро ходили слоны. Чуть дальше показалось море, которого никогда там не было. Рин увидел лишь поднявшуюся километровую волну, а за ней, сквозь блики солнца и прозрачную пенистую воду, один огромный рыбий хвост. От воды по небу разлился фиолетовый цвет, понемногу переходивший в желтую массу, напоминающую два отчётливых глаза на белом фоне. Со временем зрачки двух очей передвинулись с Рина на Сесиль, которая, сгорбившись, лежала на коленях в форме худого эмбриона, вернее сказать выкидыша, выброшенного как та бледная кукла. Рин, приближался к ней, набухая. Из под его рукава высунулась пушистая рыжая головка, на которой были кусочки ваты, а потом повернулась двумя черными каплями вместо глаз. Из второго рукава высыпалась вата с червями, которых Рин всё сильнее и сильнее вытряхивал. Сапоги наполнились водой, а кожа продолжала надуваться.
- Се... силь. Люблю тебя. Сесиль, моя любимая.
Он говорил, словно с набитым ртом.
Его молния разошлась под напором множества рыжих лапок и набивке из червей и ваты, обильно выходивших из каждого отверстия синего дождевика.
До Сесиль оставалось не больше дюйма, но Рин повалился на живот, продолжавший подергиваться от перенапряжения. На него напрыгнуло нескончаемое количество липких лягушек, толкающихся битком на грязной спине. И птицы, налетевшие или кружившие, чтобы посмотреть на гниющую тряпку. Его прижали к земле. Черви прилипали к его лицу, облизывая своим телом уши и нос. Он слышал громкий звук ударов. Вибрация исходила со склона. Удары приближались, а Сесиль покрылась трещинами. Фарфор разрушался, оставляя после себя самую черную черноту, но вскоре осталась лишь кучка осколков, превратившихся в белую пыль, которая тоже очень скоро выветрилась. Её прибрали прозрачными совком и щеткой, а тряпичная кукла, разорванная на куски, растворилась сама, в земле, в природе, как она и хотела. Нервная труба заорала, а удары всё сильнее били почву. Хобот, закрученный в смертельную петлю и широчайшие уши развивались в воздухе. Слон, давя прочих мелких обитателей, приближался к Бюффе. Облепленное лицо успело только взглянуть, как тяжелая нога устремляется ему на горло, покрывая всё тенью, пока остальные животные продолжали как ни в чем не бывало перебегать погребённую тряпку. Земля погружала е; всё больше и больше. Всю вату и всех червей уже выпотрошили. Осталась только, мечтающая быть цельной, оболочка. Глаза в небе закрылись, а желтая нить ресниц и век развеялась по небу. Последние животные убежали, оставив пару наедине. Мы не видим, но каждый переживает об этом не меньше и не больше. Каждый винит в этом друг друга. Парящая белая пыль и вкопанная грязная ткань. Две полярности. Как день и ночь, как жизнь и смерть. Как два абсолютно разных человека.
Слышно скрипящий плачущий голос, в котором до сих пор прорезается молодость и сила:
- Я хочу домой.
Рин, обнявший её холодное бледное тело, закрыв глаза, ощущал придавленное дыхание. Он поцеловал её в затылок, а потом в шею. А потом, ничего не сказав, снова обнял, укрыв её голое тело своим.
Закрытые в полом квадрате. Там откуда начали.
Сопереживание. Глава 7.
Съемка.
- Сесиль... Принеси Риви из дома, я забыл его взять.
Рин чаще стал называть её по имени. Он старается меньше отягощать жену работой, хотя и сам не понимает что ей нужно. Он вообще не знает с кем живёт. Как говорится, чтобы узнать человека, нужно как минимум два года общения, в семье Бюффе которых уместилось абсолютно всё. Приятный период длился полтора года, после чего начался, убивающий всю любовь, быт. Быт перерос в аскетизм, и на грани семейного банкротства Рин вышел из себя, когда не смог найти выход из тупика. Вместо того чтобы пойти назад, он взобрался на стену и оглядел все возможные и невозможные варианты развития событий, выбрав, однако, самый неудачный. Отрыв от обязательств - не всегда полезная штука. Чтобы отказаться от ответственности, ты должен взять на себя другую ответственность. Тут ничего не поделаешь, это не задранная планка, это сложность бытия, к которой лучше сразу смириться и привыкнуть.
Сесиль вернулась в сарай, держа в руках одну из кукол Великого Творца. Риви был обычным человечком вырезанным из бумаги. У него были большие глаза с ресницами и смешные маленькие пуговки нарисованные светлым карандашом. На голове было отдельное место с дырочкой, в которую продевали верёвку, чтобы почти незаметно, как марионеткой, управлять им, делая его чуть живее. Каждому бы такой манок, тогда нас бы могли потрясти в любой момент, когда нужно испытать эмоцию или что-то сделать. Иногда непонятно как на что-то реагировать, иногда совсем неясно что делать. Тогда нас бы потрясли и сказали за нас то, что нужно, сыграли бы так, как надо, чтобы всё было как надо, чтобы всем было как надо.
Риви повезло в этом случае. Ему дали такую возможность - выступать - даже не смотря на то, что он всего-лишь какая-то неровно вырезанная бумажка, которой нужно всего-лишь существовать. Он видит как его одичалый хозяин рыщет в поисках чего-то, надеясь, что найдёт совесть. Пазлы собираются воедино, когда устанавливается идеальная мизансцена и правильный наклон камеры. Картинная композиция бреда зависла в тишине ожидания. Никто не дождётся последнего звонка или подбадривающих оваций. Стыд и позор. Может быть, так он отыгрывается на беззащитных куклах? Месть сквозь года, приговор на страдания или человек без лица.
Камера! Свет!
Позорник Риви стоял у левой стороны квадрата от камеры. Немое кино никогда не было настолько тихим. Картинка казалась слишком однотонно серой.
Снизу перед сценой выдвинулась длинная картонка, на которой, черной шариковой ручкой, был написан текст:
«Какой день».
Картонка неаккуратно ушла за кадр, но потом вновь, трясясь, появилась, уже шире и с иной надписью:
«Интересно, я кого-то сегодня жду?».
После каждого действия веяло бездействием. Все ждали очередного ничего.
Из под правых кулис показалось что-то наподобие бугорка, но все снова затихло.
Картинку, вырезанную из газеты, прицепили как обои, которые показывали серую, чистую долину, сливавшуюся с чуть более светлым небом. Бугорок снова показался, но чей-то низкий, осипший голос пригрозил ему, и он снова ушёл.
Человечка слегка дёрнули за единственную веревочку и он искусственно шелохнулся, как будто его сильно напугали.
Под ним снова появилась картонка с рукописными французскими словами.
«Я ждал».
Теперь бугорок не осторожничал. Он нагло вылезал, всё сильнее и больше. Из под темноватого плаща показался кожаный хвост, медленно тащивший ткань вглубь сцены.
«Я не ждал».
Теперь уже вылезло из другого угла.
«А чего ты ждал?».
«Не тебя».
«Ты не хотел меня видеть?».
Друга Бибабо - ту самую тряпку с лицом - определенно раздражало общение с наивным и порой глупым Риви, он старался избегать разговоров с ним, потому что считал, что это понижает личную заинтересованность в мире вокруг.
«Я хотел видеть то, что вижу перед собой».
«А что ты сегодня видел?».
Тряпка задумалась.
«Вроде, ничего особенного».
«Это как?».
«Это то, что я вижу всегда».
«Но разве ты не видишь в обычных вещах новое?».
«Видимо, не вижу».
«А что за той стеной?».
Неповоротливая тряпка медленно посмотрела себе за спину: туда, откуда пришла, и куда уходит её бесконечный толстый хвост. Один из любимейших приемов Бюффе. Уничтожение привычных рамок для него, как пачка денег, на которые можно скупить весь магазинный каталог, составленный из сюжетных поворотов и новых таинственных завязок.
«Ничего особенного».
Сказала тряпка, после того как повернулась лицом к собеседнику.
«Но я как не живой, когда думаю об этом!».
«Всё в порядке, ты не один».
«Если я пойму в чем дело, я стану хотя бы чуточку живее?».
«Это мне ещё не помогало».
«И что делать?».
Тряпка снова замерла с неизменно фальшивым выражением лица, обдумывая, как бы попроще объяснить юному Риви всю сложность невыносимого бытия.
«Я думаю, мы не в той власти».
«Ты так думаешь?».
«Почти уверен».
«Даже если отказаться от внешней оболочки?».
Друг Бибабо недооценил возможности сознания молодого существа. И порой, когда ты не принимаешь чью-то способность мыслить, ты сам становишься ограниченным. Ограниченным в себе и в мире вокруг.
«Риви».
«Да».
Ткань начала сползать.
«Я не знаю, всё ложь».
«Я доверяю тебе больше всех на свете».
Лицо сморщилось, съехало. Утонуло в темных складках. Рельеф вырисовывал форму внутренности.
Кожа навсегда спала. Перед всеобщим взором предстала уродливая человеческая рука, худая до глубоких вмятин и холодная до синего цвета.
Кончики пальцев находились в крепком соприкосновении, и как длинный клюв, смотрящий на безобидного человека, рука преобразилась в жесте щепотки. Когда снизу появлялся текст, клюв начинал раскрываться и закрываться, имитируя речь.
«Правда в том, что мы и есть внешняя оболочка».
«Что?».
«Риви, я, возможно, несу полную чушь, а ты этой чушью пропитываешься, но всё же...».
Картонка сменилась и рука продолжила озвучивать мысли спавшей тряпки.
«Всё же несмотря на то, что мы все здесь ограничены, нам предоставлена возможность ограничено реализовываться».
Картонка сменилась.
«А значит мы всё ещё можем свободно доносить свои мысли, наблюдать красоту и задавать вопросы».
Тряпка говорила все быстрее и быстрее, так, что таблички не успевали сменяться и выпадали из рук. Адекватно прочитать все что имела ввиду тряпка можно было только на замедленной скорости.
«Я мыслю, следовательно, я существую. Разве не так? Разве может быть что-то другое? Разве всё зря?».
В потоке эмоционального размышления втиснулась маленькая неуверенная картонка Риви, который лишь хотел подтвердить его слова, но сила другой стороны просто не давала мыслить словом.
«И что нам остаётся? Неужели это конец? А я скажу что нам осталось: немного подождать...».
«... Подождать?».
«Созерцай существование, подожди и всё пройдёт. Пройдут боли и годы».
«Но разве не это я делал всегда?».
Рука внимательно смотрела на Риви, скорее всего, прямо ему в глаза. Взяв ткань своим клювом, она накинула её на себя, как пыльную мантию старого священника, вернув себе "подлинное" лицо.
- Плохо ждал.
Вдруг раздалось в округе закадровым сиплым голосом.
Всё снова замерло. Как осознание неизбежного, как чувство собственной ограниченности или ограниченной вседозволенности.
Нарушить обед молчания должны были бурные аплодисменты, но как это привычно для всех артистов театра Бюффе, они кланяются самому Бюффе. Вот в чем их ограниченность, и вот где заканчивается их вседозволенность.
Риви резко дёргают, чтобы он повис в диагональном положении, а потом снова неуклюже встал, как солдатик. А Друг Бибабо медленно и мудро кивает чужим телом. Занавес задвигается, а лампа издаёт финальный щелчок.
Рин так и не понял, что хотел этим сказать. Так и должно быть, но его это немного смущает, особенно, когда он всё же находит там свой смысл, который идеально подходит к его лицу. И снова за него говорит душа, или что там внутри духовного тела?
Всё не то. Всё как всегда, но всё не то. Перегорел? Перетрудился? Чушь собачья, просто его сбили вчерашние события, точнее весь вчерашний день, за который он ничего не успел придумать, ведь все мысли были под завязку заняты. Он даже не прикоснулся к двери сарая; он, всё это время, молча сидел на кухне рядом с Сесиль. Сесиль тоже молчала. Трогательно. Но насколько это настоящее сопереживание? Это сопереживание или контроль под страхом новых неблагоприятных последствий? Он боялся, что она что-нибудь натворит, а кровь пятнами доходила до табуретки, где сидела Сесиль, прижав коленки к груди.
Рин, ничего не говоря, подошёл к рукомойнику и взял с края раковины полусухую тряпку. Потом он взял с нижней полки кухонного шкафа рулон старого скотча. Отодрав прилипший кончик, он с громким звуком отклеил полтора метра, порвав зубами конец. Встав на колени перед сидящей Сесиль, он вежливо попросил её ногу. Она перестала ему доверять с этого момента, побоявшись заботы. Но ножка аккуратно потянулась в его сторону. Кровь смазалась повсюду. Что-то уже присохло, но главный очаг боли был всё ещё свеж и открыт. Стекло не застряло, но порез был всё равно глубоким, так, что по внутренним стенкам можно было увидеть темные слои мяса, уходящие в бурую черноту. Рин вспомнил про червяков, очень напоминающих все неровности внутренних стенок пореза, только если бы те были в десять раз меньше. Рин вспомнил о том, что именно они были его внутренней составляющей. А ещё вата. А кожа как ткань. А тело как кукла. Он больше не хотел изучать анатомию пореза грязной женской ноги, подготовив к операции тряпку и полтора метра скотча. На любой стон боли он обращал целую тонну внимания, останавливаясь, молча спрашивая может ли он продолжать, и продолжал. Когда он закончил перебинтовывать жену скотчем, он пообещал сделать ей деревянные костыли. А доверять ли обещанию? Что для него теперь важнее? А надолго важнее? Поменялись ли его приоритеты? Да? Нет?
Сопереживание.
Траур. Глава 8.
Это какая-то ошибка. Какая-то ошибка. Причём, самая что ни на есть, глупая. Как же так, всё же было... Или... или кто-то чего-то не замечал. Кто-то был слишком увлечен самим собой. Да. Это не плохо, но есть же и другие люди. Есть же другие люди. Эта история про других людей. Отчасти про всех, ведь в каждом есть такая ошибка. И эта ошибка ошибкой не кажется. Но цель приносит последствия. Каждая, но эта цель приносит больше. Мы все должны заплатить, даже думая об этом. Это наша натура, наша природа. Что мы тут сделаем? И всё же, ошибки - не повод создавать бесполезный траур.
Утро. Утро вещает тяжелые веки и неясную голову. Когда ты ближе к природе и солнцу, тебе лучше спится. Когда ты несчастный, тебе спится хуже, даже не смотря на то, что солнце совсем рядом. Окно пропускает его в дом, а солнце старается пролезть и осветить потухшее помещение. Жаль, что солнце движется не в сторону койки Рина. Жаль, что не солнце его разбудило. Рин отлично слышит, чувствует и обоняет. Его может пробудить абсолютно всё, а тут, это всё одновременно. Сначала он почувствовал нежный запах гари. Потом почувствовал на губах сухость и боль, а сглатывая, это передалось в горло. А когда он перебарывал себя с нежеланием открыть глаза и снова ощутить вес своего тела, он услышал, сквозь шум невысокой травы, низкий гул, как будто вытянутый звук колоколов, доносящийся с другого берега земли. Гул, как звон в ушах, продолжал звучать. Монотонно и одинаково тихо. Рин размял уши, а потом надавил массивными пальцами на жидкие веки. Просунув ноги в тапочки, он пошёл на запах горелого мёда, позже слившегося и потерявшегося в свежести раннего утра. Сесиль спала в другой комнате и даже не собиралась реагировать на странности происходящие в доме. Рин проверил холодильник, часы и даже забытый, накрытый одеялом, телевизор, стоявший здесь, как ему помнится, ещё до того, как они сюда приехали. Ничего не издавало того же звука, что был в голове у Бюффе. Но посмотрев раз в сторону кухни, звук навсегда пропал. На столе стояла небольшая черная рамка. Внутри было помещено оборванное фото, где стоял ещё молодой черноволосый парень, с короткой стрижкой, в строгом рабочем костюме и очаровательной улыбкой. Рядом стояла поминальная свеча. Смотря на лицо Рина в этот момент, можно было бы возмутиться его невозмутимости, но поверьте мне, внутри него свеча создала лесной пожар. Он глупо поморгал, потом зажмурился и снова сморгнул сонливость. Инсталляция не исчезала, как и церковный запах. Фитиль становился всё больше, а огонь всё выше. У Рина закружилась голова, ведь иллюзия не пропадала когда он подошёл, и даже после того, как он взял в руку рамку. Он сразу узнал эту фотографию. Рабочий коллектив Театра Мадлен. Он стоял слева с краю. Теперь в отражении его волосы стали гораздо запутаннее. Они поросли по всему лицу, а на их кончиках виднелась явная седина. Глаза стали темнее, даже в остром свете свечи. Тонкий, желтый воск, возвышающийся над рамкой, стоял на коротком маленьком подсвечнике. Рин слегка смочил слюной два пальца и задушил ими скромный огонёк, который потух с жалостливым скрипом. Когда волнение прекратилось, со склона сначала полетели разбитая рамка, а чуть позже полу сгоревшая свеча. Когда они соприкоснулись с землёй - всё сразу затихло. И рамка и свеча испарились в густоте утреннего тумана, а гул ушёл уже давно. Остался только волнистый ветер, который преследовал его от и до дома.
Закрыв дверь, Рин заново перепроверил всё, что могло шуметь, а также осмотрел все комнаты на наличие новых подарков, оставленных, видимо, насмехающейся судьбой.
Он постоял над кроватью жены. Сам не зная зачем, он смотрел на её лицо и пытался увидеть там правду, которую не могли бы ему сказать напрямую, ни за какую цену. Не могла же Сесиль так разозлиться. Она раньше никогда так не злилась и никогда так не делала. Последний раз их конфликт пересекал черту очень давно, после чего над ними сгущалось молчания и сожаление.
Бедная семья отправлялась в недалёкое «будущее», каким его окрестил недалёкий Рин. Renault Estafette мчался по холмам Парижа, проезжая сквозь Монмартр и удаляясь в сторону Сен-Дени, в деревню у которой нет названия. Рин радостно оглядывал просторы природы и людского быта, видимого из окна фургона. Ему казалось, что все навсегда заперты в своих коммунах и пригородах, для них границы - это взаправду границы, и перейти их невозможно. А он, как единственный в своем роде, всё понял и осознал, перемещаясь не сквозь города, а сквозь пространства, ломая все пограничные грёзы, нарушая все правила и, в конце концов, приходя к истинному счастью, эталону жизни и стремлений, свободы и абсолютной демократии, где никто ему никто и ничто ему ничто. Как же быстро падал плохо прикрепленный к штанкету задник. Ведь лишь раз посмотрев на Сесиль, он разочаровывался во всём мире. Когда на её красивом лице проступало недовольство, всё вокруг и вправду менялось. Ощущения уже больше не те, волнение на пустом месте и ненависть к самому себе, ведь, скорее всего, виноват в этом ты, даже не участвуя в её непосильном горе. Посмотрев на её лицо раз, ты изменишь своё навсегда. Как и произошло на самом деле.
Рин сидел за столом, на котором ещё недавно стояла свечка за его упокой, и думал о своём существовании. Его мысли плавно перетекали с беззащитной Сесиль в её главное эмоциональное оружие, а уже из не такой безобидной Сесиль в произошедшее сегодня утром. Тогда он курил, и надумал вполне разумный вопрос: почему свеча начала таять только тогда, когда он её обнаружил? Не значит ли это, что её поставили прямо в тот же момент? Кто-то успел её зажечь, а после сбежать из лично запертого дома? Значит ему сильно повезло, что он проснулся не минутой раньше. Но почему тогда запах распространился так быстро, что он учуял его из соседней комнаты? А может ли одна церковная свеча вообще излучать так много запаха? Везде были подвохи, которые только сильнее сбивали с нужного пути.
А потом он вспомнил козлика, выжидающего козла, который стоял, как человек, на задних копытах, а передними прижимался к груди, как зайчик. Он вспомнил его неестественно закинутую голову с нелепо торчащим языком, словно его пристрелили, а он решил восстать из мёртвых. Но ведь та встреча уже была доказана миражем, видимо, из-за нехватки сна и рассудка. Человеческий мозг способен слишком на многое, чтобы к чему-то прийти. Тогда Рину показалось, что с ним происходит всё и ничего сразу. Как месть свыше, которой он не верит, но она всё равно есть. Но разве бывает месть свыше? Разве это не переходит их границы дозволенного? Разве это по их укладу? И вот снова, полоса из бедствующей головы, готовая задать любой проблемный вопрос.
Кто-то оперся на пол, раздав глухой стук. Потом ещё раз, ещё раз, ещё раз. Из-за угла вышла костлявая длинная рука, с жаждой схватившаяся за стену, потом колено, чудом державшее равновесие и силу притяжения. Потом показалось ещё сонное разворош;нное лицо, с намагниченными блеклыми волосами. Хромающий труп продвигался вдоль кухни, цепляясь своими когтями за клеёнку, пыльные полки и ручки скрипящих дверей. Облокотившись на всё тот же стол, Сесиль тяжело села, будто ей далеко за восемьдесят. Её стул стоял напротив стула Рина. Так же они сидели и с приезда.
А ведь раньше у неё был другой цвет волос. Пшеничный. Мягкий и домашний. Как пшеничное поле. И лицо тоже было другим. Мягкое и круглое. И поведение. Мягкое и ласковое. И характер. Мягкий и доверчивый. И руки. Мягкие и любимые.
Рин не стал злиться. С ним самим что-то произошло, а о Сесиль и говорить нечего. Он, наверное, заслужил такое отношение к себе, но всё ещё сомневался во всём.
- Как спалось?
Сесиль по-прежнему удивлённо смотрела на супруга, когда он задавал слишком человечные вопросы.
- Всё в порядке.
Сказала Сесиль, отмахнувшись от Рина, как от мухи.
- Не хочешь поговорить?
- Поздно.
- Нет.
- Да, Рин. Я в порядке, а вот тебе следовало бы провериться.
Рину было несвойственно думать над тем, что он хотел сказать. Но в данном вопросе, он понимал, что человечность должна раскрепоститься внутри него.
- ... Я на тебя не злюсь.
Сесиль усмехнулась.
- Ну, тогда всё хорошо, я то уже заволновалась.
Её голос как одна из скрипящих дверей, постоянно ноет или наставляет. Вот она и стала матерью Рина.
- Сесиль, не надо было этого делать. Мы не в театре, чтобы устраивать ненужные представления друг другу. Мы не зрители, чтобы удивляться и проявлять сострадание к тому, что можно выразить словами.
Вот он и стал своим отцом.
- Я ненавижу тебя - вот мои слова. Я не устраивала представлений. Я хотела убежать.
- Но разбилась, как фарфор. Ты хрупкая.
Рин закурил.
- Я заключённая, тупой ты маразматик. И ничего не могу с этим поделать. Ничего.
- И какая ты после этого жертва?
- Это был первый и последний раз, когда ты видишь меня такой, можешь попрощаться со старой Сесиль.
- Ты ушла ещё давно. Наверное... тридцать лет назад.
- Странно почему вернулась.
- ... Мне казалось, ты раньше была светлее. Волосы и кожа.
Она промолчала, только упрекнув его коротким взглядом.
- Я не злюсь, только не делай метафорические знаки.
- Порезалась я не специально.
- Я говорю про свечу и мою фотографию.
- А что с ними?
- Ты знаешь.
- Если бы я знала, то хотела бы видеть как ты это обнаружишь. Когда ты разочарован - я рада.
- А кто тогда это сделал?
Сесиль покинула кухню.
Рин снова остался наедине. Теперь и мысли ушли. Осточертело. Нужно было сделать ещё много всего, а он уже потратил всё утро на поиски несуществующего шума и галлюцинаций.
Сарай стоял совсем близко, всего-то несколько шагов, пару метров. Но сегодня что-то не так. Не так со всем и со всеми. Никто сегодня не придёт, на картофельном поле никто не работает, небо предвещает дождь, а земля безжизненность. Ветер поднимался как тогда... когда убежала Сесиль. Сарай тихо намекал вернуться обратно, в кровать, в чёрные сны, но Рин был не намерен отступать.
- Сегодня не рабочий день.
- Что?
Неразборчивым скрипом заговорила впереди стоящая постройка.
- Иди.
- Мне надо работать.
- Мне тоже.
- Ты ничего не делаешь.
- По твоему Атлант бездельник?
Рин не стал спорить. Но он задумался. Раз ему даже сарай говорит отдохнуть, возможно, к этому стоит прислушаться.
- Кто ты такой чтобы мне приказывать?
Сарай не ответил.
- Ты идиотские доски и крыша.
Никто не ответил.
- Ты моё создание, так что открой дверь, и я начну наконец работать.
Когда Рин понял, что разговаривать с ним бесполезно, уже собираясь насильно дёрнуть за ручку - дверь впереди него медленно отворилась. Рин, подумав о некоем приглашении, шагнул навстречу открывшемуся проходу, но дверь с грохотом закрылась. Рин сильно испугался, он стоял и пялился на закрытую дверь, переминаясь из злости в неподдельный ужас. Потом дверь вновь любезно открылась, но не успев даже показать, что её закрывает, снова громко врезалась в проём, который, казалось, начал трескаться. Действо на этом не закончилось. Дверь открывалась и закрывалась всё чаще и сильнее. Рин попятился назад. Он и забыл, что живёт на поляне, и вспомнил уже, только катясь вниз по траве. Он, как и дверь, шумевшая позади, то открывал, то закрывал глаза, а когда открывал, видел как мир безумно крутится вокруг него, чего он всегда и хотел. Жаль, что печальная правда привнесёт ему только головокружительный осадок, из-за которого он не сможет нормально ходить.
Встав, он сразу поглядел на сарай. Дверь продолжала безумно долбиться в проём, уже не ощущая присутствия Рина. Он оценил это, как тот самый знак свыше, который умолял его, как можно скорее, покинуть это место. Корячась, он добежал до входной двери. Посмотрев себе за спину и удостоверившись в подлинности безумия, он с небывалой скоростью вернулся в дом. Тут не было слышно адского громыхания дверных петель, он только чувствовал, как пот с его висков впитывается в волосы и бороду, пока он бездумно стоит, оперевшись на дверь, чтобы и эта, вдруг, не начала открываться. Теперь он яснее понял то, о чем говорил ему сарай об Атланте.
- Ты с ума сошёл?
Кряхтение раздалось за его спиной.
Он подумал, что с ним вновь разговаривает постройка, но оказалось, что его жена заваривала себе чай.
Рин повернулся в её сторону и удивился полному безразличию и спокойствию на лице Сесиль.
- Ты не видела? Не видела как стучала дверь?!
- Не ори!.. Я слышала, как кто-то поднимался по поляне.
- Когда ты это услышала?
Сесиль посмотрела на него, как на поехавшего дурака, который испугался самого себя.
- Через пару минут, после того как ты ушёл.
- Почему ты подумала, что это кто-то другой?
- Я на допросе?!.. Потому что шаги были не человеческие.
Сердце заболело, а ладони вспотели, отдавая весь холод кончикам пальцев.
- Ты слышала животного?
- Да!
- Козла или... кого-то парнокопытного?
- Наверное! Отвали от меня со своими расспросами! Боже мой! Мой муж испугался козла! Посмешище.
Теперь даже ходячий труп Сесиль излучал добро и тепло, нежели всё, что находилось за домом. Ему не хотелось притрагиваться к двери, не хотелось смотреть в окна, не хотелось идти к крайней комнате, где находилась его койка, за стеной которой раньше стоял козёл. Ему не хотелось больше двигаться, он больше не думал о работе и куклах, разве что только об одной, неспешно заливавшей кипяток себе в кружку, ручка которой не раз была склеена. Кухня являлась обителем света, монастырём, прогонявшим всякое бесовское деяние.
Умалишённо завесив все окна, он сел на то же место, на какое однажды сел при переезде. Он вспомнил своё ощущение, испытываемое после не раз. Первооткрыватель заброшенных пустот. На такой отважный поступок осмелились бы далеко не все. Не все бы за секунду бросили свою старую жизнь, чтобы слепо надеяться на новую. Тогда он сел и почувствовал себя всемогущим. Только смотря на далёкие леса, видимые на других высоких берегах зеленой земли, можно было сказать, что он получил всё чего хотел.
Теперь же у него осталась только надежда, ведь окна занавешены, попутчица отклонилась, а всемогущество зажало его в своём же доме. Теперь днём, как ночью, и чай больше не согревает.
- Ты будешь сегодня работать?
- ... Что?
- Будешь работать сегодня?!
- Не знаю. Может быть вечером.
- Уже вечер.
- Как?
- Сидишь здесь весь день, а тебе ещё мало?
- Я только сел...
- Не делай из меня дурочку совсем! У нас осталось не больше пятнадцати евро, а твои идиотские видео кое-как сто центов набирают!
- Я выйду, хорошо.
Несмотря на жену и на свой недопитый остывший чай, Рин уверенно отворил входную дверь. Небо потемнело до ярко-синего цвета. Всё замерло в темноте собственных теней. Как и утром, всё соблюдало свою тишину, разве что кроме саранчи.
- Закрой дверь! Я для чего печку топила!
Рин закрыл. Сарай стоял там же, где и стоял всегда. Дверь его была открыта, показывая откровенную кромешную тьму. Он снова оказался слишком далеким, чтобы до него с лёгкостью дойти, не успев погрузиться в страх, особенно, осознавая, что дверь он не открывал.
Шагая, он чувствовал дуновения ветра, шелест, сходящий на нет и опять восходящий на да. Останавливаясь на пол пути, он понял, что это были слова, чуть уловимый шепот, не прекращающийся ни на секунду, выдыхаемый прямо в ухо, из-за чего мог спокойно образоваться отит. Рин прочистил ушную раковину, нервно под;ргав в ней пальцем, и дойдя до сарая, параллельно оглядываясь по сторонам, включил настенный светильник, которого отлично хватало на такое маленькое пространство, в котором сложно даже развернуться. Все вещи лежали на своих местах. Рин помнит, что где оставлял. Если здесь и кто-то был, то просто стоял, хлопая дверью и запугивая тем самым хозяина. Эта мысль заставила его ещё раз оглянуть местность голого участка, но наличие воров или живности так и не было найдено. Единственное, что оставалось у Рина повсюду, был надоедливый шёпот. Он, как и тот ужасный крик Сесиль или сегодняшний утренний гул, чувствовался за каждой стеной. Рин решительно проверил каждую дощечку, прижимаясь ушами к сухому дереву и щелям. Поняв, что снаружи шёпот слышится лучше чем из сарая, он побрёл по его следу. Как ни странно, голоса вели его обратно к дому. Сложно было разобрать слова, скорее, это было похоже на случайные шипящие и звонкие согласные, перебивающиеся вдохами и выдохами. Приближаясь к дому, Рин испугался до смерти, когда выяснил, что у двери они становились почти не слышными. Это значило лишь одно: голоса вели его за дом, где не было ничего, кроме тех самых неконтролируемых воспоминаний, расшатывающих психику Бюффе до неузнаваемости.
Рин отошёл влево от входа, чтобы дать голосам пробиться сквозь дом, и голоса опять запели. На задний двор не было даже узкой тропинки, только чуть прогнувшаяся трава от чьих-то следов.
Небо стало ультрамариновым, а с далёких краёв опускался на леса индиго.
Продвигаясь вглубь, он всё чётче слышал траву под ногами и чьи-то рты, напевающие ему сказку на ночь. Он начал различать слова. И как только он это сделал, пред ним воцарился смертельный смрад, звуки поднимались над его головой. Хрюканье и чавканье, смещались на молитвенные просьбы, которые бесконечно просили о искуплении и прощении. А тот, кто был свыше, наблюдал за Рином всё это время, вот только сам Рин увидел его, лишь взглянув за угол. Дом ему показался куда длиннее чем есть на самом деле. В самом конце, как и в прошлый раз, стоял на задних копытах козел, вот только сейчас он смотрел прямо на испуганное тельце человека, решившего до него добраться. Небо незаметно превратилось в натянутый серый холст. Голоса в голове двоились, а их слова сплетались в одну закрученную косу бреда, которую невозможно перебить. С каждым разом смотря на козла, он становился больше и ближе. Дом укорачивался настолько, что Рин начал различать в этих желтоватых глазах горизонтальные чёрные линии. А рога выпрямлялись вверх, а уши оставались короткими и закрученными. Трупный запах забивался в нос, рот и глаза, но даже выкашлять его было страшно. Голова безнадежно закружилась. Тень нависла над бедняком. Он скукожившись, лежа на траве молил прощения.
- СТОЙ-СТОЙ-СТОЙ-СТОЙ! ПОСТОЙ, ПОЖАЛУЙСТА! ПРОШУ ТЕБЯ! ПРОШУ, СМИЛУЙСЯ!
- Как ты запел, желчная слюнявая масса. Хочу чтобы ты орал, не привыкая к боли. Убей себя, я не хочу к тебе прикасаться.
- ПРОШУ ТЕБЯ! ПЕРЕСТАНЬ! Перестань! Перестань прошу... Что... что для тебя сделать... чтобы... чтобы ты успокоился... Чтобы всё вернулось; как всегда чтобы было...
- Оборвать бы все твои окончания, как ветки - они не нужны, от них всем только хуже. Зашей себе всё лицо, обруби себе все пальцы, стань инвалидом и сегодня будешь спать спокойно.
- Нет, нет, нет... Не надо, не нужно...
Моления превратились в скулёж.
- Хочу чтобы ты выпустил всё дерьмо наружу, мерзавец. Хочу чтобы дырок в твоём теле стало в десять раз больше. Сделай так, чтобы тебе было трудно жить. Окончи страдания всей планеты. Сделай так, чтобы всем стало легче. Это не сложно.
- КТО ТЫ?! Кто ты такой, мать твою?!..
- Я хочу чтобы такие как ты умерли навсегда, чтобы такие как ты умерли, все вокруг выдохнули и сказали: «какое счастье, что он не дожил до моей старости». Я бы хотел поговорить с тобой ещё тогда, тридцать восемь лет назад, когда ты ещё не застыл бетоном, который невозможно раскрыть, я хотел бы увидеть твою сущность и правду, а не забившуюся под страхом опознания ложь. Не отводи глаз, твои дырки должны для чего-то служить. Что ты сделал чтобы тебя ценили, что ты сделал для того, чтобы тебя слушали, что ты сделал для того, чтобы жить и не думать, что зря?
- Ты моя совесть... Вот кто ты... Всё это неправда.
- Не смеши меня, ублюдочный самозванец. Какая это совесть, если я могу сделать так...
В передних копытах проросли пять чёрных шерловых коготков. Почти не двигая конечностью, козёл дотронулся до коленной чашечки, как до масла, и, окунув коготь глубже, проделал там колодезную дырку, пройдя остротой насквозь.
- Вы так много можете, но взамен получаете смертельную уязвимость.
Как только Рин начал впадать в спячку, существо открыло рот и высунуло язык, после этого он сразу очнулся.
Очнувшись, Рин смог промямлить только одно:
- ... Это моя судьба...
- Я не судьба, не выдумка, не совесть и, уж точно, не случайность. Вы называете меня по-разному: Дьявол, Сатана, Иблис, Люцифер, Вельзевул... козёл отпущения и прочие глупые клички. Вы возводите мне церкви и ненавидите, не верите и благословите, игнорируете и освещаете. Делаете всё, чтобы уравновесить свою грешную душу, во имя прощения и успокоения. Я знаю, ты молишься прямо сейчас, приговариваешь себе что-то под ухо. Разве ты не понял, что я от тебя хочу?
- Смерти.
- Немедленной смерти, либо муки. Изуродуй себя. Я дам тебе нож.
- Я понимаю, что всё это заслужил...
- Ты не понимаешь.
- ... но разве так бывает, когда нет ни единой возможности?..
- У тебя было бесчисленное количество человеческого времени, за которое можно было совершить кругосветное путешествие, отстроить дом, навести порядок, найти работу и прочую чушь, которую я не считаю за дела, но ведь по таким законам вы живете. Так какого хрена ты возомнил себя выше меня и выше всех людей на свете, что позволяешь игнорировать существование?
- А разве... р-разве я не могу жить так как хочу? Это же... это же всё просто нормы морали и рутина... Разве не я отвечаю за цель и правила собственной жизни, как за любую мою собственность?..
- Я ожидал этот глупый вопрос, поэтому скажу сразу: есть люди которые могут, а есть которые просто не способны, и, конечно же, в этом виноваты все кроме их самих. Жалкие уродства. Ты один из последних, на дне самой большой кучи отходов, среди таких же одинаковых животных, способных лишь на размножение и ложь.
- Но я могу! Я делаю! Я работаю и зарабатываю! Я-я хотел поработать сегодня, но вы меня отвлекли, честно!
- Я всё прекрасно знаю, Рин Бюффе. Но как бы не старались твои ангелы, в итоге всё приводит к краткосрочному концу. И даже сейчас, я не понимаю для чего я с тобой говорю.
- Надо, надо! Правильно, что говорите! Потому что я докажу вам и... всем, что достоин жизни!
- Я вижу, что ты чувствуешь, чувствую как дышишь, понимаю как мыслишь и как стараешься угодить кому-то ещё кроме меня. И проблема в том, что тебе до сих пор наплевать на всех. Завтра ты проснёшься и скажешь: «Какой ужасный сон!» и даже не вспомнишь, что я сказал. Тогда для чего я трачу на тебя свой день?
- Ты не знаешь людей! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ ЛЮДЕЙ!.. Они не такие простые как ты думаешь!
- Вы все не стоите и секунды моего времени. Я жду тебя сегодня мёртвым. Если ты останешься жив к полночи, - я заберу твою жену. Если ты попробуешь сбежать, - я сделаю так, чтобы воздух снаружи тебя отравлял. Если ты спрячешься... да мне плевать. В любом случае либо ты, либо Сесиль. Не заставляй меня ждать, сделай это раньше времени.
- Нет... Нет, нет, нет... Не Сесиль...
Он горько страдал, скрючившись в форму улитки.
- ... Мои слова ценны, вы увидите... Вы все увидите.
Подняв глаза, он никого не обнаружил.
Епитимья. Глава 9.
Люди и в правду достойны целых томов про их деяния, поступки, жизни и цели в этих жизнях. Самолюбие здесь не при чем, люди и в правду совершенны. Я могу писать про их достижения не описывая ничего материального, и всё равно выйдет так, что получится роман. Мы проживаем интереснейшую из историй и по нам пишут сценарии. Мы уникальны в том, что друг на друга похожи. Мы создаём себе проблемы и решаем их. Мы умеем веселиться и сопереживать. Мы любим так, как не любит никто. Мы умеем друг-друга вдохновлять. Мы невероятно жестоки и уродливы. Мы омерзительны настолько же, насколько вариативны. Ведь именно эта вариативность делает нас самыми сложными для понимания существами во Вселенной. Именно эта вариативность делает нас идеальными. Хотя почти никто не понимает, что значит идеальность. Нами это понятие введено и нами же искажено. Идеальности попросту не может быть без уродства в красоте. Только при совмещении двух этих противоположностей возникает чудо, к которому мы одновременно стремимся и отвергаем, например, из-за страха всё это легко потерять. Это то, что мы видим каждый день или хотим увидеть каждый день. К такому можно отнести и деньги, и даже счастье, поскольку в любой вещи есть свои стороны, которые, к сожалению, приходится рассматривать.
Что поделать, если в какой-то момент мы перестаём держать такое количество вариативности в каждой молекуле? Мозг отключает вкрадчивость и вдумчивость, если ситуация не слишком критична. И тогда мы надеваем приевшиеся шоры, за которыми все понятия о сторонах упрощаются. Здесь выбор простыл. Всё проще. Не нужно так напрягаться. И это один из единственных минусов человека, которые нельзя предотвратить без появление других минусов. Риск обнаружения депрессии и прочих грозовых облаков над собственной головой, скорее всего, обязателен. Человек-тягач может иметь броню из мускул и самооценки, но может не выдержать жизненной правды. Черствый камень может снова стать горячим, просто погрузившись в теплоту. Ты сам можешь себя обманывать, существуя в зажиме какое-то время, но в момент, всё это вырвется наружу, и это будет твоей проблемой. Проще говоря, жить надо в золотой середине всего. И для себя, и для других. И для своей цели, и для чужой помощи. И для семьи, и для работы. И для счастья, и для тяжкого осознания.
Поэтому...
... хотелось бежать, но не получалось. Хотелось заплакать, но он отвык. Из-за собственной безысходности ему становилось страшнее и страшнее. Теперь он наоборот боялся вернуться домой. Та ответственность простого взгляда на Сесиль, которую он до этого не замечал, теперь видел слишком отчетливо.
Рин вернулся в дом во второй раз. Непривычно тихо и сломлено.
Он искал её глазами, пытаясь убегать от возможной встречи. Но в доме был только сквозняк и остывший чай. Небо сливалось тёмной синевой с чёрными опушками леса. В окне больше ничего не было видно. Теперь и уютный желтый свет кухни не делал её жизнерадостной, потому что Рин не умеет радоваться концу жизни, как бы это ни было странно. Его не интересует ничего кроме своей работы, но он подозрительно много думает о произошедшем. Он ненавидит попросту тратить свое время, ему даже сон противен, хоть он и является одним из его источников, но, на данный момент, он полностью зациклен на произошедшем.
Он сел туда же, куда сел однажды, давным-давно.
Часы из дальней комнаты смотрели на него свысока, напоминая, что у него осталось не больше сорока минут на жизнь, на свет, на дары пищи и воды, на взгляд, чувство, запах, вкус и наслаждение. Рин выбрал ни то и ни другое. Теперь его голову посещали лишь меланхоличные мысли о смысле существования, нашем ничтожестве и невозможности понять истинные замыслы природы и, если таковой имеется, Бога. А дальше его повела рука. Ему не удалось управлять своим телом. Он всё забыл, но руки вспомнили. Доски... Топор... Набор стамесок... Он пытался делать то, что делал всю осознанную жизнь - скромно мастерить из дерева и надеяться на успех. Порубив длинные доски пополам, он разложил их по всему дому. Суматошно вытащив всё что было в том наборе, он начал брать по одному резцу. Поднимая рукоятку точным лезвием в виде острой фигуры, он опрокидывался всем телом на разделенную доску, озлобленно втыкая в неё кинжал. Резец застревал в жёстком теле жертвы. Нападение совершалось сверху. Всё сильнее и сильнее. Он менял рубила и наносил удары, снова менял и бил. Скоро ему попалась широкая стамеска. Глаза заискрились, а зрачки расширились. Он понимал, что только это широкое лезвие спасёт от мучений ожидания его собственной гибели. Лучше сделать это до того, как время кончится. И вновь над его головой поднялся инструмент. Опилки как кровь, или кровь как опилки. Всё разлеталось, осыпаясь на дырявый пол. Всё с такой же силой продолжалась бойня человека, резня по дереву. Проделанная дырка, откуда торчали сколотые кости, показывала, что находится за ней. У Рина больше не было сил. Он свалился с колен на бок. Теперь часы, как будто прощались с ним, махая минутной стрелкой. Уже не было разницы между одной минутой и одной секундой. Со всем уже покончено, выбор сделан. Сесиль не вернулась. Никто не вернётся. Было сделано так, как и просили. Он себя убил. Какое же уныние... Глупая шутка, дошедшая до такого.
Часовая стрелка двигается.
Идиотская шутка, карикатурная клоунада.
Всё ближе и ближе.
Я вам не цирковая собака.
Ой-ой-ой. Берегись!
Издевка. Меня что камера снимает?
О нет!
Да отвали ты от меня! Тебе бы лучше заткнуться.
Боже мой!
Хватит играть, будто мы зрители в каком-то дурацком театре.
Опасность наступает!
Ты не воспринимаешь меня всерьёз, а я правда серьёзнее чем есть на самом деле.
Дверь отворилась.
В глубокой ночи стояла костлявая тень с двумя сверкающими глазами.
Перед ней открылась картина не маслом, а горечью. Истыканное поле досок и лежащий на них крупный бородатый ребенок. Он кругло вылупился на неё, замерев от страха. Вдруг, он забился в конвульсиях, раздвигая трупики и кровь руками, как в снегу.
- Это шутка! Это шутка была! Я не понял! Я не понял элементарного! Ты видишь всё это?! Это всё из-за меня!
Он стоял на коленях, крепко удерживая её кисть в своих руках.
- Прости ж меня! Ты дьявол или костюм? Скажи мне. Я всё понял, так что не беспокойся. Говори. Скажи, пожалуйста.
- Отвали от меня!
- Вот костыли! Вот твои костыли! Я не успел второй, но этот... Вот, да... Сейчас... Я сделал здесь некое отверстие... дырку, чтобы ты могла опереться на него... Сюда подмышку и вот так, понимаешь?..
Забавно-пугаюшая сценка сопровождалась неряшливыми действиями, во время которых Сесиль уже сидела, томно курив окурок из пепельницы.
- Ты придурок?
- А? Что, прости?
Он спрашивал удивительно искренне.
- Ты с ума сошёл? Ты придурошный совсем? Совсем или притворяешься?!
- Я совсем не придурошный, я ведь наоборот... Вот, смотри... Я ведь.... Ты берёшься сюда и опираешься... Я нормально, я нормально... Подмышкой вверх... Возьми и обопрись. Возьми и обопрись, сейчас...
- Иди спать...
- Вот возьми и... Возьми и обопрись! Возьми и обопрись, Сесиль! ВОЗЬМИ И ОБОПРИСЬ!
- Поехавший.
Его покинули, захлопнув спальную дверь.
Он вспомнил как она хромала. Его взяла совесть, видимо, та самая, что явилась в виде дьявольского козлёнка. Разве мастер оставит свое творение сломанным? Разве он может просто смотреть на то как его сила рушится? Разве мастер сможет жить, если не сможет жить его творение? Хоть она и не его творение, он определённо сделал её такой, и поэтому решителен это исправить. Иначе война никогда не окончится, ведь самая страшная война - между мужчиной и женщиной.
- Сесиль. Сесиль!
Он тихо звал её, продолжая сидеть, как ребёнок, вокруг сломанных досок. На часах полночь. В тот момент он почувствовал себя там как никогда кстати. Словно он сливался со всей этой кучей растерзанных эмоциональных груш, напоминавших ему людей, находившихся рядом в тот момент, когда произошёл парижский срыв.
Театр Мадлен окружал его такими досками. Кроме декораций, стен, установок и собственных барьеров, досками являлись люди. В дереве он находил свойства подстраиваться, раскалываться, но всё же, оставаться, держаться и давать жизнь. Только вот все люди были не деревьями, а именно досками. Нет в них ничего живого. Так думал его прямой злобный взгляд и голова. Любому пришедшему в театр первый или далеко не первый раз, покажется, что каждый из актеров имеет под собой целые просторы жизни и желаний, а Рину удавалось бывать даже на репетициях, где их характеры сливались с характерами персонажей и они выглядели ещё более наполненными, словно это самые интересные люди планеты, которые сделают твою жизнь мировыми гастролями. Бюффе же сидел в зале, как самый большой критик театральной индустрии, через которого ещё никто не проходил.
За опозданиями пустились в путь пропуски. За пропусками - кратковременные запои, каких, на самом деле, не бывает. А когда основной состав уже давно выдвинулся, за ним погналась ещё одна тележка, и тележка эта была в четыре раза больше чем путь, по которому всё движется. Его вызвали для объяснения прогулов и наличия на работе в нетрезвом виде, из-за чего, один из декорационных мостиков, состоящий из маленькой лесенки и коротенькой дорожки, не выдержал самую лёгкую актрису Парижа и та упала, повредив себе лодыжку. Теперь она не могла выступать в трех своих спектаклях, которые разъезжали по всему северу Франции. Рин всё выслушивал, терпеливо ждал конца и вот, когда он наступил, тот что-то сказал. Сам он уже и не помнит, что именно, но там было много про его личную карьеру и многочисленные достижения, которые стоили ему всего. Потом он упомянул карьеру и того, кто ему, в данный момент, говорит, как надо правильно жить. В адрес жалующегося сразу же полетели многочисленные упрёки, а следом угрозы, чуть ли не смертельные, но в обращении к себе. Он бы себя ни за что не убил. Это шутка. Всё ради радикальных методов обитания. Всё ради очень недалёкого будущего, к которому ему надо хорошенько приспособиться.
- Ну ты же видишь как я страдаю!
- Кто тут ещё страдает, старый мудак! Посмотри на себя! Тебе надо в психушку! Тебе надо лечиться, к чертовой матери!
- Я не здоров, Сесиль! Это чертовски верно!.. Мне нужна помощь...
- Мужик так не поступит!
- Я прошу помощи, Сесиль! Первый раз за жизнь я прошу помощи! Я хочу чтобы мне помогли! Я не могу так больше! Я задыхаюсь, я умираю, я ничего не могу сделать! Я ходячая кукла, я смотрю на себя и вижу разочарование доведенное до пика человеческих возможностей! Я истязаю себя интроспекцией, которая превращается в самокопание! Мне ничего не помогает! Это моя епитимья! За всё! За всё, что я сделал!.. Мой друг покинул меня... помоги мне...
Плач повис в молчаливой пыли. Кашель от слез, заполнивших носоглотку, вырывался с той же горестью, с какой и голос.
Пытаясь добиться идеальности, мы специально усложняем всё, что только можно. Мы пробуем то, что не пробовали, в надежде совершить открытие новой идеальности, но всё превращается в непонятную хаотично-сюрреалистичную картинку, которую мы выдаем за стоящее творение. Но большинство говорит о таком, как о поганой альтернативе адекватного и правильного искусства. И это ещё одно подтверждение, что идеальность строится на уродстве. Даже огонь когда-то был уродливым.
Реинкарнация. Глава 10.
Переосмысление - это не для всех. Когда загнан в угол, тебе нет дела до других, тебе не важны слова, которые могут превратиться в спасение и превратить тебя в спасителя, тебе нет дела до переосмысления, потому что ты уже знаешь, что приелось больше всего. Ты уже знаешь, что не выйдешь без чьей-либо помощи. Ты просто ждёшь и впитываешь. Ждёшь, пока не найдётся кто-нибудь посмелее.
Это должно стать эпиграфом и постулатом для всех тех, кто также сильно похож на Рина Бюффе. Это должно стать их переосмыслением на жизнь, после которого они смогут вырваться из клеток, как гончие птицы - охотясь за целью, но чувствуя себя свободными.
А утро никогда не бывало простым. Забывчивая память укрывала от беспокойства, когда просыпались глаза, видя, как вчера бесновались неупокоенные души растерзанного человека, задевшего своею рваностью чужие судьбы. В полной растерянности проснулся виновник торжества. Он помнил вчерашний день до момента, когда бился в дверь Сесиль её же костылями, а после... по-моему... Точно так и не вспомнишь, но Рин нашёл недостающие фрагменты, будто их оставил кто-то чужой. Например, на стенах он заметил вмятины, как от кулака, одно выбитое и одно разбитое окно. Камни на кухонном столе, разных цветов и размеров, от песчинок до булыжников. Много песка, насыпанного прямо на его койку, а рядом, на полу, ботинки, тоже наполовину заполненные песком. Попытавшись открыть дверь, укрывающую Сесиль в её маленькой каморке-коконе, у Рина ничего не вышло. Видимо, дверь была заперта всю ночь.
Выйдя на свежий воздух, у Рина заболела голова, словно он отходил от жесточайшего похмелья. Но снаружи всё было так, как и тридцать лет назад, разве что, слишком пусто. Рин не мог понять и уловить то, что пропало на самом видном месте. Сарай скрипел, стол шатался, дом обваливался. Чего-то не хватало на самой видной поляне, и лишь вспомнив об этом - фитиль загорелся и не потухал.
Рин вернулся в дом быстрым грозным шагом и начал ломиться в дверь жены, которую она бы вряд ли открыла и на этот раз.
- Сесиль! Где моя машина, Сесиль?! Сесиль, открой дверь, иначе я тебя убью!
Он не дожидался ответа, горела его нитка последней адекватности и сдержанности, оставляя пепельницу сил.
- Я убью тебя, Сесиль! Это обещание! Где моя машина?!
В дверь вонзился серрейторный нож, прорезающий пилообразными зубчиками её полотно. Страшный режущий звук раздавался по всему дому, пока Бюффе не покинули его силы.
- Я убью тебя.
Навалившись всем телом, короб и порог с треском проломились внутрь, сняв одну из дверных петель. Дверь распахнулась также неожиданно, как и ввалившееся туловище огромного кабана, которое с грохотом упало на старую, кривую, полупустую тумбочку. Она хранила там памятные вещи, которые успела забрать из прошлой жизни. Рин почувствовал глубокий хруст. Отходя от небольшого травматического шока, он оглянул комнатку, где большую её часть занимала кровать. Свет пробивался из единственного маленького окошка, чья рама была настежь распахнута. Сбежала из сумасшедшего дома, уехав на той же машине, на которой приехала. Всё на своих местах. Сесиль где-то там, за километрами дорог. Рин по-прежнему здесь, без выхода назад, разделённый этими же километрами земли. Ему не хотелось вставать не только потому, что каждое его движение рукой отдавалось болью в грудной клетке, но и потому что - зачем? Он прогнал свою единственную возможность что-то чувствовать, взамен на собственное умиротворение, которое он никогда не сможет найти, даже с самой понятной картой.
Мы все так часто добиваемся одиночества, что потом, так сложно найти людей одобряющих это.
Вскоре стало всё равно и на боль. Он поднялся, оперевшись на ту же тумбочку, и вышел из разрушенного дома, разрушенным самим собой, разрушенный внутри себя.
Вспомнив график работы, он, как ни в чем не бывало, начал ходить из дома в сарай и из сарая в дом, продолжая создавать бесцельное искусство. Пытаясь отвлечься работой, он только сильнее напоминал себе о исчезновении фарфоровой куклы, ведь теперь любые глупые приказы он молча давал себе. Теперь у него нет ни картофельного поля, ни любящего раба, который врал ему в лицо. Как и настоящий фарфор, Сесиль требует ухода и внимания, без чего она может скоропостижно потерять свой внешний вид и внутреннюю красоту. Каждая трещина, со временем, станет виднее и больше. Каждый шрам, как тяжелый груз, что постоянно отодвигают на второй план, приведет к распаду личности на маленькие осколки. Как и вся посуда, эта кукла тоже рассыпется, и она рассыпалась. Может она никуда и не уезжала, может быть тот песок на кровати - это её фарфоровый прах? Но Рин не стремился его развеивать. Рин больше ни к чему не стремился. И день мог стать хуже, только если какой-нибудь надоедливый сосед, придёт выяснять у него то, что только соседу и интересно. Эта мысль проскакивала у него всё чаще и чаще, пока не образовался тот самый громкий голос, одышка и потливое лицо.
«Да не может же быть всё настолько плохо. Что я такого сделал, чтобы это со мной происходило?».
- Рин!.. Рин!
Он не видел в нём жизни, не видел и не понимал зачем же он живёт, не понимал ни его цели, ни смысла.
- Рин, завязывай! Послушай меня!
Он упорно шёл на Бюффе, поднимаясь, останавливаясь, выдыхая и снова поднимаясь.
- Не избегай меня, я просто хочу поговорить.
- А я просто стоял и ничего не делал. Ни тебе, ни твоей семье.
- Ладно, я вижу, что ты занят, поэтому я быстро.
- Поэтому ты быстро сдриснешь и не будешь мешать.
Рин изо всех сил старался не показывать свою душевную боль в этот самый момент, хотя ему казалось, что боль исходит из груди.
- Я хотел попросить тебя убрать с дороги твою машину, потому что эта дорога общая, а не твоя личная парковка.
Шок вернулся быстрее, чем Рин того ожидал. Неужели и машину он сам поставил вниз? Неужели будет некого винить?
Это зажгло его фитиль ещё сильнее.
- И где это, мать твою, написано? Или тебе так сложно объехать? Или тебя жена заставила меня допрашивать?
- Объехать? Ты серьёзно? Хочешь чтобы я перевернулся?! Думаешь самый важный здесь?! Купишь себе эту сраную дорогу и проблем не будет, но сейчас, на данный момент, ты в самый большой кризисной заднице которая только может быть, и вот это уже не моя проблема, так что перестань выделываться на той границе где у нас права общие. Переставь машину, Рин. Прямо сейчас.
Он продолжил заниматься своими делами у Госса на глазах, тот не подходил к Рину уже какое-то время и ему даже на секунду показалось, что сезон посещений был окончен, но всё снова началось. На этот раз он просто хотел подраться, просто хотел отхватить по роже, и мотор завёлся, его туша начала двигаться, энтузиазм определенно повысился, он, наверное, забыл зачем Рин купил дом именно здесь - в глуши, чтобы к нему не приставали такие как он: правосудие высшего чина, закон в беззаконии, полиция лужайки, самец-овечка напавший на безжалостного волка, самопровозглашённая охрана посёлка, готовая донести за каждый мелкий административный проступок, который касается только их двоих.
Килограммовая туша потянула к нему свою свинячью руку, чтобы тот наконец отвлекся от дел. Но его потуги сразу же были сброшены, когда Рин оттолкнул от себя культю, а после и само потное тело. На лице старого соседа размазалось недоумение и злость, брови и нарастающие складки показывали всю его ярость. Когда некие границы были переступлены, Рин от этого необычайно зарядился. Он готов был постоять за дом, за место и за чёртову машину.
- Вали отсюда, Госс. Пока не поздно.
- Не смей меня трогать, даже не смей!
- А ты на меня пальцем не указывай, жирный расист.
- Расист?! Смеёшься?! Мы к тебе со всей добротой отнеслись, а ты так говоришь?!
- Я говорю то, что я вижу... уродец мелкий.
Бюффе было не остановить. Видя угрозу и неизбежную драку, он нанёс удар первым. Удар был странным, размазанным по всей мягкой груди Госса. Они оба упали на траву. Руки летали как неумолимые, Рин бил по его лицу ладонями, а Госс растягивал лицо Рина разными уморительными гримасами и истошно стонал. Вырванный клочок земли с травой был размазан по щеке сосредоточенного Бюффе и чуть-чуть попал ему в рот, из-за чего он потерял свою бдительность. Госс воспользовался этим, теперь повалив его на землю. Глаза не успевали сфокусировать взгляд на большом чёрном объекте и постоянно щурились. Тогда в ход пошли умело забытые ноги. Было тесно, но из последних сил Рин оттолкнул грушу, которая наваливалась на него всем своим весом. Эта была секундная пауза. Госс часто и прерывисто дышал, неуклюже сидя на земле, Рин делал тоже самое, но сообразил гораздо быстрее. Подорвавшись, он вбежал в кусок мяса, как в кучу мягкой одежды или осенней листвы. Позади был лишь склон. Далекий, резкий и крутой.
- Я надеру тебе зад, раз ты так этого хочешь, свинья!
- Отвали от меня! На помощь! ПОМОГИТЕ!
- Закрой! Свой! Грязный! Чёрный! РОТ!
Ботинки скользили по траве, приближаясь к неизбежному срыву.
Госс, смотря своему противнику прямо в глаза, расслабился, отойдя от края вправо, да настолько, что Рин полетел в сторону поля. Но руки продолжали держаться мертвой хваткой орла. Один потянул другого. Два человека полетели вниз. Из-за большого наклона, они ускорялись всё чаще и чаще. Их тела разбалтывало в невероятных пируэтах, которые, казалось, продолжались до полной остановки, как безумная карусель. Клочки земли летали астероидами по всему небу. Склон всё никак не кончался. Каждый из них уже успел сгруппироваться, но это не помогало, особенно, когда на их пути встречались острые внезапные камни, лезвиями торчавшие из под земли.
Когда взбалтывание организма прекратилось, оба очнулись, ища друг-друга косым взглядом. Голову сотрясала головокружительная поездка, где каждый был колесом одной повозки, которая являлась их собственным конфликтом.
- Я тебя убью!.. Где ты?!..
- Хватит мне угрожать, маньяк отбитый!.. Твою ж мать... что я творю...
- Вот именно, тупая твоя бошка, что за херню ты несёшь и делаешь?!..
- Игнорируй его, Госс... игнорируй...
- Припёрся, черт тебя возьми, страж посёлка!
- ... С самого начала ты заявил о себе как о мерзком куске говна, которое не воспринимает ничего кроме себя, не видит никого кроме себя, и ты меня ещё осуждаешь?!
- Я вам всем с самого начала сказал не подходить к моему дому, не разговаривать со мной, так почему же вы разом оглохли?!
- Говори за себя, Рин... Ты припарковал так, что без твоего участия мне бы пришлось взламывать твою машину, которая и так раздолбана в хлам... Почему ты её еще не продал?..
- Да всё равно мне на свою машину! Мне всё равно, понимаешь?! Мне просто плевать на то, какие у вас там у всех проблемы за границами моего дома! От меня ушла жена - вот, что должно меня волновать!..
- ... Сочувствую...
- Да!.. Вот, что нельзя исправить! Вот, что нельзя изменить!
- Даже она тебя не вытерпела. Стоит задуматься, что что-то не так, Рин.
- Я всё прекрасно понимаю, Марсель! Мне тоже приходится жить с самим собой!
- Сочувствую.
- Пошёл нахер. Вали к чёрту. Ненавижу тебя.
Ребро болело сильнее выдержки. Больше не получалось ни о чем думать, боль отвлекала даже от дыхания, которое теперь приходилось контролировать самостоятельно.
Взрослые мужчины вернулись на склон, проведя обратный путь в стыдной тишине.
Рин пошёл к машине, молча выполняя приказ её переставить. Приблизившись, он заметил те же отпечатки кулаков и те же разбитые окна, оставленные тем же почерком. Оставалось надеяться, что хотя бы это сделала Сесиль, а не его затуманенный разум. Он переставил машину, заехав обратно к себе на горку. Зайдя в дом, он спокойно прибрался, утилизировав осколки со стола и песок с кровати. Затем, он осмотрел дом заново, на наличие новых следов ночного буйства. Вбитые отпечатки пальцев находились на более легких металлических и деревянных поверхностях. Например, один проломил настенную аптечку, а другой дверцу шкафа и полки.
Рин боялся смотреть на свои руки. Вместо этого, он подставил кулак в объемный ударный слепок, из-за чего ещё сильнее вогнал себя в тревожность, поскольку где-то его кулак спокойно проходил, где-то застревал, а где-то идеально подходил. Может быть у них была серьезная драка? Но неужели они дрались, как мастера единоборств: прошибая стены, стреляя камнями и стирая у друг-друга память.
А возможно, Дьявол дал ему вчера последний шанс, дав поговорить с Сесиль... Тогда уже точно ничего не исправить.
И снова острая боль в районе груди, где-то снизу. Ему казалось, что ребро подцепили крючком, который впился во внутренние стенки туловища, потому что когда он дышал, то не мог вздохнуть полной грудью. Боль, как перегородка, мешала глотнуть воздух, погружая Рина всё глубже на дно тёмных вод. Его подташнивало как тогда; появилась та же одышка, что и у Марселя. Голову мутило и лихорадило от резкой панической атаки.
Он попытался встать. Стало только хуже. За секунду потемнело в глазах. Было ощущение, что он вот-вот потеряет сознание, но ещё держится.
Аккуратно подняв шерстяной свитер, он обнаружил выявленный темный синяк, устрашающе показывающий какой он большой, чёрный и болезненный. Как бензиновая лужа, он разливался разными цветами, доходя до фиолетового и бурого. Было трудно поднимать левую руку, со стороны которой и находился синяк. Было сложно поворачиваться в принципе.
Так он просидел ещё два часа. Его взгляд концентрировался на глупых мелочах, которые он раньше, как и Сесиль, не замечал. Он рассмотрел в природном рисунке древесины чей-то глаз, периодически моргая, разговаривающий с ним. Потом увидел нижние залежи запасов консервированной еды и темных банок, в которых лежали, как ему показалось, чьи-то маринованные органы. Наполовину содранный скотч, которым склеивали щели от крыс. Липкую ленту, покрытую черными массами трупиков, оторванных крылышек и ножек. Необычно падающие лучи света, образующие нежно жёлтые прямоугольники. Потом жесткие волосатые руки, напоминающие обезьяньи. На них измученно виднелись детские шрамы, оставленные по случайности. На ногтях больших пальцев от кутикулы расходились чернильные гематомы, а на кончиках кожа становилась сухой и потрескавшейся.
Бюффе решил умыться. Оплеснуть на свою сухость влагу. Заполнить обрывы пресной водой. Испить её, но выплюнуть. Дрожащие ноги создавали короткую, но частую рябь в ведре, где раньше плавали лягушки, спасаясь от жары.
Он вышел из дома, присев на качающийся из-за неровной земли табурет, а потом окунул голову в наполненную до краёв ёмкость. Вода уровнями покрывала его озябшее от озноба лицо, на секунду ставшее менее хмурым. Он потерялся в темноте ведра. Потерялся в страхе неизбежности и бездействия. Ведь, как ему казалось, в любом случае можно успеть что-то сделать. Главное не быть определенным человеком. Главное успеть поменяться, а остальное ты всегда сделаешь. Твоё дело в какой позиции и позе ты замр;шь, когда тебя не станет. Твоё дело, каким ты замёрзнешь в памяти других людей. Твоё дело какие это будут люди. И твоё дело сам ли ты их будешь выбирать.
Отпрянув от ведра, он почувствовал себя водопадом. Ресницы плакали, плакал рот и волосы. Нос таял, издавая блики благодаря облачному солнцу. Жесткие чёрные кудри бороды и длинных локонов стекали вместе с водой обратно в ведро. Пальцы, державшие его снизу, чувствовали, как оно медленно протекает, находя путь обратно в землю. Всё ещё трудно дышать, но успокоившись, боль проходила.
Протерев лицо и промокнув глаза, он уставился вдаль. Шум ракушки на берегу моря заглушал всё остальное, и только чёткий устремлённый взгляд прорезался меж звуковых линий и находил одну знакомую мелодию, игравшую далеко, но близко сердцу. Телефонный звонок трезвонил из всех дырок мерзкого сарая. Видимо, вчера Рин оставил там свой телефон, ведь для него он не больше чем камера и счетчик просмотров, который выводит гроши благодаря преданной кучке цифр.
Загвостка заключалась в том, что вся его телефонная книжка была удалена. Последний номер, остававшийся покорно пребывать в строчке, был номером дорогой Сесиль, которая упорно продолжала звонить, ожидая, что её наконец заметят.
Отперев дверь и взяв раскладушку, он ответил на обеспокоенный звук.
- Ещё бы завтра трубку взял! Я ушла на рынок, решила пройтись пешком, поэтому, чтобы успеть, вышла по-раньше. Посмотри, в холодильнике ещё остались яйца?
Жизнь пронеслась перед глазами.
- ... Остались... Ещё два...
- Ладно. Что-то ещё нужно купить?
- ... Возвращайся домой... пожалуйста. А ещё я, вроде, сломал ребро.
- Значит из продуктов ничего не надо? Тогда жди.
Жизнь потеряла смысл и вернула его за один день.
И правда. Как такое может быть?
И правда. Проще поверить в реинкарнацию, чем в это.
Театр Сюрреализма. Карикатура жизни 1 часть
© Copyright: Владимир Крылов Ариков, 2024
Свидетельство о публикации №224121400864
Свидетельство о публикации №224121400864
Рецензии