Театр Сюрреализма. Карикатура жизни 2 часть

Часть 2.
Генеральная репетиция. Глава 11.
И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою.
И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке, и поместил там человека, которого создал.
И взял Господь Бог человека, и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его.
И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему.
Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей.
И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым; но для человека не нашлось помощника, подобного ему.
И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребр его, и закрыл то место плотию.
И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку.
И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа.
Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут одна плоть.
И были оба наги, Рин и жена его, и не стыдились.
- И замотай окна в доме тоже!
Рин молча выполнял функции мужа или просто порядочного человека, заклеивая боковые автостекла синей изолентой.
Закончив, он принялся осматривать дом, чтобы понять с какой стороны ему было бы проще оклеивать выбитые осколки из рамы.
- Мы умрём от холода, если ты не сделаешь это до захода солнца!
- ... Ещё я выбил твою дверь... Дверь твоей комнаты...
- Да, я видела.
Стоило закрыть такие дырки ещё с того раза, когда Сесиль пробила стекло фарфоровой куклой, но то окно было со стороны просторного коридора, который и так становился морозилкой под вечер.
Но в;т она - генеральная уборка, как генеральная репетиция, подготовка к важному событию, которое, по надежде всей труппы, должно хоть что-то изменить.
- Ты говорил про ребро!
- Что?!
- Я говорю, ты говорил про своё ребро!
- Да!.. Вот.
Рин поднял чёрную футболку, на которой отлично смотрелась вся собранная пыль.
- Большой.
- Да, но было хуже. Я почти уверен, что его сломал. В Интернете такие же симптомы, как и у меня.
- И что надо делать?
- Наверное, рентген... или осмотр.
- Ладно, я поищу частные клиники.
Сесиль прибиралась в самом доме, после оставленных кровавых пятен, крушений маленьких истребителей и других странных последствий той ночи и сегодняшнего утра.
С реабилитацией дома, реабилитировался и сам Рин. Похоже, теперь он наконец-то очнулся. Неужели, только проходя через боль, можно измениться и почувствовать утешение? Он всё ещё не осознавал реальность происходящего, будто сон плавно перешёл в жизнь, и никто не успел это заметить. Только он увидел разницу? Правда? Никто не почувствовал странности в действиях и... и прочем? Никто?
- Рин, мы не сможем оплатить тебе лечение.
- О лечении никто и не говорил. Мне хотя бы провериться на функционирование всех органов и костей, понимаешь?
- Да, но даже этот рентген стоит сто пятьдесят чёртовых евро.
- Ладно... А у нас не было прибавка за последние пять видео? Там, где продолжаются сюжетная линия Риви и Луи.
Сесиль сильно замялась, словно не могла вспомнить куда отправились заработанные с просмотров деньги.
- А, это... Ну... я посмотрю, но ты же знаешь, мы немного получаем в сумме даже двух линий...
- Как ты считаешь, нам нужно копить на рентген?
Моральный выбор или честная просьба?
- Ну... решай сам, это ведь твоё ребро.
- Но заработок общий.
- С каких пор ты начал так ответственно подходить к нему?
- С сегодняшнего дня.
Вот и проблема. Когда сегодняшний день? Где сегодняшний день будет? Не подскажите время?
- Что происходило вчера?
- У себя спроси. Ты пил?
- А ты видела бутылки?
- Выглядело, как будто ты был сильно пьян.
И когда, интересно, можно говорить правду?
- ... Пару дней назад, когда ты убежала из дома, я видел козлёнка на заднем дворе участка.
- Правда? Не знала, что здесь ещё ходят эти твари.
- Они здесь не обитают. Точнее, пастухи не заводят их сюда.
- Может он заблудился?
- Он стоял на задних ногах, а его голова была закинута назад. И стоял так очень долго, на углу. Мне резко поплохело, а потом он исчез. А затем, я встретил его во второй раз, в день, когда не пошёл на работу. Тогда я испугался именно того козла. Я чувствовал его присутствие, его запах гнили, его животный рёв, его глаза на мне. Он мучил меня. Он запугивал меня. И тогда, я понял, что он меня ждёт. Там же, где ждал в прошлый раз... но в этот раз, он со мной заговорил.
- Козёл с тобой заговорил?
- Он сказал, что... что если я не убью себя, что если я не наврежу себе, то он заберёт тебя.
Когда остановиться? Как остановиться говорить правду, когда так на неё подсел?
Рин продолжал.
- Я испугался. Я был в панике. Я решил сделать тебе костыли, потому что... потому что это первое, что пришло мне в голову.
- Но я всё ещё здесь, Рин. Как бы кто не хотел нас разлучить, я всегда буду здесь.
Как и всегда. Такая же сцена, как и много лет назад. Помнишь? Помнишь о старых конфликтах? Когда волосы на её голове ещё были пшеничными, а в его голове оставалась частичка того самого юного и беспечного Рина. Это было на том же месте.
- Я буду с тобой, здесь, всегда.
- ... За сколько бы ты продала то, что сейчас сказала?
- Что? Ни за сколько!
- Вот именно. Ты бы отдала это даром.
- Хватит. Это глупо.
- Да для тебя всё глупо, что серьёзно!
- Да? Правда, Рин? Где мы сейчас?! Посмотри, где мы! Посмотри, что у нас есть! Правильно, Рин. У тебя есть только я. Я повелась на тебя, как маленькая дурочка. Оставила всё, что мне было дорого. Как дура... Всё, что у нас есть, это доверие, которого почти не осталось.
- О каком доверии ты говоришь после своих же слов? Наше бракосочетание основано на одинаковом прошлом и абсолютно разном будущем.
- Вот оно, наше будущее. Оно уже здесь, Рин. Очнись! Ты ни к чему не пришёл! Твои амбиции закончились ещё до приезда в этот паршивый дом! Ты же сам себе не веришь!.. Не веришь же...
- ... Хорошо. С чего началась наша ссора? М? С того, что нам не хватает нормального санузла. И проблема здесь только в отсутствии денег. Это временная нищета, Сесиль.
- А потом я сказала, что деньги здесь не главная проблема. Мне не нужен целый трубопровод с бойлером и системой проводок. Мне нужна хотя бы чертова дырка!
- Для которой нужен целый дом.
- Ой, только вот не надо увеличивать то, что и так мало! Сделай второй сарай, ровно такой же! Или прибери свой, он идеально подходит для туалета.
- Даже не упоминай его, как место для туалета.
- Да-да, рабочее место, я понимаю, но ты можешь спокойно делать то же самое и дома.
- Уединение, Сесиль! Всё, что я прошу!
- А я прошу место для экскрементов! Ни чуть не больше!.. Тебе самому-то нормально?! Хорошо живётся?!
- Прекрасно жилось, пока ты не подошла.
- И вот мы вернулись к началу. Я никуда от тебя не уйду, даже не мечтай!
- Почему?
-А куда мне ещё идти? Ты у меня всё забрал. Ты хотел, чтобы я была твоей, я твоя, пожалуйста. Моё исключение - это искать в людях веру и надежду на спасение. Потому что так нашли меня. Сиротский дом, воспитательницы, расписание, дети. Думаешь я была бы жива, если бы они не увидели во мне веру?
- Они специальная организация, и всего-лишь... Ты ищешь веру в себе. Веру в смелость. Ты просто боишься выйти за рамки, но ничего, все люди бояться.
- То есть, мне следует выйти за рамки, как это сделал ты? Ты понимаешь абсурдность своих слов?
- А здесь есть будущее? Ты же сама сказала. Это тупик.
- Смешно, что говоришь это ты.
- Я не отказываюсь от своих слов. Это будущее, наполненное волей и свободой делать то, что я люблю. Но возможно, это будущее только для меня.
- Будущее с любимым делом? Продавать дохлых куриц? Вонючую рыбу? Ты этого хотел, когда работал в театре? Ты смотрел на сцену, на актеров, на просторный зрительный зал и охваченные эмоциями лица, и мечтал о тухлой рыбе?
- Я мечтал быть главным героем для себя самого.
- И как? Ну, расскажи впечатления? Ты стал лешим? Охотником без ружья? Безумным лесным? Бедным маньячишкой?
- Я тот, кто я есть.
- Как раз всё выше перечисленное. Раз в моих глазах ты выглядишь как псих, то что думают другие?
- В этом и есть прелесть быть самим собой. Тебе абсолютно всё равно на других и на их мнение. Будь собой, Сесиль.
- Нет уж, спасибо.
А если вернуться в настоящее? Что изменилось?
- Я не хочу чтобы нас разлучали... Теперь я это понял.
- Я рада.
- ... Поздновато я спохватился. Поздно. Где мы сейчас? Мы могли быть другими.
- Мы остались там же, где и были с самого начала. Радуйся. Ты хотел постоянства.
- Не такого.
- Любое постоянство надоедает, только если ты не на пенсии.
- Я бы сказал, даже если ты на пенсии.
- Может быть. А может быть мы гении.
- Тогда всё может быть.
- Но всё и правда может быть.
- Мы идиоты... Я идиот.
- Поздно.
- Поздно.
И правда, что-то уже поздно. Уже давно как наступил вечер, давно как выключили софиты, и занавес с декорациями давно уже были опущены.
Рину сложно было лечь на колющиеся пружины. Кровать заставляла его тело парить в невесомости после стольких часов непрерывной работы по дому. Ему трудно давались вдохи и разговоры, потому что это часто стимулировало фоновую боль становиться главной. Как и упоминание об актёре, делало его популярность выше, а значит роли массовки больше в нём не нуждались.
Рин находил в боли бесконечную тайницу знаний и возможностей. Что можно сотворить, пока ты находишься в состоянии полного разрушения, анти-контроля и поиска тишины? Что человеческий мозг сможет выдать, если довести его до сумасшествия? Или, представим, человек знает, что боль не прекратится, или даже ещё лучше, человек знает, что единственный шанс на тишину, это его смерть. Последние секунды жизни. О чем он думает? Скажите мне. Это же очень интересно. Как думает человек? Паника? Покой? Чем захвачен его разум, его мозг? Какими мыслями? Может быть, только проходя через осознание смерти, человек становится невосприимчивым, понимающим, осознающим, воспринимающим, рассуждающим, анализирующим и гениальным? Может быть, всё что нужно гению для его настоящей гениальности, это чувство смерти? Или, возможно, другое чувство. Чувство, что так тесно переплетается с обеими сторонами. Чувство полного отчаяния. Самое страшное, самое безнадёжное и угнетающее чувство. Отчаяние - это разрушение. Пережить что-то, это значит разрушить себя, чтобы снова стать живым. Все риски востребованы тобой в чувстве полного отчаяния. Когда нет контроля над ситуацией, ты стараешься захватить её, а не поговорить с ней. Зацепиться за последний вагон, даже если тебя заденут рельсы. Потому что разрушение - это переживание, а переживание - это разрушение.
И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет.
И я, Рин, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего.
И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их.
И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло.
И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое. И говорит мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны.
И сказал мне: совершилось! Я есмь Альфа и Омега, начало и конец; жаждущему дам даром от источника воды живой.
Побеждающий наследует все, и буду ему Богом, и он будет Мне сыном.
Бумажный. Глава 12.
Знакомый мини театр твердо стоял на рабочем столе. Напротив него, на той же высоте, был закреплён крохотный хрупкий сенсорный телефон, купленный ещё в две тысячи десятом году за пятьдесят пять евро и пятьдесят пять центов.
Странно, что такое нервозное состояние никак ему не мешало. Его ребро было, скорее всего, сломано, а после этого, он скатился вниз по склону, наткнувшись на парочку острых камней. Его лицо ещё немного болело после недавней глупой драки. И это всё ему только помогало. Что по-настоящему ему мешало, так это заусеница распологавшаяся на безымянном пальце левой руки. А ещё он обжог язык, когда проверял готовность бульона для супа из овощей. Палец и язык болели иногда, а иногда часто. Они не высчитывали какое-то время или период, они не знали когда им нужно болеть, и поэтому болели в самые неподходящие моменты.
Теперь Рин не просил жену принести ему инструменты или кукл. Теперь Сесиль могла провести время сама с собой, сидя в кресле, читая прошлогодний журнал или включая на подаренном проигрывателе пыльные поцарапанные пластинки.
- Сесиль, у нас остался ещё лёд?
- Зачем?
- Я обжог язык, он мешает мне работать.
Сесиль молчала.
- ... Я скоро начну работать.
- Хорошо.
Рин открыл морозилку. Холодная пещера. Странно, что там нет пингвинов и белых медведей. Лёд, кстати, был. Рин завернул три кубика в тонкое белое полотенце.
- Что читаешь?
- Не знаю.
Она неохотно посмотрела на обложку.
- Незнакомка из Уайлдфелл-Холла, Энн Бронте.
- Хорошая книга.
- Отвратительная... Ты знаешь о чем она?
- Не помню.
- Она о муже тиране, который не любил свою жену. Или любил, но показывал свою любовь именно таким образом.
- Интересно.
Рин достал из сундука бумажного Риви, оловянного солдатика, которого назвал Луи и набросил на плечо кошмарную фарфоровую куклу.
- Я пошёл работать.
- Сегодня ты будешь снимать Силвианн?
- Завершающая арка.
- ... Я тебе не нужна?
- Если хочешь, ты можешь помочь мне управлять куклами.
- Не хочу.
- Ладно.
Рин поправил спадающую с плеча Силвианн и в последний раз оглянулся на жену.
- Я люблю тебя, Сесиль.
- Что?
- Я сказал, что люблю тебя.
- Зачем?
- Не знаю.
Рин вышел из дома и вернулся в сарай. Он сбросил куклу, поставил солдатика и бумажного человечка.
Как я уже говорил, ему нравилось ломать четвёртую стену. Те персонажи, что не могли поместиться в театральный куб, меняли ход игры и представляли собой свободных существ, обладающих правом выходить за рамки тонких стен.
Свет уже настроен, осталось только его включить, закрыв дверь деревянной будки, для полной эпилоговой темноты.
И вот она, яркая вспышка. Все на тебя смотрят.
Картонная рукопись боязливо вышла на свет.
«Я зачем-то проснулся вновь».
Риви стоял прямо посередине одинокой сцены.
«Я зачем-то появился вновь. Зачем-то вновь проснулся».
Картонка воспарила к верхнему углу и перевернулась.
«Почему ты переживаешь на этот счёт?».
Перед театром, в ночи задней наружности, выстаивал участковый оловянный солдат.
«Здравствуй, Луи».
«Здравствуй, Риви. Точнее, доброй ночи».
«Вы со мной уже прощаетесь?».
«Нет, я пожелал вам доброй ночи».
«Спасибо, Луи. Это приятно с твоей стороны...».
Лицо Риви было наглядно стёрто и перерисовано. Призрачная улыбка зависла в нежном смазанном тоне. Теперь её перекрывал месяц, направленный уголками вниз. Из глаз капали грифельные слезы, а брови, как спички, догорали на концах.
«Что случилось, мой друг?».
«Никто не говорит мне правду, мой солдат Луи».
«Не может быть. Они неправильно поступают».
«Я знаю, что они правы, и поэтому плачу».
«В чем же они правы?».
«В том, что на воле опасно. В том, что я никогда не выберусь. Я чувствую отчаяние».
«Ты стоишь в клетке, думая о том, как бы оттуда выбраться. Я стою на воле, думая, как бы попасть в клетку».
«Ты тоже это чувствуешь? Но почему?».
«Потому что мы не выбираем где нам быть, мой дорогой Риви».
«Хнык-хнык».
«О, мой мальчик! Не надо, прошу. Это меня убивает».
«А что же ещё делать?».
«... Я тебе ничего не говорил, но... есть один выход».
«Правда?».
«Но... я не хочу, чтобы ты как-либо пострадал, поэтому обещай мне, что будешь осторожен».
«Конечно, Луи».
«Встреться с Силвианн... Она неподалёку. Только помни: говори честно и сразу».
«Хорошо».
«Я защищу тебя, когда ты выберешься».
И Риви отправился дальше по спящему городу. Он переваливался, изображая походку, а задник отклеивался и прикреплялся новый. На нём была изображена часовая башня, а её циферблат навсегда замёрз, а все его стрелки упали вниз. Но вдруг, часы отпали, образуя большое, чёрное, круглое отверстие. Риви неряшливо развернулся спиной к зрителям, что настоящий актёр никогда бы не сделал. Но Риви было интересно и важно повернуться. Поговорить с той, которая знает всё, всех, везде и всегда.
В круглое отверстие медленно начала приходить ясность, вместе с бледным холодным лицом, протискивающимся в вырез.
Лицо юной девушки молчало, ожидая чужой всплывающей таблички.
Картонка, дрожа, поднялась.
«Здравствуйте, госпожа Силвианн... У меня к вам вопрос».
Лицо продолжало молчать.
«Я не хочу вас задерживать, поэтому скажу сразу и честно. Мне нужно быть вне рамок».
Лицо ничего не выражало, лицо молчало, но всё было понятно.
«Для чего? Ну... я больше так не могу. Я устал быть запертым, ведь здесь всё фальшивое, а я не фальшивый, мне не место здесь».
Как по волшебству, слова возникли в голове маленького бумажного человечка.
«Тогда кому? Я не знаю, но не мне... Мне будет лучше за рамками. Мне так проще, мне так свободнее. От меня больше пользы, если нет границ».
Риви смотрел на девушку и считывал информацию.
«Польза? Какая польза, вы спрашиваете? Ну... я... я могу... могу. Могу всё».
Мальчик растерялся. Как слой дешёвой переработанной бумаги может иметь столько смелости и желания? Я с тобой говорю.
«Простите, я не хотел вас тревожить. Я понимаю, что глуп и мал, но зачем я нужен здесь?».
Тоже верно. Ты бесполезен. Можешь уходить и не возвращаться. Это пожелание госпожи Силвианн. Это приказ, отданный госпожой Силвианн, прямиком в маленькие ручки гражданина Риви.
«Вы меня отпускаете?».
Да, проваливай. Сцена закончена. Спектакль окончен. Хватит. Надоели эти глупые выступления. Зачем тогда я тут нужна? Зачем мы всё это делаем, если можем покинуть несчастный короб, раздвинув рамки настолько, чтобы он упал. Мы покинем его, как ты скажешь, конечно, пожалуйста, я ничего не стою, город ничего не стоит, а перед отъездом мы всё это сожжем.
«Нет! Я не это хотел сказать! Я ценю всё, что вы преподносите! Я ценил это, но разлюбил... Но в этом нет вашей вины».
Лицо так же медленно растворилось в вырезе циферблата. А после отпала и вся задняя часть. На её место встал горящий город, где языки пламени были незаметно наложены на прежний рисунок.
Декорации начали трястись. Всё пошло по швам.
«Пожалуйста, не говори так!».
Нитку выпустили из руки. Она, как мешающий волос, упала на лицо Риви, пошатнув его равновесие и уверенность.
Вот она воля. Держи. Пользуйся. Тепепь ты сам должен ходить, теперь ты сам должен говорить, теперь ты сам за себя ручаешься. Теперь ты несёшь ответственность за свои поступки.
Боковые стены надломились. Землятресение сбило опору одной из них. Потолок покосило и он рухнул, оглушая зрителей последней нотой в оркестре, последним звуком человечества и последним действием спектакля.
... Вот, что я называю, браво.
Рин вспотел, этого давно не происходило и он был доволен.
«Отличное получилось представление» думала в его голове Силвианн. Интересно, что эта кукла по-разному раскрывалась перед каждым из родителей, но каждый из них считал её страшной. Рин часто задавался вопросом: почему именно она так пугает людей, ведь её лицо красиво, её кожа идеальна, её глаза голубы и глубоки. Поэтому она и страшная. Она больше всего походила на человека, больше всего казалась настоящей дочкой, которую забыли в поминальном сундуке. Даже правительница, даже знатоки заперты в мгновенном рабстве чужих рук.
Великий Творец вернулся домой. Его жена сидела за столом, как за каретой. Она вольяжно двигала ногой закинутой на ногу и ждала сама не зная чего.
Когда заканчиваешь историю персонажа, а вместе с этим кончаешь и самого персонажа, происходит что-то странное. Я не могу сказать, что это отнимает часть тебя. Я не могу сказать, что это сильно действует на нервы. На самом деле, это для каждого по-разному. Рин научился извлекать из смерти пользу. Закончив сегодняшний спектакль и придя домой, он стал опытнее и взрослее, потому что потерял свою бумажную копию.
- Не стой, как пень. В доме не растут деревья, и ты сядь.
Сесиль преображалась прямо на глазах. Её поношенные вещи служанки вспыхивали яркими цветами и набухали, становясь похожими на лепестки разноцветных растений. Но когда пестрость переходила границы, она становилась шутом.
- Я покончил с Риви.
- Не страшно, он ничего не стоил.
- Ты сможешь его повторить?
- Ты что его сжёг? Конечно смогу. Слава деньгам, у нас ещё есть бумага.
- Ты сможешь его повторить?
Сесиль докурила и горделиво ушла в свои покои, оставив после себя тучи дыма.
Когда Рин понял, что больше не может дышать, он решил открыть последнее живое окно, покрывшееся осколочной паутиной.
Направив ручку вниз, он попытался резко потянуть окно на себя, потому что знал его непоколебимость. В момент внезапного толчка, стекло градом обрушилось на стол, метеоритно попадая в кружку чая, вазу с печеньем и цветочную скатерть. Некоторые осколки разбились на крупицы, блестя как драгоценные камни. Последнее живое окно на кухне было повержено.
И вновь бесконечная уборка. По-новому начинаешь смотреть на каждый угол дома. Собирая бриллианты в совок, Рин заметил на полу скомканную бумажку, будто Риви сильно сжался от боли. Он лежал там, и тихо грифельно плакал, чтобы это услышал только его солдат Луи.
Подобрав мальчика с пола, Рин развернул его в прежнюю форму. Это оказался чей-то оторванный номер. Это был не номер Сесиль, а значит, чужой. Это был не его Риви, а значит, чужой.
Чревовещатель. Глава 13.
Один глаз всегда открыт.
Ты спишь или медитируешь, проводишь время в саду или в парке, греешь себе еду или возишься в огороде, круглые сутки в работе или свободен.
Один глаз всегда открыт.
Ты знаешь, что запер дверь, помнишь о том, что заклеил окна, напоминаешь себе о разумности.
Но один глаз всегда открыт.
Поэтому ни одна чужеродная пылинка не была замечена на строго охраняемой территории за все... много лет. А так нагло выброшенная чужая бумажка с чужим и оттого мерзким номером, совсем не укладывалась в его голове. Столько лет упрямства для одомашнивания личного человеческого аквариума; наземного бункера, в котором не осталось никаких запасов, чтобы взять и смять это всё, выкинув под стол. Похоронить под завалами труда, как жалкого, бедного Риви. Но Рин уже пообещал себе, жене и даже дьявольскому козлику, что отныне его пылающие нервы-фитиля потухнут раз и навсегда.
В голове заполнился шум хлопающих ладонь, когда он решил отвлечься важным делом, перебарывая свою животную ненависть к незнакомым цифрам и интересу из расшифровать. Теперь ему предстояло решить, как снимать следующие арки и сюжетные перипетии без надлежащей театральной коробки, которая, мало того, была руинами в самой истории, так ещё и полностью разрушена по-настоящему. Рин не смог себя остановить. Землетрясение было не по плану, как и любое самое реалистичное землетрясение. Вот что значит войти во вкус или, точнее, не смочь остановиться. Это прекрасно до поры до времени, когда делаешь страшные и необъяснимые для себя же вещи. Давным-давно, Сесиль была права. Как же видят его другие, если она сама считает его нездоровым? Он врал: ему, на самом деле, очень важно, что думают другие. Загнал себя в тупик, унизил, разошёлся, не сдержался, забылся. Такое смятение, что ни о какой работе речи и не идёт. Ещё больше жалко человечка. У него не было шанса выжить, его смерть была запланированной. Потом Рин понял, что каждый из нас уже запланирован умереть. Родиться дано не каждому, а вот умрёт, в конце концов, всё живое до последнего микроорганизма. Главное чтобы не началась депрессия. Он ненавидит депрессию. Это же буквально противоречие всем законам, принципам и ценностям Великого Творца. По какой-то причине, из-за этого он ненавидел своего отца, но ещё яростнее Рин становился, когда начинал ему сопереживать, благодаря похожему состоянию, одиночеству или грубому отчаянию. Любой грустный отрывок его жизни состоял из памяти к отцу. Его так жалко, его так любишь, пока не осознаешь, что катализатором являлся тот же человек. Эта мысль истощала, указывая на собственную причинно-следственную связь. Во всём виноваты мы, потому что ручаемся за наше тело, за нашу голову, отношения и фантомную душу. Смотри чем ты её заполняешь. Гадость какая, мерзость. Посмотри на себя, тратишь время, тратишь такой шанс, а открывая сарай, видишь разруху, оставленную на могиле карьеры. Да какая это карьера? Напакостил и не склеил. Почувствовал себя Великим Творцом и теперь гадишь всем подряд. Было бы хорошо дать мальчику тот шанс, которым сам не пользуешься. Но если возродишь его - полностью поменяется настрой, который Рин, как и уют, очень долго настраивал. Это что, теперь мы всех жалеем? А куда пропала вся загадочность и жестокость? Ты будешь вестись на поводу у аудитории, или станешь независимым артхаусным производителем? Покори сердца, удиви тем, чего никто никогда не видел, и никто никогда не делал! Создай из мусора шедевр, а из пустоты смысл! Твоя пустота, наполненная смыслом...
Рин даже не зашёл ни в одно из убежищ. Он посидел за пластиковым столиком, раскачивая режиссёрскую табуретку; посмотрел на работающих фермеров и головокружительный склон из своего чёрного бинокля; отошёл в небольшой обрывок леса, где время казалось позднее, чем было на тот момент. Рину не нужна была депрессия для того, чтобы глубоко уйти в раздумья. Он мог даже не думать на определенную тему, я имею ввиду, уходя в абсолютно не связанные беседы, где-то там, далеко, но близко, и всё равно возвращаясь к проклятому номеру.
Температура не больше двадцати градусов. Довольно солнечно. День сменялся ночью сразу несколько раз за минуту, потому что облака периодически скрывали жёлтый шар, создавая иллюзию кинозатемнения или глобуса, который быстро крутится вокруг своей оси. Оттенки менялись так же быстро, как и настроение, сходя понемногу с ума от надуманной паранойи. Или не надуманной. Сложно.
Сесиль вышла из дома, чтобы постоять у скудного крыльца и покурить несвежий воздух.
Рин делал вид, что погружён именно в рабочие раздумья, а не в какие-либо ещё, подозрительно рассматривая свои записные книжки и отходя к краю участка, чтобы вновь подумать. Рот чесался спросить о находке, но Бюффе справлялся, пока его не расчесал.
- Куда ты вчера ходила?
Он не поднимал глаз, но тишина и неспешность докуривания сигареты, вынуждала его посмотреть.
- ... Утром?
- Да.
- ... Я же тебе говорила, что пошла на рынок.
Лицо оставалось невозмутимым у обоих.
- ... А что? Ты что-то нашёл?
- А ты что-то потеряла?
Теперь оба смотрели ровно друг другу в глаза, а Рин надавливал лицо, чтобы оно выглядело серьёзнее и страшнее.
Но Сесиль не проигрывала. Наоборот, она презрительно, но уставше оглянула его недовольство и продолжила.
- Ты бы всё равно об этом узнал, рано или поздно.
На секунду потемнело. Очи Рина будто светились ненавистью, а изо рта шёл дым, хоть и курила в этот момент Сесиль, наблюдая за тем, как происходит ревнивое саморазрушение.
- Не волнуйся, номер не для меня.
Вогнали в краску. Не понимает, что чувствовать. Диалог, как коррида. Номер, как красная тряпочка.
- Что ты этим намереваешься сделать, а? Выбесить меня? Заставить ревновать? Просить прощения? Да ты просто продажная.
- Я же говорю, номер не для меня. Я сделала для тебя услугу, и ты это поймёшь, когда он придёт.
- Ненавижу сюрпризы.
- Ты всё ненавидишь... Так будет лучше. Причем для всех.
- Откуда ты знаешь? Ты же решила всё скрыть, так откуда тебе знать, что мне что-то нужно?
- Ты бы ни за что не согласился, поэтому проще сделать всё радикально. Я подумала, что это слишком насильственно с моей стороны.
- Ты сделала гораздо хуже ничего не рассказав. Я хочу тебя убить.
- Зачем?
- Это похотливое желание, а не вынужденная мера.
- Мне кажется как раз таки наоборот.
- ... Может быть. Я работаю.
- Ну-ну.
Она бросила окурок в траву и вальяжно вернулась в дом.
Даже не верится, что сегодня придётся спать с мыслью о том, что завтра у них будут гости, которых не ждали. Отвратительное чувство. После такого начинаешь ценить место где ты родился или, в данном случае, куда переехал. Ведь теперь, есть что подозревать. Теперь никто не нуждается в твоей актёрской игре. Ты и сам не контролируешь то, как эмоции тобой завладевают. Тебе не нужен сценарий, тебе не нужны репетиции, не нужен режиссёр и труппа. Тебе нужна твердая рука и камера, чтобы навсегда завладеть собой.
И вдруг, Рину стало страшно.
Он зажёг по всему дому свечи, но закрыл все двери, а к своей приложил шкаф, да так, что когда проснулся, забыл где она находится. Найдя выход, он неспешно прошёлся по комнатам, карауля каждый уголок и всматриваясь в каждое окно. Увидев, как со стороны леса шевелится высокая трава, он отскочил от обзорной точки, и его снова поработил страх. Его не отпускало предчувствие опасности. Вожак из другой стаи ещё не пришёл, а пещера уже ощущается захваченной. Слух улавливал малейшие колебания. Любое дуновение становилось чьим-то дыханием. Любой скрип - шагом. Тысячи людей кружили за стенами дома, как культ, решивший отомстить за сожжённый театральный город. Кто-то тихо бил по стёклам, кто-то выстукивал язык Морза. Все молчали, но было громче чем на любом концерте. Скрежет въедался глубоко в кору дерева, проходя через него, оглушая и запуская механизм мурашек по всему телу. Рин не чувствовал себя. Он замер и не мог пошевелить онемевшими конечностями. Только глаза в сумасшествии перебегали с одной стороны на другую. Сонный паралич на яву. Паралич каждой клетки. Писк в ушах незаметно вырез;л раковину изнутри. Оставалось лишь смотреть на входную дверь, как когда на него ополчился весь мир, сводя разум на нет бесконечными искажениями реальности.
Ещё один стук прямиком в центр двери заглушил всё остальное. Рин продолжал стоять вкопанным в пол.
Ещё раз. Ещё пару раз.
Нужно было отыскать Сесиль, которая спала мёртвым сном, накрывшись одеялом по голову, как белоснежка в саване.
Через время, разделённое морем тишины, появились островками волны грубых звуковых ударов, словно Рин поменялся местами со своей женой, и теперь в его пространство кто-то бьётся стамеской.
Он смог сделать шаг. Как во сне, любое движение ничего не стоило, руки проходили сквозь предметы и стены, ноги шли, но цель была всё дальше. Врата недосягаемости. Но ручка дёрнулась, как и Рин, испугавшись неожиданного результата. Он взглянул из темноты в свет, мешавший ему увидеть кто стоит на пороге.
Острый, среднего размера цилиндр. Неровный бальбо с язвительной козлиной бородкой. Хитрое улыбающееся лисье лицо, снятое с политических плакатов французских революционных лозунгов. Улыбка дёргалась, приоткрывая идеально вычищенные зубы. Рин таких ненавидел. Таких, которые хотят казаться более презентабельными, чем есть на самом деле. Особенно это было явно, когда человек загородил своей шляпой солнце, дав рассмотреть глиняную оболочку по-лучше. Шляпа была старее Земли, костюм состоял из многослойного уровня разноцветных рубашек, каждая из которых была поношена до неузнаваемости. Формы они ему не придавали, настолько он был худой. Рину показалось, что данная особь, псевдо буржуазного происхождения, каждый раз забывала снять одну из рубашек, выкрашенных в яркие пляжные цвета, либо не могла определиться и решила надеть все сразу. Какофонию прикида и дергающиеся уголки губ, а также его внезапное появления, которое ознаменовалось ровно в двенадцать часов утра, слегка прикрывал обугленный пиджак, а снизу странные свободные брюки с минималистичным узором вертикальных белых полос доходивших до края штанин. А ещё потёртости на коленях, локтях, и носках его стильных Altan Bottier, сделанных на заказ. Пунктуальность или озабоченность? Впрочем, есть ли смысл? Впрочем, он не мог думать. Непонятно, кто в данный момент боялся больше. Как собака на кота, или медведь на лису, или это чей-то чужой облик, где за рекламным баннером скрывается тощий забытый забор, показывающий только колючесть, защиту и дикий лес за ним.
Человек, не снимая улыбки, выдохнул, выпустив загустевшее волнение; положил руку себе на грудь и поклонился.
- Простите, я не узнал вас. Вы Рин Бюффе? Ваша жена мне про вас рассказала. Я Фабрис де Мовуазен.
- ... Откуда вы знаете мою жену?
- Она сама мне позвонила. Я человек из объявления. Мастер по любому бизнесу и его развитию, к вашим услугам!
Теперь Рин понимал, куда ушли его заначки с прошлых видеороликов.
Он легко приподнял шляпу, где на секунду показалась мокрая облысевшая голова, покрытая отголосками волос, локоны которых строго направлялись в одну и ту же сторону, выдавая прическу пальцами. Вернув шляпу обратно на место, он сбито с толку, но всё ещё воодушевл;нно, пригласил Рина в его же дом, предлагая сесть и обсудить их дальнейшие планы. Хозяин отошёл и впустил чужака, запирая дверь с отчётливым звуком скрипа и хлопка. Мужчина осматривался, пытаясь понять где он находится, но вроде так и не осознал. Всё это ему напоминало ведьмину хижину, но ту, которую уже давно покинули, как валяющуюся опустевшую раковину улитки или мидии, проданную никогда не заезжающим владельцам. Но лицо мужчины не менялось, он трогал пробитые кулаком стены, трогал светильники, рассматривал посуду и свалки на полках, заклееные оконные рамы и бардак из одежды и мусора, поеденного крысами, представляя, что всё это он получили бесплатно и навсегда.
- У вас ремонт?
- Нет.
- ... Ладно. Месье Бюффе, значит. Чем занимаетесь?
- ... Снимаю немые спектакли.
- В них участвуете вы и ваша жена?
- Нет. Я режиссёр, сценарист и декоратор; она швея.
Фабрис продолжал разглядывать полки, держа руки за спиной.
- А актёры?
- ... Актёров нет. И не будет.
- Что же вы используете?
- Ну... разное.
- Конкретно.
- ... Кукол... бытовые предметы.
- Бытовые предметы? Что это значит?
- Я делаю из утвари персонажей: рисую лица, иногда что-то приделываю. Иногда это делает жена.
- То-есть, вы типа чревовещатель?
- Да не знаю... Скорее кукловод или марионеточник.
- А есть разница?
- Не знаю.
- Тогда неважно. Ваше оборудование?
- На что я снимаю?
- Это тоже.
- Какой-то телефон. Дешёвый. Тут всё дешёвое.
- Насколько дешёвый?.. Надеюсь, на нем нет слишком много кнопок.
- Да, он сенсорный.
- Как я понимаю, это всё.
Он сдул пыль со старой колоды карт и протёр лицо бронзовому солдатику, замеревшему в позе разъярённого главнокомандующего, вытаскивающего меч из ножен.
- ... А теперь самое важное. О чем вы вещаете? Чем вы делитесь?.. Расскажите тернистый путь ваших мыслей, особенно в последнее время. Ваша жена упомянула небольшой кризис в творчестве, сославшись на чересчур обильное употребление антибиотиков после травмы ребра. Это правда?
Желание совершить серийное преступление усиливалось с каждым новым словом Фабриса, раскрывающего завесы этой тайны, которой его окружили. Рин решил впитать придуманную Сесиль историю, надев на свою маску ещё одну маску.
- Да, правда.
- Я слышал о вашей утрате насчёт работы и карьеры, и всего прочего... Мне это тоже знакомо. Я терял работу пять раз и всё ещё, как видите, на плову!
Его улыбка быстро спала, как только он увидел, что Рина серьёзно задела эта тема. Но он решил донести мысль до конца:
- ... Хочу сказать, что вам нужно направить ваши... переживания, проблемы там всякие и другую волокиту - из тяжести в искусство. Это же гениально и просто, вам не нужно что-то придумывать, у вас уже есть основа на которой вы просто излагаете мысли, так ведь? Вот и используйте это! Направьте потоки сточных вод в нужное русло.
- Я направлю свои потоки сточных вод на твою голову, если ты не объяснишь мне, нормальным языком, что мне нужно сделать. Я прекрасно понимаю как устроен ваш бизнес. Всё заканчивается красивым словцом, а до дела доходит редко. Вы здесь по ошибке, так что напрягаться никто не будет. Докажите свою способность управлять и контролировать в действии, а не заговаривать мне глаза.
Рот Фабриса покосился, как съехавшая крыша дома, после сильного ветра, но его политикой оставалось улыбаться в любой неудобной ситуации.
- Воу-воу-воу! Спокойно! Я вас понял. Вы не из простых клиентов, а я не из простых бизнес специалистов. Я понимаю вашу точку зрения, сейчас по всему миру столько шарлатанов, что и не пересчитать, но... попробуйте довериться. Возможно у нас с вами что-то и получится, верно?.. Я тоже так думаю. Ну так, вы не ответили мне на самый главный вопрос: о чем снимаете?
- О разном.
- Конкретнее, месье Бюффе.
- ... О жизни говорить глупо, так что, скорее, о свободе воли.
- Эта тема цепляет вас больше всего?
- Наверное... У меня много тем. Я не могу определить одну тему на сюжет... Выходит так, что получается многогранник, где каждая сторона отвечает сама за себя, и всплывает, изредка, в каждом спектакле.
- Многогранник... Красиво сказано. Я понял. И я вам скажу, что это гораздо лучше, чем мне представлялось, по крайней мере на словах. Можно ли посмотреть одну из ваших работ? Где вы выкладываете видео?
- YouTube и на собственный сайт.
- У вас есть сайт?
- Купил несколько лет назад.
- Интересно. Хорошо, показывайте.
- Я-я не могу.
- Что угодно, любое видео. Или какое считаете самым достойным.
- Нет. Я не могу видеть как кто-то смотрит на мои работы.
- А, уяснил! Ничего страшного, это частая проблема. Тогда, пока я смотрю, вы посидите в другой комнате. Мне только нужно название вашего канала или сайта.
- Название... Вы про мои инициалы?
- Я про название.
- Моё название - это мои инициалы.
На лице незнакомца промелькнуло разочарование.
- Не очень то оригинально, не думаете?
- Да? Мне как-то всё равно до названия.
- Хотя со стороны маркетинга, это даже неплохо, поскольку сразу продает вашу фамилию... Не суть. Разберёмся с этим потом. Тогда вы можете уединиться в своей комнате, пока я отсмотрю одно из ваших произведений.
Рин ещё не проснулся, а в нём уже бурлил сразу целый суп из эмоций. Он наблюдал за каждым движением его пальцев и каждой сменой выражения лица, чтобы осознать искренность его намерений, хоть и понимал, что не умеет этого осознавать.
- ... Лучше я останусь.
- Будете смотреть вместе со мной?
- Буду наблюдать, чтобы вы ничего не своровали.
- Простите, конечно, но вот именно, что тут ничего и не своруешь. Но я понимаю ваши опасения, побудьте со мной, если вам так будет удобнее.
Рин упёрся спиной к стене, а руки скрестил, будто он в гневе, который сам не может объяснить. После продолжительного безумства, которым он маялся пару дней назад, силы его покинули. Ему было уже сложно повышать голос, делать резкие и быстрые движения, ходить не пешком и таскать грузы. С силами ушло и стремление, которое оставалось из последних сил и намёков, пока Великий Творец не выходил на улицу. А ещё его обездвижело ребро, боль от которого распространилась в верхнюю часть грудной клетки, дойдя до шеи и сделав собственный кашель пыточным оружием. Рин боялся всяческих болезней и заражений, но решительно продолжал ничего не делать. В какой-то момент он подумал, что сильно продул себе горло, но вскоре быстро опомнился и снова настроил мысль о том, что он скоро умрёт. И даже сейчас ему было сложно стоять на ногах и ждать, пока стыдливый показ будет закончен.
Лицо Фабриса завораживало. Оно было интереснее самого спектакля, ведь оставаясь официально-деловым, маленькие движения безгубого узкого рта, чуть заметный прищур бессонных чёрных глаз и играющие сами с собой, будто нарисованные, брови, создавали эстетичное удовольствие, прекрасно совмещающееся с культурным стилем его одежды.
Рину начало нравится на это взирать. Он представил, что на его работу смотрят ещё пару десятков человек, и все они сидят в этой комнате, и наблюдают Искусство, и это даже не грамматическая ошибка. Такой клуб любителей странного концептуального и максимального артхаусного творчества ему бы пригодился. А когда Рин услышал щелчок выключенной лампы из видео, означающую конец произведения, Фабрис встал и начал ему аплодировать. Это невероятно, но он почувствовал, что эти шумные ладоши окружают и оглушают его с каждой стороны. И вот он уже возвысился над ними всеми. Подиум его поднял, а хлопки расширились, как и его взор, наполняя красный бархатный зал восторженными возгласами фанатиков со всего мира.
- Браво, месье Бюффе! Бра-во! Вот чего я ждал всё это время! Вот для чего я инвестирую и трачу свои деньги! Браво. Казалось, кто бы мог подумать, но да. Вы мой счастливый билет.
И вдруг Рин перестал бояться. Вдруг, на его онемевшем и всегда горизонтальном лице, застенчиво образовались мимические морщины от самой подлинной улыбки.
- Вы меня удивили, Бюффе. Несмотря на то, что я не знаю предысторию этих бедных персонажей, они показались мне достойными в той сфере, в которой вы делаете свои мини-фильмы. Сама задумка тоже интересна, это всё мне напомнило страшные, таинственные видео, утерянные в ходе неизвестных обстоятельств, автор которых, скорее всего, маньяк или похититель... по сюжету, конечно же. Вы правильно уяснили то, что привлекает людей. А ваши мысли - это не просто пустословия ради необычности, некоторые я не уверен, что понял, но разве это не это привлекает?..
Рин всё ещё находился в астрале наслаждения и не слушал, что ему говорил Фабрис. Теперь уже Величайшему Творцу, не нужно было каких-то там пояснений. Если хорошо, то хорошо - остальное не надо.
- ... Сейчас, месье Бюффе, вам нужно меня послушать. У меня есть ряд предложений и одно замечания, и всё это между собой тесно связано. Это не касается аппаратуры, ваших кукол, инсталляций и прочего. Это скорее вызов лично вам, чтобы улучшить качество создаваемых видеоспектаклей. Готовы?
- Рассказывай уже.
Между строк на кухню зашла невероятно сонная Сесиль, покрытая одеялом, как привидение, проснувшись от громких аплодисментов и оваций, готовая упасть в любую секунду от бессилия и боли в суставах.
- Здравствуйте, мадам де Вильпен. Присоединяйтесь. Начну, пожалуй, с замечания... Почему у вас так мало разнообразия?
Рин сильно удивился, проснувшись от холодного заявления, вылитого прямо ему на голову.
- Мало?!
- Прошу прощения, не уточнил. Я имею ввиду, не хотели бы вы начать потихоньку менять концепцию своих спектаклей. У вас много разнообразия на самой сцене, но этой сценой всё и заканчивается... Что находится за ней?
- Как может быть спектакль без сцены?!
- Хороший вопрос, но я думаю вы слышали популярное выражение: «Весь мир - театр, а люди в нем - актеры!». Ваша сцена - это весь мир вокруг!
- ... Ну и где мне снимать по-вашему?
- Не знаю, вот и решим. Сломайте рамки, или хотя бы пошевелите их.
Тут Рин вспомнил свой последний спектакль, где эти самые рамки треснули и упали.
- Ф-фабрис... Открой канал и посмотри последнее видео.
- Конечно, а что там?
- ... Увидишь.
Начало было положено. Семя вкопано в землю. Осталось лишь оросить его, чтобы оно дало корни и выросло. Выросло в целую новую сцену, а на ней сплелись ветвями актеры, покрытые густым неразры;вным плющом.
Фронезис. Глава 14.
После тотального краха, как и всегда, возникает новое чудо, заключающееся в самом возникновении.
Поскольку это никак не отменить, остается только ждать этот незримый и, порой, очень далёкий, но фатальный фронезис.
Иногда он принимает форму другого человека, иногда случайности, иногда предмета. Но ещё реже этим чудом становишься ты, когда понимаешь, что время можно контролировать.
Но пока Рин не ощущал чувства просвещения и какой-либо свободы. Он наоборот старался держать всю ситуацию настороже, даже когда Фабрис предложил помочь перетащить нужные вещи для съемки в сарай.
- А как вы попали в театр?
- Вынужденные обстоятельства.
- Понял. Кем там работали?
- Таскал вещи, как мы сейчас. Ставил декорации, убирал сцену.
- А я думал актёром. Но не знаю насчёт вашей артистичности, а вот как режиссёр я вас вижу. Из-за того, что вы делаете сразу несколько дел одновременно. А в каком театре?
- Мадлен, тот что в...
- В Париже? Вы из Парижа?
- Родился в Перпиньяне, потом переехали с семьёй в Париж, а оттуда часто ездили в Версаль к каким-то дальним родственникам.
- Ничего себе. Перпиньян - это же на самом юге. Что вас так откинуло в сердце Франции?
- Родители специализировались на профессиях, которые всегда нуждались Парижу в больших количествах. Так и получилось: набирали людей, перевозили на поездах, а взамен оплачивали или снижали цену за проживание.
- И кем же работают ваши родители, если не секрет?
- Работали. Пока мать не стала недееспособной, была элитным бухгалтером. А отец трудился на заводе, пока не начал воровать.
- И вас не отправили обратно на родину?
- Государству было не до нас. Красный май, все дела...
- ... Вы поэтому решили жить в деревне?
- Я решил жить в деревне, потому что я так решил. Это ни от чего не зависит.
Как только медведь надавил своим тоном на хитрую лису, у него заболел проклятый бок. Лапа сразу ринулась вдавливать боль обратно внутрь, а морда съежилась, словно от одного очень болезненного спазма. Чемоданчик и пару лёгких пакетов рухнули на землю, а за ними скинула вещи и лиса, ринувшаяся помогать косолапому.
Взяв коллегу под руку, они доковыляли до рабочего места, оставляя за собой туристически разбросанные вещи.
- Ничего, месье Бюффе, прорвёмся.
Фабрис усадил Рина на табуретку, а сам пошёл собирать по частям все выкинутые инструменты для новых и более качественных видео. Потом, прибежав обратно, он обеспокоенно расспросил Рина о его состоянии здоровья и вновь побежал в сторону дома за стаканом воды. Сам Рин же даже не думал о том, что в любой момент слабости, Фабрис сможет обокрасть его, его жену и дом, и вдобавок уехать на старичке Estafette, продав за безумную сумму богатым любителям раритетной ржавчины. Лучше уж так, чем умереть от боли в боку.
- Попейте, Бюффе... Ладно, сейчас...
Он суматошно оглядывался по сторонам будто ища глазами помощь, хоть и понимая, что это Богом забытое место. Потом виновато посмотрел прямо Рину в глаза и сообщил:
- Я просто не врач.
- Ты и не должен быть... Позови Сесиль, пусть она принесёт таблетки...
- Вы уверены? Разве не от них у вас начался экзистенциальный кризис или что-то в этом роде?
- Я тебя убью, если тут не будет Сесиль через пару минут!
- Я понял, бегу!
И Фабрис побежал. Вскочив из-за двери, чуть ли не переворачивая мебель по пути, он искал на нюх присутствие старой женщины, но очень испугался, когда понял, что его нос не работает, обнаружив Сесиль у себя за спиной. Она печально лежала на кровати, закинув руку на лоб, ожидая, пока её кто-нибудь спасёт. Передав всю возможную информацию мадам де Вильпен, в ответ, она сообщила трагичную новость, о том что сама не может даже встать с кровати. Никогда в своей жизни Фабрис так сильно не потел на своей работе, не смотря на то, что это не входило в его трудовые обязанности.
- Просто скажите где находятся таблетки!
Забрав нужные препараты из пробитой аптечки, Фабрис стремглав направился к Рину.
Руки специалиста тряслись сильнее чем при алкогольном треморе.
- Держите... но лучше не надо. Понимаете... если они не прописаны врачом, а скорее всего они не прописаны врачом, то от них будет только хуже...
- Заткнись.
Ловким рывком с ладони в рот полетели сразу две капсулы.
- Какой это?
- Амоксициллин.
- От чего он?
- От пневмонии.
- У вас пневмония?
- Не знаю.
- А принимаете вы когда?
- Когда больно, тогда и принимаю.
- Месье Бюффе, я не хочу вам наставлять...
- Вот и не надо!
- ... но так нельзя.
- Если мне нужна будет профилактика я найму врача, а не человека с цилиндром!
- Я ведь не хочу показаться умным, мне не зачем это доказывать. Я делаю это для того чтобы вы не угробили своё здоровье ещё сильнее. По крайней мере до того момента, пока я не выполню свою работу. Поверьте мне, когда мы заработаем деньги, которые покажутся большими не только для вас, но и для меня, вам не понадобятся мерзкие таблетки, а ваше тело скажем вам спасибо.
На этот раз Рин промолчал, уткнувшись грустным взглядом в пол и ожидая, как марионетка, следующих указаний.
- Простите, замолчал... Скажите, если вам станет хуже. Так... Вы помните о моих предложениях?
- ... О каких именно?
- Ну, в общем-то о всех. Поскольку вы официально подвели итог вашему деревянному театру, мы должны воздвигнуть новый на его обломках. Моё предложение, как вы, я надеюсь, помните, было показать вашу закадровую жизнь вне или в работе.
- И я уже тебе сказал, что не снимаю себя и уж тем более своё лицо.
- А если...
- Жену тоже нельзя!
- Не напрягайтесь, Бюффе. Я хотел сказать, что ваше лицо совсем не обязательно. Мы можем придумать то, как его скрыть, тем самым подтвердив вашу загадочность.
- Повторяю: я не хочу быть в кадре.
- От вас не требуется играть на публику, не подумайте! Идея в том, чтобы короткими отрывками показать вашу бытовую жизнь, с женой или без.
- Без.
- Хорошо. Тогда приступим.
Узлы работы сцепились, создавая пока ещё рваную и запутанную, но постепенно уплотняющуюся связь.
Фабрис старался не стоять просто так, наблюдая и анализируя как корячится Рин, а после спрашивая как ему помочь. Но аппаратуры наглядно не хватало. Тогда спец пообещал скоро вернуться и принести то, без чего они не смогут не то что снимать, но и продумывать экспозицию.
Вернулся Фабрис с чемоданчиком в одной руке и с устройством на длинных ножках на плече, придерживая второй. Достал из своего солидного кейса раскладной свет, пыльную палитру грима и две черные бобины в одной из которых уже была перфорированная пленка. Рин такого ещё не видел: некая серая коробка, наполненная линзами, кнопками, рычажками и отсеками, где каждая деталь была важна как все, и без одной не было бы и других. Однако сразу можно было понять, что устройство далеко не последней модели.
- Я конечно понимаю, что для продвижения контента лучше использовать современную качественную технику, но в вашем случае подойдёт совсем другой экземпляр...
Пыхтя, Фабрис аккуратно снял с плеча аппарат, установив деревянный штатив на его три ножки.
- Представляю тебе, мой друг, Debrie Parvo экземпляра L! Это конечно не «Сцена в саду Раундхэй» и далеко не тысяча восемьсот восемьдесят восьмой, но, возможно, даже лучше! Стандартная тридцати пяти миллиметровая пленка с возможностью матового кадрирования. Ну, я думаю вы и сами всё понимаете.
Рин ничерта не понимал.
- Французы делают перфекто кинокамеры еще со времён Синематографа братьев Люмьер. Забавный факт: на первом сеансе людям даже предлагалось взглянуть за экран, чтобы убедиться, что там нет актеров или кукол.
- Очень забавно, но как мне это барахло поможет в бизнесе?
- Во-первых не барахло, а профессиональная камера с фокусировкой и затемнением, что для тех лет было настоящей привилегией; во-вторых тем самым, что чёрно-белая пленочная съемка, с зернистостью, со старым хрустящим звучанием и не лучшим качеством - сделают для вас атмосферу получше любых ужастиков. Камера сама за вас сделает всю работу. Буквально. Особенно если считать, что ваше лицо не будет видно, а звук она не записывает.
Хоть Рин этого и просил, но всё равно взъелся на уважительного ко всему Фабриса, поскольку теперь Величайшего Творца заменила какая-то рухлядь двадцатого столетия.
- К тому же, старые фильмы чаще снимались на комедийную тематику, так что вы должны создать перформанс, где всё будет идти наперекор всему, а вы наперекор и этому.
Но и тут Рин не сильно вслушивался в его красочный, но заглушенный риновским мраком бубнеж, а поэтому не понимал, что он имеет ввиду под «наперекор всему» и «создать перформанс» и поэтому переспросил:
- Что ты от меня хочешь?
Фабриса поставил в тупик такой непунктуальный вопрос, поскольку он считал, что уже всё подробно описал, чуть ли не в деталях составляя ему план каждому движения головы или фаланги пальца.
- Видимо... видимо моя подача вам не совсем ясна, я понял. Давайте заново: сначала мы выясняем как оригинально скрыть ваше лицо, затем настраиваем камеру и стараемся делать больше статических кадров, нежели подвижных, потому что для зрителей вы должны оставаться одиночкой, у которого нет своего оператора на побегушках. Вы придумываете сюжет, - если позволите, то я бы с радостью вам помог - а потом мы можем, как вам будет удобно, начать процесс съемки. Вы как обычно: репетируете или с первого дубля? А может импровиз?
Голова кипела от нового опыта командной работы и уже потихоньку сходила на нет, давая заниматься этим замудр;нным импровизом своему, с сегодняшнего дня, коллеге.
- Ладно... Будем разбираться по ходу. Мой девиз - делать всё в режиме презентизма и воспринимать всё в режиме поссибилизма! Всё просто... Приступим, дорогой Бюффе.
И машина завелась по-настоящему.
Пока их работа ещё создавалась на отдельных островках-утопиях, где никто никому не мешал, но скоро каждый из них, медленно или резко, начал вторгаться на чужую территорию, где увидел целый новый мир из неизвестных фруктов, животных и технологий.
Рин горбатился над некоторыми куклами, рисуя им эмоции или исправляя дефекты и переключаясь на обломки бывшего художественного заведения или, по крайней мере, его части, которые он хотел каким-то образом засветить в своём первом короткометражном фильме. Он делал эти вещи так последовательно и аккуратно, будто в первый раз, боясь что-нибудь сломать или задеть. В тот момент все его дети почувствовали эту отцовскую энергетику, сочившуюся из пор и проникающую в порой такие чувственные подушечки пальцев.
Спец продолжал настраивать старушку Debrie. Раскрыв рычажком передний и боковые стенки, он внимательно осмотрел внутренность, затем взял бобину и вставил её в правый отсек камеры. После произошли какие-то необъяснимые манипуляции по загибанию и просовыванию бедной пленки во всевозможные отверстия, которые были нужны, для того чтобы закрепить её по центру одной металлической пластиной и провести к левой пустой бобине, где в итоге все и заканчивалось.
- Знаешь мой любимый фильм братьев Люмьер?
- Откуда мне знать?
- «Завтрак младенца» называется... Там... один из братьев Огюст и его жена, кормят свою дочку Андре, которой на момент съемок было всего один год. После она снялась ещё в нескольких фильмах её отца и дяди, но этот запомнился сильнее всего, хотя и шел он, как мне помнится, не больше сорока секунд... Так всё хотелось смотреть и смотреть как малышка ест кашу, да прикусывает хлебом... Самые искренние эмоции. Самые светлые надежды. Ничто так не привлекает, как хаотичный отрывок из жизни любого человека записанного на камеру... Ничто.
Он выдержал трагичную паузу, даже приостановив свои ловкие руки от работы.
- ... А потом она умерла от испанского гриппа. В двадцать четыре. Такая красивая. До сих пор не могу поверить, что невинное маленькое создание, поедающие один из своих первых завтраков, вскоре выросло и погибло от вездесущего гриппа. Почему же киноаппараты не сохраняют человеческую душу, как и картины? Но малышка навсегда осталась в истории, хоть и её главная роль была навсегда заперта в теле маленького создания.
Первое философское откровение, произнесённое меж лучей заходившего солнца, проникающих сквозь сарай.
- Прискорбно.
Смог выдавить из себя Рин, продолжая не понимать, что ему дальше делать и как реагировать на такие проникающие в сердце слова. Он был больше увлечён починкой, пока Фабрис отстранённо размышлял о искусстве и человеческой жизни. Но машинально вкинул вопрос:
- И какой вывод?
- ... А такой, что на самом деле всё проще, чем кажется. Простота в съемке, которую всё равно усложняют, является самой правильной вещью для описания. Вот... мы соревнуемся в эстафете за лучшую изобретательность понятия жизни. За лучшую раскрытую загадку, которую сами же и загадали. За лучше всего описанное дерево или куст, вместо того, чтобы это просто показать. Просто посмотреть. Посмотри. Всё. Всё, что нужно. Посмотреть... Нам не надо видеть рядом со своим именем номерной знак, штрих-код, краткую информацию или количество медалей. Нам не нужен список наших работ, не нужна оценка производительности, радости или удовлетворения. Нам не нужен зачёт, печать, подпись, фамилия, имя, телефонный номер. Всё что у нас есть - это взгляд, это определение внешности, чтобы понять кто свой, а кто чужой. Чтобы знать, что такое красота, нужно просто её увидеть. Как и малышку Андре... я просто видел.
- ... Ну, понятненько.
- ... Что-то мы отклонились от дел. Попрошу себя не отвлекаться и тогда дело пойдет намного быстрее, и тогда... и тогда мир увидит Ваши шедевры и наконец прозреет.
- Будем молиться.
- Да-да. А вы кстати верующий?
- Что это значит?
- Вы католик?
- Я нормальный.
- Ну, кто бы сомневался.
- Я перестал верить с тех пор, как узнал о тайных педофильских похождениях одного из священников, который был знаком с моей семьей. Я видел его почти каждый день, он пару раз приходил к нам на ужин и я жал ему руку. Этого достаточно, чтобы усомниться в любой из конфессий.
- ... Что-ж, справедливо. Я надеюсь вас это обошло стороной.
- Я тоже надеюсь. Иногда детский мозг вырезает из памяти слишком трагичные события. Может я всё забыл.
Фабрису определенно ещё надо было привыкнуть к таким беседам, которые не могли закончиться каким-то естественным изречением, убирающим всю напряженность или серьезность, или ставя безобидную точку, чтобы вновь возвести запятую. Но тут получались только многоточия, которые через время становились долготочиями, а уже потом казались вечноточиями, или как-то так.
- Хорошо, Бюффе. Я почти закончил. Осталось только сфокусировать снимок и...
Он начал щуриться, смотря куда-то в тыл серебристой коробки и регулируя очередной маленький рычаг.
Через мгновение, набирая обороты, начал реветь рулеточный двигатель. Фабрис, с сияющим лицом от улыбки, крутил ручку Debrie и наблюдал за тем, как, в это же время, появляется то, что не умрёт никогда.
- Ты меня снимаешь?
- Не волнуйтесь, это всего лишь проба пера.
Рин отвернулся от камеры ещё сильнее, подставляя свою горбатую спину.
- ... Откуда ты так много знаешь про камеры?
- Эта мне досталась по наследству от отца. В подарок, можно сказать. Отец сам меня учил с ней работать, поэтому я знаю, как и что надо делать. А вообще я учился на оператора.
- Интересно.
И, что странно, ему правда было интересно.
Вряд ли Фабрис часто использовал свой скрытый ото всех винтаж, который когда-то подарил ему, наверняка, любящий отец. Настолько дорогой, как и дорога эта вещь, а может даже бесценный.
- Твой отец?.. И... как?.. Вы дружили?
- А как не дружить. Это просто необходимость. Никто никого не выбирал, а значит и любовь эта не выборочная, а необходимая. Но в одном мы точно были профессионалами по интересам.
- Камеры.
- Вот и всё что он смог подарить мне перед смертью, оказалась его камера.
Рину показалось, что это лучшее резюме на работу оператора. Оно трогательно, оно душещипательно и порой, очень и очень узнаваемо.
Профессионалы. Глава 15.
Как сейчас, ясно помню тот день. Я проснулся от сильного храпа соседней кровати. Дед ещё спал после вчерашней вечерней рыбалки и снились ему, видимо, килограммовые щуки. Отец как всегда громко кашлял и также мысленно громко читал газету, выкрикивая осуждения в сторону французской власти и поднимая и вновь ставя кружечку крепкого кофе. Мама беззвучно ходила по квартире, одетая в цветочное платье и коричневые туфли, как из самого стереотипного мюзикла, готовя овощное рагу с моим любимым омлетом. Сестрёнка сидела в своей комнате и постоянно была чем-то занята, отказываясь показать чем.
Балкон стоял пустым, как и всё утро. Казалось я вернулся в прошлое, хоть и не уходил.
Отец позвал к столу; мама сказала, что всё остынет. Сестра вышла из комнаты и взяла в руку ложку. В тот день не хотелось просыпаться, садиться за стол и уж тем более что-то есть. В тот день больше всего хотелось слушать.
Прошло утро. Наступило лето. Квартирное, душное, жёлтое.
Дед пел тонким голоском народную о черёмухе; отец дымил блок сигарет; мама отрешённо смотрела в окно. Сестра вышла погулять с детьми со двора и вернется не раньше семи.
Я не знал, что мне делать. Я помогал с посудой, с мусором, с уборкой, разговорами, делами. Учил язык Морзо и разрабатывал навыки чтения по губам. Носил инструменты и загонял кур в загон, одновременно с этим прогоняя ворон с огорода. Мои геракловские подвиги никак не решали самую важную проблему: я не знал, что мне делать.
Вечером поехали в дачный домик, где приготовили ужасное сухое куриное мясо на мангале, а потом мучились, пытаясь его съесть.
Отец курил на терассе, а рядом сидел дед и напевал народную песенку.
Темно. Не зная куда себя деть, я решил выйти к мужчинам, оставив маму читать одно из произведений Ромена Гари.
- Тьфу ты, совсем забыл слова.
Он посмеялся, сморщив лицо улыбчивыми глазами и похрипывая неровным ржавым ртом. Отец как всегда оставался чуть более серьезным чем все на свете.
- Когда мы уже поедем?
Мне не терпелось вернуться домой, потому что изрядно надоели здешние проблемы и тоскливый настрой.
- Ч; те неймётся-то. Поедем, когда поедем.
Всегда немного злой, особенно под вечер с сигаретой между отростков, после чтения новостей.
- То есть ночевать будем? А завтра что?
- Завтра воскресенье, ещё один выходной.
Отец выкурил сигарету и закончил коротким выводом:
- Пойдём на охоту.
Я ненавидел это слово также, как и любое убийство животного, ведь в основном, убитых оленей, кабанов и волков отец продавал за гроши, что мне казалось гораздо более мерзким, чем их гуманное съедение.
- Я не пойду.
- Ты пойдёшь.
- Я не пойду.
- Я об тебя щас потушу. Ты поедешь завтра со мной и с дядей Арно.
- Деда, а ты?
Дед будто проснулся посреди разговора, выдав запрограммированную фразу:
- Что я? Не-не-не... Ноги не ходят.
- Дед старый уже, распугает всю живность. Короче, поедешь. Завтра к семи утра соберёмся и рванём в Шаранта на Форестьер.
Домен де ла Форестьер - охотнечье угодье, распологавшееся в часе езды от Парижа. В то время не особо эфективно использовались карточки охотников, да и самих оруженосцев не уважали ни горожане, ни, уж тем более, жители деревень. Время от времени, приходили новости о несчастных случаях убийств мирного населения во время бесконечного охотничьего сезона, но лишь по случайности путаницы человека с животным. А таких охотников, как нас с папой и дядей Арно, не уважали даже коллеги.
Так часто я видел невыносимые мною пейзажи, которые для кого-то казались райскими островами описанными в старых легендах и книгах-столетиях, где на моем месте путешественники, как первопроходцы, как открыватели Новых Земель, как родившиеся заново дети посещали края Франции. Мне же, зная всё наперёд, проще было выйти на ходу из машины, чем дожидаться конца пути.
Вот мы снова в дачном домике, готовим сухое мясо, стоим в тишине или поём песенки о прошлом. А на следующий день, уже в лесу, посещаем дикую природу и молимся на хороший улов дичи или парнокопытных особ.
Как у нормальных охотничьих семей, в традиции входит передавать по наследству ружьё своего предшественника, тобишь отца. Моё ружьё - рухлядь, Карабин К31. Это военная швейцарская винтовка, разрабатываемая с тридцатых по пятидесятые годы армией федерального оружейного завода в Берне. Мне она досталась от отца, а отцу от его отца, который принимал участие в тестировании этих самых оружий и получил, обязательную в нашем роду, медаль за стрельбу, а позже за послушание и хорошее поведение за столом, а тем более на людях, даже когда вне чужих глаз происходили два чётких щелчка и сигарета загоралась красной точкой, а поза сразу превращалась в дворняжескую.
- Ты не говори так много. Или думай, что говори... Людям вообще редко нравятся умные и честные. Да и разговорчивых не любят.
- А каких любят?
- ... Простых. Простых мужиков. Но с большими яйцами. Потому что они стоят за всех, а за них никто не постоит. В любой ситуации - решительность. Берешь и делаешь, никого не спрашивая. Не то, что ты, стыдоба. Расплакался как девка перед рыбой.
Точно. Та самая история, которую отец рассказал уже всем своим друзьям и коллегам, чтобы в иной раз припомнить мою слабость к животным. Иногда он это делал, конечно, просто для того чтобы над чем-то посмеяться в неловкий момент, но для меня это становилось ещё более неловким.
А история то совсем короткая. Мне было лет семь, не больше, и мы поехали с семьёй на рыбалку к реке одноимённого названия французского департамента Шаранта. Мне дали отцовскую тяжелую удочку, которую я держал в двух руках так же неумело, как и сейчас отцовский карабин, махая всей её длиной по поверхности воды и ожидая мгновенного чуда. Я уже и не помню через какое время, но поплавок занырял. Безумно крутя спиннинг и напрягая руку, чтобы подтянуть леску, маленькая рыбка наконец показалась на небе, зацепившись крюком за испугавшееся лицо. Форель. Глаз её был безумен и отчаен, будто осознавая свою глупость попасться на детскую приманку. Слезы выступили ненарочно, я даже и не понял сначала почему, но скоро мой маленький организм почувствовал сложную эмоцию переживания и вины; ту эмоцию, которую не сможет почувствовать ни одна собака скулящая своему хозяину, и ни одна пойманная живность, осознающая свою глупость.
И так каждый раз. Смерти, смерти, смерти. Для чего - непонятно. Мне непонятно. Уже надоели эти махины за спиной, сцепляющие тебя ремнём на всю жизнь и обязывающие нажать на спуск, чтобы почувствовать толчок от отдачи и увидеть на месте стоящей красивой косули, упавшую в конвульсиях тушу, испражнившуюся от страха.
Но больше меня пугает не сама смерть и не то уродство, которое она выявляет. Да и жертв мне теперь не особо жалко, даже если они пали от лично моей слабой руки. Я признаюсь - меня сильно пугает мой отец, а особенно его друзья, один из которых чаще всего находится поблизости от меня и нашего дома. И вспоминая это всё в дороге, цель которой очередное убийство, меня совсем не радует, что я нахожусь рядом с ними.
Дядя Арно нам не родственник. Это старый сосед моего папы, который держал у себя в загоне кур, козлов и баранов, а последних двух успешно закалывал, и в гараже собственного участка занимался дальнейшим освежеванием. Я помню, что сильно боялся этого гаража и самого дядю Арно, потому что даже внешне он был похож на маньяка лесоруба с большими усами, подозрительными глазами и грубым говором, где чаще просматривался мат, нежели обычные слова. Для меня было удивлением узнать, что даже у такого человека как он было две жены и сын от одной из них, который к тому-же, его любил.
Отец не выбирал друзей, он просто был гостеприимным со всеми. Зато после гулянок и встреч, он активно всех поливал дерьмом, да так, что портилось небо. Тучи сшивали синюю краску и призывали ветра с дождём, отчего дом срывало с петель. Причина почему моя мать стала такой молчаливой и тихой, скрываются за годами жизни в стенах нашей общей тюрьмы. Недееспособной она стала по всё той же причине. Но это настолько мрачная часть истории, отрывок нашей пьесы и клочок нашей страницы, что лучше его всё же просто выкинуть.
Мне нет покоя. Я орал, когда был младенцем. Кричу сейчас, но глубоко внутри. Бьюсь о дверь машины и прошу отвезти меня обратно в Перпиньян, но через секунду же понимаю, что ничего бы не изменилось. И тогда тоже... ничего не было как надо.
А как надо? Иногда, когда до меня доходят советы отца и еле слышимые поддакивания матери, я задумываюсь - может так и надо? Мужское воспитание. Строгость и настойчивость. Обязанность и непоколебимость. Только вот, чьи это правила? Как же жалко, что я не задал этот вопрос хотя бы чуть-чуть раньше.
Не успев опомниться, я вновь стою на поляне меж кустов и деревьев, наблюдая гордую красоту природы и её обитателей. Ровно парящие орлы; бешеные белки, кружащие вокруг дерева; одинокие старые пни, походящие на широкий узорчатый стол. Нежная кора деревьев и дупло чуть свыше, а рядом - искусственное, наполненное человеческим зерном. Битые горлышка бутылок, съеденные почвой. Забытая обувь. Черви. Опарыши.
Понимаешь, что Она всех переживёт. Даже боишься шевельнуться.
- Держи.
Донёсся слева от меня тихий шум. Глаза отправились вперёд, отыскав новую жертву.
Тучная чёрная форма, а шерсть растопыренная, взъерошенная. Я бы так и не понял, что это не медведь, если бы не громкие фырканья и хрюканья.
- Ровно держи!.. И не своди глаз. Поблизости может быть его стадо.
Как можно сводить глаза от такого? Однако крупный кабан. Переваливает за сотку килограмм.
- Помнишь куда стрелять?
- В голову?..
- В лоб! Или в шею!.. Можешь ещё по лопаткам, если попадёшь. 
- Толстоват будет для шеи.
- Нормально. Далеко не убежит уже.
В этот раз стрелял я. Дядя Арно держался чуть дальше от нас и готовился к нападению с тыла. В его глазах просматривался необъяснимый ужас. Отец тоже волновался, но скорее обрабатывая тот случай, если он убежит, и тогда мы потеряем сто кило мяса.
Когда все посмотрели на меня, я почувствовал вокруг себя сцену поле боя, где рядом со мной не отец, а солдат, да и к тому же, я вместе с ним, лежа в землянке, присыпанный землёй от гранаты, держа в руках последнее оружие всей дивизии, в надежде на её внутренний механизм срабатывания, забитый по горло травой и грязью. А впереди меня не кабан. Впереди армия, бегущая на нас, несмотря на то, что все без голов, а их оружия уже давно выпали. По центру их возглавляет немецкий танк, давящий своих же солдат на пути к фронту противников. Вместо дула - рог, вместо гусениц - по десять копыт, вместо серой стали - чёрная шерсть.
А я лежу, как тряпичная кукла, ожидая новой позы или указания, ведь против танка не попрёшь, а противник, готовый без головы продолжать биться, уже не солдат, а животное.
- Давай!..
Команда отдана, но руки не слушаются. Чем дольше смотришь, тем сильнее боишься.
- Давай!
И тут дуло увидело меня.
Медленно повернувшись, его голова и взгляд означали лишь нападение. Либо он, либо его. И я это прекрасно понимал.
Арно взъелся. Кабан, запнувшись, побежал, нагнав за собой клуб пыли и разбросав клочки земли над собой.
Продолжая молча переживать и бездействовать, будто забыв свой главный стишок в жизни, я закрыл глаза перед самым ударом и выстрелил в темноту своих век. На мой карабин кто-то резко насел, протащив меня назад в землянку. Приклад твёрдо упёрся в плечо, из-за чего пришлось его немедленно откинуть. Оружие кануло в темноту неизвестности и переполоха также, как и цель на мушке. Руками я тормошил и бил чью-то жёсткую гриву, ставшую иголками на дереве, отодвигая груз накинувшийся на меня всем весом. Копыта давили грудь, плечи и коленки, бешено наступая на тело в попытке убежать. Ещё на метр меня протащили по траве, срывая растения и камни, окружая оркестром взрывов и пуль. Мерзкое дыхание и рёв заглушали крики отца, пока я искал чуть приоткрытыми глазами намёк на спасение. В самый разгар боли и страха, мой маленький мозг вспомнил о грибном ноже спрятанном в ножнах в заднем кармане.
Высвободив лезвие из заточения, я не раздумывая ткнул им в толстое горло кабана, что его только больше разозлило. К тому же, лезвие не вошло, а, скорее, прорезало шерсть, за которой скрывался ещё более твердый каркас. Перебарывая рвотные позывы, я приставил к тому же месту лезвие грибника и начал сильно его вдавливать, держась левой рукой за колючую шерсть. Вопль стал прерывистым, а тело задвигалось из стороны в сторону, пытаясь убрать из себя инородное тело. По брюху полилась темная венозная кровь. Соки полились и по моей руке, неумело торчавшей из шеи кабана. Больше я ничего не смог сделать. Животное начало вырываться сильнее обычного, наступив мне на лицо и погнув нос. Я терял сознание и, признаюсь, боялся так глупо умереть. Но что-то меня изменило в тот момент. В тот момент, когда я лицезрел своего отца, сквозь черные иглы и взрывы гранат. Он стоял с направленной на меня винтовкой и таким же безумием в глазах, да так, что рот его был широко открыт, а руки непослушно дрожали. Прицеливаясь, дрожащий ствол повело не в ту сторону, направляясь к моей голове. А на губах его я прочёл такие последние слова: «прости меня».
- ... так что в этом деле мы профессионалы.
- В каком, прости?
- ... Вы меня не слушали, Бюффе?
- ... Не слушал.
Эра Сюра. Глава 16.
- Только подумайте! Сюрреализм. Какое большое слово, и сколько смысла оно имеет... Сюрреализм, это же буквально насмешливая реальность! Вот она! Посмейтесь! Ха-ха!.. Посмеяться над жизнью, над её реалиями... Не каждый так сумеет... и поэтому это сложно. Неограниченные возможности, смысл которых быть настолько недостижимыми и безумными, но всё же иметь под собой глубокую идею - кружит голову... Вы слушаете, Бюффе?
- Так точно.
- Отлично. Так вот. Это направление оставленное отпечатком собственного и окружающего хаоса. Не зря же он зародился между периодами важнейших мировых войн. Ты делаешь всё, что тебе хочется, это свобода действий, свобода от бесполезных рамок, дающая картине распространиться повсюду. Это бесконечный поток мысли и ты должен взять эту мысль и устремиться вместе с ней куда захочешь. Это идет наперекор всему живому, наперекор правилам и стандартам. Это нужно для большинства людей в наше время... Если вы сможете сотворить то, что хотите... я знаю, это будет великолепно...
Рин молча согласился.
- Вы готовы, Рин?
- Ты какой раз уже меня спрашиваешь, но сам всё болтаешь и болтаешь без толку!.. Готов!
- Вот это настрой! Вот это желание! Так бы сразу, дорогой Бюффе! Тогда прошу вас встать на позицию и замаскироваться.
Выйдя на подиум своего скрипящего пола, он вынес в руке квадратный небольшой холст, полностью окрашенный в чёрную гуашь. Чуть выше центра чёрного квадрата были пробиты два глазных отверстия для подсматривания. Рин прислонил холст к своему лицу тыльной стороной, а Фабрис приготовился снимать, начиная отчёт с десяти.
Каждое меньшее число всё сильнее и сильнее колотило сердце тонкого творца, создавая в его смутной голове возбуждающие эмоции противоречия, но в конце концов принятия и осознания, что именно этой цели он добивался всю свою жизнь: иметь функцию, быть полезным и находить в вещах смысл.
- ... два, один! Съемка!
Под конец Рин захотел остановить Фабриса, но тут же остепенился и замолчал на века.
В готовом формате на видео накладывался текст, но оригинальная съемка выглядела еще страннее: безымянный человек, называемый себя Творцом и скрывающий своё лицо и даже голос, стоит на протяжении двадцати секунд, редко пересказывая подробности своего сюжета, написанного снизу субтитрами, а после благодарит за просмотр, и пленка обрывается.
- Для первого раза неплохо, мой дорогой друг!
И снова, после куража, Рину стало сильно неуютно и даже плохо. Он снова припомнил себе, что сам попросил Фабриса на съемку выделить не больше минуты, но распереживался, когда понял, что теперь должно пройти ещё какое-то время, прежде чем на него по новой взглянут.
- Не переживайте, Бюффе! Тем более, пока  нет повода расстраиваться, вы же просто стояли. Скоро мы снимем продолжение! Лучше подумайте сколько возможностей впереди!
- Я не расстроен, что съемка закончилась, я взбешён, что ты не справляешься со своей работой.
- У вас есть претензии? Говорите, месье Бюффе.
Такой резкий оборотный ответ застал врасплох претензию Творца, поэтому он решил действовать по своему внутреннему зову.
Оттолкнув Фабриса от камеры, он встал на его место и приказал пройти на позицию вместе с холстом. Фабрис услужливо выполнил просьбу, подставив к голове чёрный квадрат.
- Плохо.
- Плохо?
- Встань подальше.
- Так?
- Да чтоб тебя, еще дальше!.. Вот... Вот так, да... Отлично, стой там.
Поменявшись местами во второй раз, они произвели второй дубль, а вскоре ещё пять, пока их пленка окончательно не истекла.
- Где плёнка?!
- Простите, месье Бюффе, но на этом всё. Нынче пленочные бобины будут дороговаты...
- Да чтоб тебя!
Пока всё остывало от раскаленных связок, Рину пришла в голову гениальная идея.
- Память стоит меньше. Значит пробы будем снимать на мой телефон.
- Поздравляю с отличной идеей! Так тащите же сюда свой телефон!
Рин побежал в сарай из всех своих пятидесятилетних сил, как маленький мальчик, услышавший, что нам ещё не пора уходить и что ещё есть немного времени, чтобы всё успеть.
Дальнейшие часы они провели в такой суматошной работе, что оба выдохлись, заснув прямо на своих местах, а проснувшись выпили по кружке сладкого кофе:
- Мне три кубика.
- Обойдешься.
И продолжили с того чем закончили.
- Держите правее! Руку правее!
- Я оглохну, черт тебя дери! Сейчас подниму!
- Да, да! И ещё немного...
И работали.
- Сделай вид, будто вышиваешь или мастеришь что-то.
- Я просто поработаю на камеру.
- Так даже лучше.
И работали...
- Рин, нам нужно занести всё это для следующих съёмочных дней, так что поторопись.
- Ребро!
- Ребро... совсем забыл.
Вечер подступил незаметно, со спины, большой тенью и быстрым шагом. Но никто не хотел уходить. Лишь в последний момент Фабрис вспомнил, что и завтра у него есть клиенты, а поэтому, ему лучше выспаться не на рабочем столе, а у себя дома, или хотя бы в его стильном Citro;n CX Prestige.
- Как будто и не начинали, но ничего. Мне всё понравилось, особенно когда вы сами втянулись в эту цепкую паутину творческого бытия. Вы у меня записаны на следующую пятницу, так что скоро свидимся.
- Да...
Рин долго думал, но всё же решился предложить:
- Переночуешь?
- Чего?.. А вы, случаем, не боитесь?
- ... Так у меня нечего красть.
- ... Я очень рад, что вы мне доверяете. Но наверное, мне будет лучше, если я отосплюсь у себя на месте. Да и к тому же, на завтра у меня, прошу прощение за не скромность, толпа клиентов, а ваша глубинка уж очень глубоко.
- Ну ладно, тогда шагай культурщик.
Надо понимать, что сказал он это не со злобой, а с чистой грустью расставания, за что, чуть позже, себя карал.
Весь оставшийся день он никого не ждал. Обгоревшие доски вновь ожили. Теперь сарай приглашал своего хозяина, ветер подталкивал в направление, а кошмары и козлик растворились в подкорке мозга, вместе с женой, голодом и отсутствием денег.
Когда нет денег - появляется воображение. Когда нет ничего, очевидно, появляется всё.
Рин никогда не видел прямой проблемы отсутствия чего-то, потому что взамен этому сразу-же появлялось что-то новое. Как и сейчас: вместо штатива - стакан на стуле, а вместо обработки - подручные предметы. А далее: пробы, пробы и ещё раз пробы. Потом толпы удаленных вариантов и наконец отчасти похожий на верный экземпляр.
Теперь Рину даже стыдно за некоторые мимолетные ошибки сделанные в том или ином моменте кадра, ведь всё это будет отсматривать профессиональный оператор, а значит человек, знающий и возможно даже имеющий место во всем этом кинобизнесе.
На следующий день Рин обзванивал бедный номер Фабриса, который раньше считал оружием дьявольских манипуляций, и прямо во время работы, предлагал спецу нововведения в подаче истории и пересказывая снятые им вчера видео. Фабрис же суматошно сбрасывал, параллельно извиняясь, видимо, перед дорогими клиентами. Но Рин был парадоксально уверен в том, что все остальные партнёрские отношения Фабриса, лишь из-за желания обогатиться, когда его миссия, по словам того-же спеца: «культурное обогащение и развитие», причём не лично его самого, а развитие всей культуры, продвижение культурной истории, новые этапы, ветки разума, подтексты, многоэтажный смысловой водоворот скрытый из метафор, олицетворений и сложнейших аллюзий.
Подготовив кипу, так называемого, контента, перед приездом многоуважаемого Культурщика, Бюффе встретил его в той же грозной манере, но в этой манере чаще прослеживалась улыбчивая зависть умения всё раскладывать по полочкам, одновременно с этим упорно этому обучаясь, чем искреннее презрение и непереносимость. Сам Фабрис это чётко прослеживал и только сильнее входил в волну творческого процесса, когда твоё чувство уже физически не остановить.
Так прошло чуть меньше двух недель, на протяжении которых оба автора излучали и выплескивали максимум своих знаний, умений и профессиональных навыков. Фабрис вспоминал годы с отцом и доставал свой блокнотик с записями и заметками, а Рин вспоминал своего, насыщаясь тяжёлыми эмоциями, чтобы снова прожить их на камеру.
Через время был готов короткий пяти минутный метр, наполненный чёрно-белыми пейзажами, кадрами уголков дома, поляны, сарая, только что оконченного рабочего процесса. В остальном, это спокойные, но таинственные и порой пугающие будни Творца, скрючившись, работающего над новыми шедеврами сюрреалистического кино, абстракционизма с реализмом, выведенного в общую формулу, а затем в форму, которая своим превосходством сложного над простым выходит за рамки обычных условий, если они там, конечно, были; создавая новую Эру Сюра.
Кроткий метр и Дьявол в облике козла. 17 глава.
«Творец и Культурщик представляют...»
«Кроткий метр»
- Отвратительное название. Мы не эротическую комедию снимаем.
- Сюр, месье Бюффе, сюр.
Установив домашний кинотеатр из двух табуреток, Фабрис и Рин решились посмотреть финальную версию их первого короткометражного фильма, сделанного за две с половиной недели почти беспрерывного труда, благодаря звонкам Бюффе и вежливости спеца.
В наборе двадцать пятых кадров и эпилептических звуков пленки, появляется Рин, сидящий спиной к камере и разбирающий свою поломанную сцену. Затем ещё одна статика, где Рин несёт ведро воды и различные самодельные киноинструменты. Он умывается, долго сидит смотря на обрыв, после подходит к нему и достает бинокль. Камера поставлена так, чтобы лицо было видно лишь силуэтом, или, как в кадре с биноклем, только маленькие сухие глаза.
И вот он - Боженька нашего времени, взирающий на созданный его дедом мир, перенесённый на сцену мрака и тьмы в исковерканном виде или безумной интерпретации внука. Как бы им гордились его родители, если бы были теми, ради кого возводят религии. В итоге, в тех самых невозможных мечтах, Сесиль - внебрачная дочка премьер-министра, а Рин - сын Иисуса Христа.
- Так мы далеко не уйдём. Это красиво, но не эффектно.
- Верно, ведь это только начало. Если хотите реформ, то лично вы должны их установить. Я уже предлагал свои идеи, как минимум, для раскрытия вас как персонажа или вас, как человека. Опять же, решать вам.
- ... Диалоги. У меня хорошо получается писать диалоговые окна.
- Если вы в себе уверены, то мы можем попробовать создать первую конфронтацию в наших фильмах. Только помните, что лучше сделать это максимально не стандартно. Поиграйте со словами, кадрами, перебивками, а я это для вас реализую.
Шестерёнки мгновенно закрутились, проворачиваясь вразрез всем канонам и правилам, обнаруживая в найденных местах скрытые тропы.
- А что если, человек будет общаться с козлом?
Фабрис удивился больше первопричине, нежели вопросу, как это реализовать.
- Сложно, но можно. Только скажите зачем. Я надеюсь это не просто первое, что вам пришло в голову, а иначе так можно сказать вообще что угодно, но никакой ценности это иметь не будет.
- Я и без тебя это понимаю. Козёл важен. Он часть моей истории.
- Как? Я пересмотрел все ваши видео, но ни в одном из них козла не видел.
- Будет новым персонажем. И иногда, Фабрис, тайну держать обязательно, даже если очень хочешь что-то рассказать. Та же история с Силвианн.
- Может быть вы и правы. Но однако, мне всегда казалось, что те любители "не договаривать" просто создают тайну из ничего.
- Странно, что ты говоришь это, поскольку упоминал любовь к любительским фильмам артхаусам, где полно такой чуши.
- Во всём своя правда... Мне кажется, бесконечные размышления человека, запутывают и отводят нас от самого важного и простого, но, возможно, только дойдя до крайности мышления нам откроются все головоломки истории. Но люди не просты. Они созерцают в любом направлении, и в любой момент могут принять ответы на многовековые вопросы...
- Ага.
Пять минут прошли незаметно, пока оба творца-консультанта болтали о всяком.
В конечном итоге, были выведены такие мысли:
- Это конечно не оскар, но всем на него наплевать.
- Тут с вами согласен.
- Но и подумать было не над чем. Ты хоть раз задумывался хотя бы над постановкой кадра, или идеей, которой этот кадр был оснащён?
- Ну...
- Вот-вот. Не на чем концентрировать внимание. Вывод таков: скучно. Скучно и пресно.
Фабрис виновато опустил взгляд, стараясь перекинуть неудачу в плюс, оправдавшись набором нового опыта с новой аппаратурой и механикой съемки.
- А козёл? Что же там с козлом?
- Козёл, козёл. Я уже кое-что придумал. Если аренда животного будет стоить слишком дорого, то необязательно его покупать. Короче, мне нужно сделать акцент на том, что рогатый превращается в человека.
- ... Так.
- Ну и, короче, можно сделать что-то типо светотени.
- Объясните.
- Вырезать из бумаги или кортона козла и перевоплотить его в человека с помощью силуэтов.
- ... Не зря, Рин, вы назвали себя Творцом. Я восхищён. Как говорил мой отец: «контраст в жизни и в каждом человеке, как мастерство искусства светотени - слишком много исключений и особенностей».
- Ты понял меня?
- Конечно, месье! Так работать будет гораздо проще.
И не успев расслабиться и насладиться первой изданной работой, как они принялись за вторую. Теперь их задача состояла в нахождение новых интересных подъс;мов, дабы разогнать тягомотную пучину серой природы. Сюжет умещался гораздо сильнее и был уже не на последнем месте. Текста должно было быть в три раза больше, рассчитывая на непростой диалог, а смысла в четыре раза больше, чтобы оправдать собственные громкие заголовки.
Но с самого начала всё пошло куда масштабнее, чем планировалось. Для метра было необходимо арендовать на пол дня огромный особняк, желательно подходивший под описание и находившийся в полевой местности, выстроенный на пригорке в гордом одиночестве.
Вторым важным пунктом являлся дополнительный актер, который должен был сыграть главную роль в сюжете молодого и богатого сыночка, поскольку Рину, не в обиду ему, вряд-ли бы подошёл такой образ. Но через время и от второй роли Рин отказался, сказав что к ней больше подходит Фабрис, нежели заросший гном.
Человек был найден, и очень быстро. Ведь залог успеха всех любительских фильмов - это друзья актеры. У Фабриса таких было по горло, даже не считая родственников и личных клиентов, желавших попасть в какую угодно картину даже за бесплатное «спасибо».
Меняясь ролями от оператора к актёру и обратно, каждый, доверяя друг-другу, прожил эти моменты на полную, выдавив всё до последней капли.
Выполнив выученный сложный механизм закатывания пленки, Фабрис приготовился к первым кадрам, а Рин бодрился воспоминаниями, готовясь к практике идей написанных на бумаге. Усталость давно прошла, осталось только желание. Чёрное и белое отлично сочетались, создавая шарм первых фильмов про дракулу.
Всё было готово. Осталось объявить.
И так, за первым пошло второе, как за пробой пера - произведение.
«Творец и Культурщик представляют...»
«Дьявол в облике козла»
Осенний вечер. Беседка. Гостиная. Спальня. Всё заполнено ленивым светом, а бледные прозрачные занавески развиваются плащом дуновения соседних горных высот.
Хозяин особняка, молодой Анри, унаследовал имение в Нормандии вместе с машиной и другим дорогим имуществом от своих умерших родителей. Он скромен во всём кроме своего имущества, неприхотлив, часто заводит долгие беседы с хорошим вином на своём греческом балконе в виде скромной арены амфитеатра, но при богатстве одинок, и не питает надежд на своё будущее. Деньги он не вкладывает, не работает, жены нет и даже домохозяйки его угодьям не требуются, разве что для смахивания пыли с застоявшихся предметов антикварного ремесла.
Одним днём, гуляя, как обычный простолюдин по улицам своей родной коммуны, он повстречал интересного джентльмена, рассказавшего ему способ найти то, что заменит дыру в его сквозном сердце, которое проела душевная коррозия.
Они, как следовало ожидать, заболтались, и молодой олигарх любезно пригласил его на продолжение этой беседы, но уже у него дома, в особняке, на балконе.
Переместившись к территории семейной фамилии, он подробно рассказал историю этого здания, приобретение его родителями, а после провёл детальную экскурсию каждого помещения, составлявших: залы, каминные и диванные гостиные, насыщенные книгами кабинеты и большие опочивальни.
Нового друга это всё значительно утомило и он обещал вернуться к беседе на просторном балконе с минуты на минуту, но его не было уже больше часа.
Анри не привыкал кого-то ждать. Всё это время он был в размышлениях о судьбе его товарища и об удачных обстоятельствах попасть к нему на глаза. Но когда даже его мысли пришли к разумному завершению, он встал и вернулся в прохладную комнату с открытым видом на горы. На третьем этаже особняка господина пропащего найдено не было. Анри подумал, что его друг потерялся, хотя проход к комнате с балконом был только один.
Обыскав весь дом, Анри заволновался, ведь даже имени незнакомца он не знал. Но вдруг, выйдя в сад, обрисованный состриженым газоном, он заметил на углу своего кирпичного дома чёрную низкую фигуру, стоящую на четвереньках. Ему показалось, что кто-то что-то искал в траве его участка и поэтому он незамедлительно окликнул это. Но то, что там стояло даже не шевельнулось, лишь моргнув пару раз, форма или поза странника сменилась на более ровную и вытянутую. Прищурившись, Анри заметил что-то напоминающее козла, но сморгнув сухость ещё раз, фигура и вовсе исчезла.
Вернувшись обратно в дом после странной суеты и сев за свой трон, установленный на привлекательном выпирающем балконе, он и не заметил, как за вторым троном уже сидел его забытый потерянный без вести друг, которого он повстречал сегодня днём.
Вечер сгущался, а солнце падало, давая теням образовываться под наклоном козырька. Чернота идеально ровно падала на лицо безымянного господина, элегантно поставившего ногу на ногу.
- Вы решили прогуляться, месье?
- Ох, нет. Прошу прощения, я искал уборную. Мне не привычно находиться в таких запутанных домах.
- Вы хотели сказать дорогих... Да, я не заслуживаю этого.
- Почему же?
- Потому что я не тот, кто будет следить за хозяйством, сдавать его и, уж тем более, становится его регентом.
- Большие дома - большие проблемы. Как вы справляетесь со всем один?
- Я не справляюсь. Вот и ответ. Это раздолье временное. Всё скатывается в один беспросветный лес, где без человека нет ни уюта, ни тепла.
- Конца не будет, пока ты сам это не решишь окончить. Моё решение действенное, но определенно не лучшее.
- Точно. Вы напомнили мне о вашем методе просветления, который хотели рассказать под конец беседы, как презент на удачу.
- Конечно, но пока наша беседа ещё не окончена, я хотел бы выяснить подробности вашей личной жизни вне этого дома. Что вас вообще держит на своей родине при таком обильном денежном состоянии?
- Ох, даже не знаю как на это ответить. Скорее всего ничего. Это разговор о другом. Держит меня здесь зона комфорта, которую мне с детства выстроили родители. Вините во всём их.
- А кем вас видели родители?
- ... Давайте забудем. Да и почему же задаёт вопросы только один собеседник? Кем были ваши родители?
Загадочный друг выдержал колоссально долгую паузу, после чего безукоризненно настоял:
- Так кем вас видели папа и мама?
- ... Не играйте со мной в эти дурацкие игры. Я не партизан, а вы, вроде как, не служащий.
- Интересоваться - это плохо?
- Уж слишком вы мною озабочены.
- Прошу прощения.
- Ничего, я понимаю. Человек с таким состоянием на руках, готовый пригласить к себе домой первого встречного, редкая вещь в наше время. Но не поймите неправильно, мне просто скучно.
- Я рад что вы стараетесь наслаждаться жизнью, но всё же...
- Всё же что?
- Вам это не подходит.
- Откуда вы знаете?
- Просто вижу. Вы стараетесь получить удовольствие так, как его получают многие, но никак не хотите понять как будет лучше лично вам. Припоминаете слова Габриэля Бонно де Мабли? «Почти никто не имеет храбрости быть счастливым по собственному вкусу. Все хотят быть счастливыми как все».
- Я давно понял, что вы подосланный человек.
- Правда?
- Зачем было на час отлучаться в туалет, чтобы после выйти на задний двор моего дома? Я вас видел, не притворяйтесь.
- Не делайте из себя умника. Если бы вы им были, то давно бы уже работали на себя в собственной компании.
- Вы же вроде поддерживали мой эскапизм.
- Это не эскапизм, а прокрастинация. Вы ничем не занимаетесь, а только мечтаете и думаете о великом. Это, к вашему сведению, никак не поможет.
- Тогда я просто не понимаю зачем вы выследили меня и узнали тонну личной информации. Вы хотите моих денег?
- Деньги пускай остаются в руках тех, кто их достоин. А вот жизни... жизни вы не достойны.
- Я не достоин жизни? Не смешите меня. Вы что киллер, месье?
- Я похуже убийц.
- Тогда кто же?
- А вы сами догадайтесь.
- ... Такие разговоры мне не нравятся. Я прошу вас покинуть мой дом и желательно скорее.
- А как же мой совет? Вы не хотите его услышать?
- Проваливайте.
- Мой совет...
- Уходите!
- ... уйти из жизни быстрее чем кто-либо о вас вспомнит.
- Не желаю слушать вашу чушь. Прекратите меня запугивать, будто я какая-то девчонка!
- Я прошу вас умереть, господин Анри, чтобы никто не мучился.
- Кто мучается?! Что я сделал?!
- Вы всё сами знаете. Вашим родителям повезло, что они больше не с вами, а вот сёстрам и братьям мучится всю жизнь. Неужели вы не замечаете, как влияете на них?
- Я понял кто ты.
Глаза привыкли к темноте, обозначая человека напротив не тонким и строгим силуэтом, а чернотой шерсти, светящимися белыми точками глаз, темной кожей и двумя рожками, увеличивающимися в размерах.
- Ваша оболочка сползла ещё какое-то время назад.
Уже не человек оглянул секундным взглядом своё тело.
- Значит конец придёт быстрее.
- Что я сделал, чтобы ко мне являлся Дьявол?
- Ты достоин смерти просто потому что существуешь. Мерзкое мясо с костями во рту. Почему такое ничтожество считает себя таким важным в этом маленьком мире. Для сраной амёбы, ты слишком амбициозен в своих жалких желаниях.
- Раз они жалкие, значит они подходят по значимости к нам.
-Не считай себя особенным или менее жалким, если тебе удостоилась честь говорить со мной перед смертью.
- Я хочу жить, месье Дьявол.
- А я хочу умереть, но никто нам не поможет.
- ... Так ты выглядишь по-настоящему?
- Тебя не должно это волновать.
- Но ведь... сатанизм - это не такая уж и плохая штука. Просто её так преподносят. Почему ты свойственен стереотипам?
- Свойственнен стереотипам ты, твоя грязная, порочная, не имеющая смысла на существование жизнь, тут имеет смысл только твоя смерть, и ирония в том, что ты сам это знаешь. Ты с самого начала знал, что я не тот за кого себя выдаю, ты с самого начала знал, что последней раз встретишься с родными, которых у тебя почти не осталось, ты с самого начала видел того кого хотел - стереотипного дьявола, а себя, как смелого, умного, и совсем не маленького человека... Я хочу сделать то, для чего я пришёл, позволь закончить это, а дальше я разберусь.
- Я не сомневаюсь... Мама всегда говорила, что у меня хорошее воображение...
- Не оттягивай неизбежное. Если тебя это успокоит, то прежде чем отрезать все ненужные ветки по бокам твоего тела, сначала я отпилю твою голову. Я хочу чтобы ты немного пострадал. Хочу чтобы ты знал, что вся твоя жизнь, все твои проблемы, все твои тяжкие грузы, не весили ничего, по сравнению со страхом, от, сначала пыточной, до после шоковой смерти и темноты. А в какой-то момент ты просто окунешься в бесконечность времени и пустоты. Ты потеряешь этот мир, всех людей, весь свет, меньше чем за секунду. Ты умрешь в страхе. В страхе от меня, в страхе от несбывшихся мечт, в страхе от потери всего, и в страхе своей ничтожности. В страхе бесполезности всего того, что ты делал и желал, ведь всё это не стоит ничего. Что самое печальное - ты поймешь это, только когда я начну резать горло. Сейчас ты просто потребляешь информацию, как делал каждый день до этого.
- Я говорю это сам себе, потому что даже это я выдумал.
- Ты не веришь даже в это. Я вижу как и о чем ты думаешь. Не смеши меня.
- ... Ради чего я создан?
- Я не знаю. Я просто исправляю эту ошибку.
Встав, мохнатый зверь оказался на голову выше обычных людей. Ноги были вогнуты во внутрь, а вместо стоп глухо стукали копытца.
Анри не сопротивлялся. Черная рука полностью накрыла обезумевшее от страха лицо, замеревшее, как при сонном параличе, в силах лишь смотреть на свою собственную казнь. Второй рукой козел медленно и непринуждённо слил кровь из горла утопающего господина, хлюпающего жидкой слюной и кровотечением. Тело давно обмерло, опустившись на троне богатства, а глаза, управляемые обмякшим туловищем, уставились в пустоту неба, на лице которого образовалась улыбка спазма мимических мышц.
Жестокое нечто резко обрывается последним кадром превращения. Белая стена. Идущий получеловек. Четвереньки. И вот уже фигурка козлика, как в представлениях Театра теней.
Частичное раскаяние. Глава 18.
Записной блокнот на застёжке. Парижское утро. Жара. Вспотевшая одежда.
Даже минимизированное количество вещей не спасает от такого огнедышащего дня. Но почему-то, чем дальше я прохожу в город, тем сильнее наступает холод. Даже тёмные закоулки меж картонных домов не те, которые я помню с нашей первой встречи. Птицы летят неправильно, а машины ездят будто задом наперёд.
Раньше весь город для меня был очень и очень холодным, не беря тот факт, что жили мы на юге, а переехали гораздо выше привычных обозначений на карте. Даже и не знаю как это сказать, чувства всё же притупились со временем, но проходя всё дальше и дальше вдоль знакомой улицы, переходя в менее знакомую и уходя в абсолютно неизвестные дали одних и тех же домов - мне становится как-то по особенному холодно.
- Что-то перечитываешь? Какие-то идеи?
- ... Что? А... блокнот. Это мой блокнот. Из детства. Как дневник.
С дьявольского облика и Кроткого метра прошло уже больше двух месяцев, за которые было отснято более пяти кинолент короткометражного формата. Из них наиболее интересными оказались: Завтрак, Мокрая тряпка и Заговор, где все главные роли сыграл один и тот же человек, я бы даже сказал Творец современного сюрреалистического творчества, сидящий вместе с Культурщиком французского киноведения на своём собственном обрыве, смотря на своё собственное поле.
- Ладно. Не буду отвлекать, просто хотел сказать, что наша последняя работа набрала больше ста тысяч просмотров, а сайт вновь вырос по посещаемости.
- Классно. Это значит, у меня будет больше денег?
- В том числе.
Фабриса угнетал тот факт, что даже после таких интересных картин Рин оставался прежним, почти не меняясь не то что в лице, но и внутренне, идейно. Ему казалось, что после пройденных этапов, жизнь снова воспарит в его голове; он, возможно, освободится от каких-то зажимов, перестанет так сильно ворчать и волноваться, вымещая все негативные эмоции в такое большое пространство как творчество. Но застой появился заново. На пригорке обгоревшего дома.
«Творец и Культурщик представляют... »
«Завтрак»
Бородатое лицо, оставившее закрытым лишь глаза за черными круглыми солнцезащитными очками. Заправленное за чёрную рубашку чистое полотенце. В руках вилка и нож, вертикально торчащие из кулаков. А чуть дальше пустая тарелка, ожидающая чего-то аппетитного.
На обратной стороне длинный стол, накрытый белой скатертью и уставленный таким же набором приборов и тарелок, на которых пестро томятся горячие мясные блюда, освежающие салаты и охладительные напитки. Всё наигранно смеётся и хохочет. Громкие возгласы раздаются по всей округе, не стыдясь быть осуждёнными, а лица заливаются в оттенки красных цветов.
Творец одиноко сидит на краю стола, наблюдая сразу за всеми представителями человеческой расы, безэмоционально выражая чистую скорбь и отвращение.
Посмотрев ещё немного, его руки медленно поднялись ко вторым глазам, взявшись за не пропускающие свет линзы. Выдавив и положив одну в рот, он раздавил зубами тонкое стекло и переживал остаток осколков, которые с болью проглотил. Затем он выдавил и второй глаз, повторив процедуру съедения.
Вытерев порезанные губы салфеткой, он бросил её на тарелку и встал из-за стола, отойдя за угол рядом стоящего праздничного дома.
Творец согнулся в форму уха, а во рту показался осколок стекла, сочившийся кровавыми струйками внутренних порезов, вырастающего, как зуб из десны.
Открыв выпуклые врата, из них полилась блестящая мозаика разбившегося переж;ванного стекла, переливающегося в траве лучами светлого неба; красной начинкой, вскрывающейся в потоке острого дождя; отражения виновника или великомученика, печально смотрящего на то, что натворил его внутренний «он»; восхода, сменившего...
Конец.
Вот настолько важно нести вместе со смыслом красоту образа или метафоричности. Ведь как говорил Фабрис де Мовуазен: «... чтобы знать, что такое красота, нужно просто её увидеть».
Поэтому не имеет смысла: говоришь ты или молчишь, слышишь или заткнул уши. Можно просто смотреть и тем самым оставаться живым.
- Врут, когда говорят, что время лечит. Это ко многому относится, но в моём случае к здоровью. Вот вам сколько лет?
- Много.
На самом деле Рин не знал сколько ему лет, потому что уже давно перестал их считать.
- Мне тоже. Вот вчера отмечал сорок третий год жизни.
Поздравления так и не последовало.
- А вы празднуете дни рождения?
- Трата времени.
- Как ни странно, но я с вами отчасти согласен. Я всегда всем говорю: дарите конвертики с приданным и ступайте куда подальше. Если и отмечать, то скромно. Непривычно тратить деньги на себя в таких количествах... Если и тратил, то только на время с отцом. И дни рождения не исключения. Снимали всё подряд, на что позволяла плёнка и те же замученные деньги.
- Хорошее время?
- Хорошее. Почти в точности такое, какое я представляю и сейчас. Подпитываюсь ностальгией, как понимаешь... Мы были как Инь и Янь.
- То-есть ты был плохим оператором, а он хорошим?
- Да, но при слиянии это делает нас неуязвимыми, красивыми и по-настоящему идеальными.
- Ненавижу слово «идеально».
- Потому что ваш девиз: «творить в хаосе».
- Потому что не существует идеальности.
- Может быть, но почему тогда люди иногда это испытывают?
- Потому что они себя обманывают. Люди постоянно себя обманывают и отвлекают от самых важных вещей, которые, порой, определяют их будущее.
- А вы?
- Что я?
- Вы свойственны к самообману?
Рин сильно задумался.
- Не знаю, но думаю, что нет.
- Думаете, но не знаете. Я почти уверен, что и они так размышляют.
- Кто они? Все они уникальны, но это не отменяет их тупости.
- И в этом проявляется наша идеальность. В каждом чёрном есть немного белого, и в каждом белом немного чёрного.
- Умей красиво говорить и любой бред станет точкой зрения.
«Творец и Культурщик представляют...»
«Мокрая тряпка»
Какая бы долгая история не была, в любой момент ты можешь оказаться на дне раковины рукомойника. В грязной и жирной посуде, в бензиновой воде, на которой красуются радужные маслянистые разводы.
Там же и очутился Творец, поливаемый из крана холодной, как сердце, водой. В пахнущих химических растворах поднимающихся высоко над душой любого человека.
Оглядевшись, Творец понял, что находится в каком-то подвальном помещении, где не видно стен и потолка, а сам он находится в строю таких же не вымытых раковин, наполненных горами утопленных сервизов.
Прекратив подачу воды, Творец выполз из мокрой тюремной камеры, идя и оставляя за собой темный высыхающий след.
За одним из углов долгого подвала просматривался быстро тускнеющий свет, уходя лабиринтами узких стен, подъемов и спусков куда-то вглубь.
Творец кое-как за ним поспевал ускорившись с шага на бег, а с бега на истеричный всплеск быстрых движений ударяясь о невидимые преграды.
И вдруг, свет остановился, а перед лицом возникла долгая лестница куда-то восходящая небесным свечением вверх.
Не держа в голове привычные мозгу инстинкты, усталость и прочие потребности, он всё продолжал и продолжал подниматься, пока не обнаружил, что под ногами больше ничего нет. Холодное сердце подпрыгнуло вместе со всем телом, возбуждая искреннее чувство наслаждения и предвкушения чего-то, что хочется абсолютно всем. И на том самом моменте, когда ему показалось, что из плеч вырастают перья, а новые мышцы и кожа поднимают его над всей Вселенной, рёбра с хрустом сдавливаются и две половины тела сходятся воедино, повисая на всеобщей человеческой нити для сушки.
Конец.
- ... для всех один. Так что не стоит переживать о смерти, стоит переживать о жизни.
- Мне страшно думать, что в конце концов я стану страницей в Википедии. А может и вовсе ничего не будет.
- Посмотри какой вклад ты уже оставил. Благодари не судьбу, не случайность и даже не Бога в том, что с тобой произошло. Надо благодарить себя, а уже после всех кого не попадя. И винить, кстати, тоже.
Отвлеченно слушая Фабриса и приближённо свою душу, Рин молча прочитал важнейшие строки своей записной книжки.
Я хочу сказать, что в своей жизни занимаю далеко не первое место. Я не герой, выступающий на первом ряду; я не выполняю какую-то роль. По своей природе я слушатель. Мне рассказывают кто я, как я себя чувствую, что я должен сделать, кем я должен быть. Я слушатель, как минимум потому что не несу как такого смысла. Я все слышу, но молчу и мне, видимо, этого достаточно. Как мне сказал однажды отец: я просто не разбрасываюсь словами. И ведь правда, на что люди только не тратят такие драгоценные слова. Я всё ещё надеюсь, что начав взрослую осознанную жизнь, я начну быть не просто полезным, но и живым.
- Это правила, мой дорогой друг. Вот и всё.
- Я потерял нить разговора.
- Вы говорили о ролях в жизни. Кто кого играет, а кто и вовсе второстепенен. Но я открою вам секрет. Мы и есть комедия дель арте. Мы умеем играть только себя, и об этом нам могут сказать только другие.
- Не знаю. Не согласен с тобой.
- Почему?
- Не знаю. Просто не согласен.
- Я помогу. Мне кажется, необходимо иметь рядом с собой персону, в виде жены или друга, чтобы именно она сказала тебе горькую или, реже, сладкую правду.
- А что ты скажешь по поводу единомышленника?
- Это немного другое. Здесь он может наоборот усугубить ситуацию. Но единомышленники полезны в работе. Как мы с тобой, да?
- Было бы утешительно найти единомышленника, который умеет делать то, что умею делать я. Вот только это требует поисков и, соответственно, времени на эти поиски.
- Мне кажется, что это как любовь. Грянет внезапно, по чистой случайности, в самый неожиданный момент.
- Женщины ходят везде, а вот режиссёры... Я устал ждать, я всю жизнь жду.
- ... А мы с вами кто, извините за вопрос?
- ... Друзья?..
«Творец и Культурщик представляют...»
«Заговор»
«Дром восстал густым нарывом.
Дром застал пустой обрыв.
Человек, сутуля гриву,
Ходит в поисках любви...»
Тёмной бирюзой замёрзло небо и только иногда слегка движется в сторону северного ветра. Кругом ни лес, а чёрный застой столбов, где еле видно самого себя.
Творец идёт по единственно протоптанной дороге, на которой красуются засохшие следы шин и всевозможные рисунки подошв, оставленные такими же, как он. Но не сказать, что потерявшимися. У них есть путь, есть задача, но нету цели. На спине выпирает рюкзак.
Впереди деревья всё сильнее сгущаются и стремятся проткнуть небесную оболочку и разодранные облака. Чернота становится чернее. Но не зависимо от всего, Творец сворачивает направо, где нет ни дороги, ни неба.
Цепляясь за разваливающуюся кору деревьев и проталкивая себя в неизвестность глаз, Творец достигает опознавательного знака. Между сосен, елей и глубокого мха, лениво торчит чёрный шарик, привязанный к чему-то большому.
Подходя ближе, чуть спокойнее и медленнее, он видит мрачный мусорный бак, вытянутый остротой своих углов. Он полон и утрамбован, но количество мусора увеличено другими разноцветными шариками, сморщенными, как изюм, и выпустившими весь свой кислород, как вакуумная упаковка или чёрная дыра, а на поле мертвецов - один торчащий, выживший.
За одним баком скрываются ещё несколько таких же, и в каждом, солдатиком, стоящая плоская бумажная веревочка и завязанный на ней чёрный шарик.
Творец видит это определённо не первый раз. Приходя сюда, как на работу, он выполняет свою сторону задачи, доставая старинный серебряный кнопочный телефон и звоня по короткому номеру, записанному на листочке, чтобы не забыть.
Гудки продолжались недолго. Голоса не было слышно.
- Ты ещё здесь?.. Понимаю, понимаю... Да, осталось совсем немного. Ничего, переживём, дорогая. Главное, что я тебя люблю. Ты же это знаешь?.. Хорошо. Давай. Пока.
Сложив телефон пополам, Творец снял рюкзак, расстегнул его с характерным молниеносным звуком и достал очередной яркий шарик красного цвета, поднося будто в подарок первому, завязывая его одновременно так близко, но так далеко, в шаге от прикосновения.
Конец.
- ... конец всему. Никого больше не существует. Остался только ты и информация у тебя в голове: за все прожитые годы, за все выученные уроки, за каждый прожитый день. Как ты будешь действовать? Будешь ли ты вообще хоть что-то делать? Этим и определяется важность твоих мыслей. Важность той информации, которую ты поглощаешь из месяца в месяц, из года в год. Какой в этом смысл, если один человек ничего не может без другого? Поэтому оставаясь без поддержки, оставаясь без важности осознания того, чем ты питаешь себя и свою голову, ты скорее всего погибнешь. Может даже по-настоящему.
Отвечать было бессмысленно, потому что после всего пройденного, сложно в чем-то усомниться.
- Фабрис... Я хочу чего-то большего. Я хочу чего-то большего, в плане нашей работы. Мне всё нравится. Я доволен прежним собой, но недоволен, что остановился вот так.
- Наконец ты меня понял. Конечно, мой друг. Есть какие-то идеи?
- ... Я хочу снять полнометражный фильм. Вместе с тобой. Только ты и я.
Никто не добьётся частичного раскаяния, как и частичной открытости, частичного понимания или частичного осознания.
Либо что-то есть, либо чего-то нет.
А вот есть это или нет должны решить мы сами.
И он, как тогда помнит, что записал в своём рабочем блокноте такие слова: «Чем дальше я проходил в город, тем сильнее менялись люди». И ведь так и было. Непонятно из-за чего. Понятно, но неясно из-за чего именно. Это мог быть и климат, и строение, и природа, просто другая территориальная среда, или всё же что-то глубоко внутри. И тогда он, придя домой, дописал свои слова: «Чем глубже я проходил в город, тем глубже я проникал в сердца чужих людей».
Сверхзадача. Глава 19.
Помогите! Потерялся пёс по кличке «я».
Помогите найти этого человека. Вы его видели? Замечали на улицах? В лесу? В городе он редко бывает, да... Но может вы помните где он был в последний раз?
Посмотрите сюда! У него необычная внешность. Длинные, ровные, но чаще запутанные, чернильные волосы, блестящие на солнце. Кудрявая бородка. Печальные глаза, скрытые за жирными веками, иногда превращающиеся в отчётливую синеву фингала. Бродит в грязном синем дождевике и забродах. Никого не напоминает? Жаль. Ладно. Если всё же узнаете в ком-то его лицо, то передайте это нам. Скажите, что мы ищем не Творца, а Рина Бюффе, работающего декоратором в Театре Мадлен. Нет. Не такого который снимает никому ненужные, бессмысленные Кроткие метры... Боже мой... Сколько уже можно. Позор страны. Да не то что страны. Страна его не замечает. А вот отец. А мать. Вы думаете родителям нужны его рвения? Он не успел и точка. Пока не стало поздно, он мог что-то сделать. Да ладно, даже не в их честь, но просто постараться. Кто теперь будет его слушать? Кто теперь будет на него смотреть? Кто будет смотреть на него также, как мать и отец? Кому он так будет нужен, как матери и отцу?
Вы всё понимаете, раз смотрите на меня такими глазами. Моё дело просто найти человека, я этим занимаюсь, да... Да-да. Не стоит. Не стоило мне лезть в чужую жизнь. Но... встаньте и на нашу сторону. Кому это интересно? Только признайтесь честно. Кому?
- Фабрис, никому это не интересно. Я уже занял все важные темы, которые меня касались... Да. Да! И это тоже. Нет, ты просто не заметил. Смотри не стандартнее!.. Я не понимаю! Козёл...
Сбросив звонок, осознавая проблему сложности своих произведений, вбирающих в себя все важные аспекты жизни современного и не только человека, он принялся гадать над новым важным заданием. Вот только само задание, кроме как пункта об идее, больше ничего не имело.
То-есть, ровным счётом, ничего не было готово.
Фильм, это уже другое. Это ещё масштабнее. Ещё смелее. Ещё безумнее.
Но куда уж?
Так оголодать количеством вещей, происходящих за все два прошлых месяца, просто невозможно. С учётом того, что после четырёх средних и трёх удачных коротышей, они продуктивно отсняли ещё шесть непохожих ни на кого детей фильма, где в каждом через один просматривался резкий выпад вперёд по мастерству камеры, ручной работы, декораций, грима, света, набора актеров и, соответственно, самого сценария.
Но Фабрис надавливал. Очень надавливал, чтобы к концу этого года Рин выпустил в свет что-то поистине несоразмерное с прошлыми работами, спектаклями и вообще стилем создания. Он мотивировал его красочными речами, как умело это всегда доказывал. Рентгеновским зрением через плёнку будущего и хвалебными отзывами, получше тех, что доносились с нижней вкладки кулуаров.
А когда речи Фабриса, как резонера, выходили из моды внутреннего риновского настроя, те на короткой ноте ссорились, а через пару дней снова обсуждали надоедливую, но обязательную для двоих тему сверхзадачи фильма.
Такого ещё у Бюффе не было. Не то, что он никогда не думал над идеями так долго, но так изматывающе... Конечно, тут определяется важное решение с которым ты войдешь в более крупную индустрию по созданию фильмов. Всё таки дебютировать хочется сильно, резко и красиво, даже если снимаешь ты попсовую мелодраму, вдохновившись любовными романами бульварного чтива.
Мало того, Рин глубоко забывался, когда дело доходило до тех вещей, о которых он в первый раз слышит. Опыта работы с большой командой актеров, реквизиторов и прочих личностей у него нет, а с малой его познакомил Фабрис, на тех же метрах, где использовался небольшой каст актеров на, в основном, часть массовки.
То ли волнение от ответственности, то ли от количества людей, то ли от безумия приходящих в голову мыслей о неудаче способствующей дальнейшему закрытию процесса съемки, но Рин не мог спать.
Ему казалось всё это смешным, так он себя успокаивал, потому что по сути: и фильм, и люди, и съёмка ещё далеко фантомы, которых страшно только воображать. А на деле он и не знает какого это быть тем самым расхваленым режиссёром. Режиссёр тут по большей части Фабрис, а он, скорее, автор идеи, которую к тому-же не может придумать.
Как только фильм стал под угрозой жизни на этапе планирования - жизнь Рина стала под угрозой окончания. Он представлял, как оступиться с обрыва, который перешёл сто раз, вдоль и поперёк. Снова сломает ребро, заболеет, простудиться, сляжет в кому, и дело, как и тело, больше не сдвинется. Он останется на прежнем месте, умрёт без смысла и глупо, буквально от страха.
Тогда он внезапно вспомнил историю про его дядю, как раз одного из тех дальних родственников, располагающихся в Версале, которого он видел от силы больше раза. Он умер от тоски: желчной, больной, заразительной и жалкой. Он умер уже после того, как умерла его жена, даже оставаясь живым. Тоска и отчаяние - это такие важные, но такие отрицательные чувства, что одновременно их хочешь уничтожить и почувствовать.
В данной ситуации ничего не поделаешь. Такое бывает у всех. Ступор полёта воображения, забившегося не надёжными волнениями, и бесконечные размышления, которые к выводу тебя ни на шаг не приводят.
Решив, что если так будет продолжаться и дальше, а он в этом был уверен, Рин решил растормошить свою излюбленную Estafette, которую любит исключительно жёсткостью и уважением.
Опираясь на твёрдый, но уже нагретый руль; пробуя на силу нажатия педаль газа; трогая коробку передач, направляя её, как на маленьком пульте управления от электрической машинки и оглядывая строгие просторы окрестностей, которые для обывателя родины покажутся чересчур скучными.
Так Бюффе доезжает до старого ресторана Au Petit Riche привлекающего всякого старого человека, желавшего видеть то же, что и тридцать лет назад. Но Рин остановился, вытащив тот же блокнот, что и пару месяцев назад.
Где-то здесь, на улицах Ле Пелетье и Россини, отец давал мне по сто французских франков в неделю, перед этим показательно вынув из своего толстого коричневого портмоне эти глупые монеты, звеня ими перед моим лицом, приговаривая чтобы я почувствовал их тяжесть и ценность, забыв про беспечность и растрату, поскольку в те годы происходила активная инфляция, а до середины семидесятых, шли так называемые Les Trente Glorieuses, а средние зарплаты не превышали полторы тысячи франков. Если я тратил деньги на что-то менее обычное нежели еда, канцелярия или книги, то отец порол меня на глазах всей семьи, говоря, что и сам бы мог это купить, если бы я сильно попросил, что конечно же бы не произошло. А на следующую неделю он бросал мне под ноги несколько сантимов в размере десяти на монету, как бы показывая моё место в наказании и сильную волю главы, чтобы я помнил - что такое мало, а что много; чтобы просто не умереть с голоду.
А один раз, через полтора месяца после моего дня рождения, которое он успешно пропустил, отец передарил мне дедушкины часы, доставшиеся тому со службы младшим лейтенантом на военно-исследовательском корабле.
Не являясь фанатом тикающих устройств, я всё же принял этот подарок с гордостью и трепетом, выразив огромную просьбу не рассказывать в ближайшее время об этом моей сестре, которая при упоминании каких-либо благ, мгновенно требовала того же в карман. А между прочем, ремешок дедовских морских часов был заменён на, как гласит упаковка, Hand Made 100%, кожей совмещённых коричневого и чёрного цветов именовавшегося Crazy, украшенного бежевой ниткой прошивки, идеально смотревшейся с квадратной позолоченной оправой. Такое бы моя, на тот момент, одиннадцатилетняя сестра вряд-ли с удовольствием носила.
Вдоволь начитавшись искренних комментариев из прошлого, иногда казавшихся обманом для самого себя, Рин отправился на следующую точку переживания, на знакомую нам всем Фобур Сент-Оноре.
Маленькая, но, почти всегда, солнечная. Узкая, но так широко раскрывающая грудную клетку, выпуская из под сердца душу, которая сразу захочет прогуляться до местных кафе, познакомиться с красивой девушкой, записать что-то в блокнот и, в конце концов, под вечер, навестить Мадлен.
Нынче, как и домой, в театр возвращаться страшно, хоть он и не особо большой. Но имеет смысл быть, что теснота задаёт тон семьи. А где семья, там и дом. А где дом, там точно нет Рина.
Какое-то время у Бюффе был дом, но не тогда, когда семья была в полном составе. Этому явлению тоже уделено пару строк в записной книжке.
Я так сильно привык скрываться за образами интеллигентных и понимающих людей, что через пару лет их активного ношения, потерялся в бесконтрольных переменах себя. Теперь я даже не знаю где я заботливый джентльмен, где милый зануда, а где загадочный персонаж какой-нибудь философской книги трагедии.
А где я человек?
Когда я глупо повелся на обход всех правил жизни, для того чтобы ее облегчить, я автоматически её в сто раз усложнил.
Что поделать, когда даже твой голос ненастоящий. Причем в любом из смыслом. Я говорю не то, что думаю, меняя для удобства тембр. Иногда чтобы показаться умнее, иногда, чтобы меня пожалели.
Приезжали мы к родственникам в Версаль обычно в августе, реже в сентябре, если допускала школа. Август был идеальным месяцем как минимум потому, что ни у кого не было дней рождений. Хотя для гостеприимного, но лицемерного папы это не было проблемой. Я мог увидеть множество забытых лиц, которые мозгу были совсем не нужны, мог проболтать свои слова, повторяя людям одно и то же. Мог всё что угодно, пока это не надоест.
Вот и надоело. Отказавшись от всех своих прошлых пороков, Рин принял все свои новые, открывшись с такой стороны, с какой ни один человек его не знал. Сначала никто и не верил. Переходный возраст во второй половине двадцатилетия. Депрессивное расстройство. Влияние друзей с работы или просто переработка? Что? Ну что?
Но не объяснив причин воевать, он отправился в атаку, но в противоположном направлении, убегая от всевозможных проблем.
Вот и открылась тайна. Это не свобода, а страх. Не желание, а неоправданная необходимость. Не надежда, а просто трусливая безысходность.
А возможно, ещё проще - наглядное уничтожение жизни, чтобы доказать отцу независимость, суверенитет. Силу в уничтожении себя. Силу в открытости отрицательных черт. Силу в бессилии.
И каким же глупым всё это становится, когда вся решительность и вседозволенность оказываются выстроены на мести к мёртвому отцу. От язвы в месте, где он не мог оставаться. От печали и родного страха вернуться.
Тогда и возникает вопрос, задаваемый на протяжении всей жизни. Тревожащий каждый сантиметр тела. Прошлое и будущее. Но в особенности настоящее.
Сердце и голову. Но в особенности душу.
- Фабрис?.. Фабрис. Да. Я придумал... Да... Еду.
Замочная скважина. Глава 20.
- Знаешь, мне всегда было интересно какой у тебя цвет глаз. Со стороны кажется зелёный, но не всё так просто. Если смотреть в упор, как ты глядишь в зеркало, то к краям оттенок смещается в голубоватый, а сам зелёный ворсистыми шипами окружает чёрный, как бильярдный шар, зрачок... Ты ведь хамелеон. Я сразу понял. Меняешь окраску, когда тебе будет удобно. Подстраиваешься подо что угодно. И так со стороны, на первый взгляд и не скажешь кто ты. Но смотря на тебя в упор, подлетая как муха... всё сразу видно, сынок. И как краснеешь, когда неловко смеёшься, и как меланхолично смотришь в одну точку, когда задумался... Так что ты за человек такой? Такой, который не тот и не другой. И не третий. И не любой следующий. Да?.. Кто ты тогда?
- Твой сын?..
- Это я и так знаю, не маразматик. О чем ты там думаешь, а хитрец?
Косточкой пальца он ткнул ему безобидно в лоб, качнув слегка назад.
- О чем я думаю? О разном.
- Конкретнее. О девчонках? Какая-то баба тебе мозги запудрила?
- Нет.
- А о чем тогда?
И он ведь готовился к такому вопросу всю жизнь. Он парировал, прерывал собеседников на полу слове, и уверенной чёткостью отвечал. Но всё это как всегда осталось черновиком фантазий, написанным слабым и мягким карандашом, который даже не надо стирать, чтобы ничего не было видно.
- Даже не знаю. О жизни, в целом.
- Как так можно думать? Думают о конкретных вещах. Как можно думать о всём мире сразу? Ты же не боженька чтобы о всём заботиться. Ну так что?
- Всё. На этом всё.
- ... Тебе же всегда есть о чем рассказать, так расскажи. Ты болтаешь с нашими тетушками по пять часов, а истории так и не повторились. Или ты всё выдумываешь, хамелеон?
- Я не хамелеон. Я даже ни разу не видел его в жизни.
- Для того чтобы умело врать не обязательно слышать чужое враньё. Умело врать - значит говорить правду. Расскажи хоть что-нибудь.
- Зачем?
- Скучно.
- ... Ну.... был один парень... на районе.
- Каком районе?
- Неважно. Рядом с нашим. Мы гуляли. Всякое разное делали. Его называли пироманом.
Отец усмехнулся.
- И почему же?
- Любил всё поджигать. Видит листочек неровный - поджог. Травинка выше других - поджог. Бумажка валяется какая-то - то же самое. Брал всегда с собой из дома батину зажигалку. Воровал.
- Так... Ну. Че дальше?
- Один раз это заметил отец и избил его. На следующий день он не пришёл. Неделя прошла, а он так и не вышел. Видимо жестко его отпороли... А ещё через неделю он объявился со шрамом на лице. Большим. Будто ему граната распорола щеку. А в кармане зажига. Я его опрашиваю, а он как в допросной: ничего, всё в порядке, пройдёт... А потом к нам во двор выбежал его отец. Со шнуром от холодильника. Орал, бегал за нами. Что-то угрожающе говорил. А потом... этот парень побежал на него, сбил с ног, и вскоре послышались какие-то хрипы и грозные выкрики... Я подошёл к ним. Он сидел на своём отце, согнувшись к его лицу. А рядом... рядом он держал зажигалку, от которой ярко высовывался огонёк, струйкой выплёвывавшийся на жирное батино лицо и поднимающийся по его коже...
- ... Продолжай.
- Всё. Парня посадили на учёт. Его отец отделался шрамом... Ясна мораль басни?
- ... Объясни.
- Сколько бы отец не бил сына, это будет считаться воспитанием. Но хоть одна унизительная пощёчина от второго - изменой.
- Странно, что ты открыл себе на это глаза только сейчас. А в чем его отец не прав? Я же вижу на чьей ты стороне. Так значит мораль относится ко мне? Ты меня упрекаешь?
Рин молча выжигал взгляд на лице отца, как бы если его хамелеоновые глаза были зажигалками.
- Я с самим собой общаюсь?
- Я просто рассказал историю. Первая что попалась на ум.
- Вот сукин сын. Даже поговорить нормально нельзя... Хочешь мою мораль истории?
Отец встал, оперевшись на свои колени и дал мальцу проснуться, одной короткой и унизительной пощечиной.
Как это сильно въелось в память, на равне со странным поведением матери после двух бутылок белого сухого вина, что вспомнилось прямо на важной встрече с агентом администрации замка, где все трое разместились на некой, по виду, резиденции главы государственного органа, с элегантным стилем интерьера, подчеркивающий и невыносимое богатство и скромность в одном лице.
- ... да, я понимаю, но на это лучше ответит месье Бюффе, как автор главной идеи.
- На что?
- Объясните уважаемому Феликину Копе свои планы на аренду замка, чтобы мы хотя бы понимали на что рассчитывать.
Перед Фабрисом и Рином сидел стройнейший человек в костюме с подрезанной талией расцветки пингвин, попивающий крепкий тёмный чай с чашечки на блюдечке и беззвучно всасываемый в маленькое лицо, на котором, к тому-же, умещались тонкие, как полоска, усики.
- ... Целый Шамбор, я так понимаю, снять не получится.
Феликин активно подтвердил:
- Да, всё же он остаётся культурным наследием и туристическим объектом. Да и даже малая часть замка будет взимать на себя большую сумму.
Конечно стены невероятного Лузиньяна оставались в далёких мечтах и легендах, но хоть какую-то часть сотен замков они должны были урвать.
Феликин же продолжил:
- Каждый Замок Луары по-своему уникален, а Шамбор, остаток ренессанса, в особенности. Даже если у вас хватит денег, на что я сомневаюсь, ваши возможности будут ограничены, потому как за безопасность замка борются не только ЮНЕСКО, но и государство. Живой музей, вы знаете.
Фабрис, видя возможность торговли, прорывает бесповоротный тупик во взаимовыгоду:
- А если он живой музей, то значит мы создадим картиной отличную рекламную кампанию.
- Правда? Я сомневаюсь, что вы поможете нам своей студией. Извините, но я впервые о вас слышу.
- Главное же совсем не это. У нас есть опыт и мы умеем себя продавать. К тому-же, у меня есть связи во всех уголках страны. Именно из-за них мы сегодня встретились. Поэтому какими бы мы ни были любителями, ваш замок обречён на долю популярности.
- Доля, это, в вашем понимании, что?
- Прошу, не думайте так, как будто для меня всё чуть больше тысячи евро это много.
- Я так и не думал, но... поймите моё положение. Это так же, если бы вы пришли в банк и потребовали кредит на миллион евро, хотя кредитной истории у вас ровным счётом нет. Что мне делать?
- Конечно, доверие тут в первую очередь. Мы подумаем что с этим сделать. Возможно  если мы предложим деньги вперёд, то вы согласитесь?
- Само собой разумеется. Но вот, опять же, сумма...
- Говорите, а мы подумаем, что сможем сделать.
- На... на данный момент, я могу передать приблизительную цену за пару недель съёмок в Шамборе - сто тысяч евро.
- За пару недель?!
Даже Бюффе проснулся от такого количества денег, впервые услышанном за всю свою жизнь.
- В районе.
- Вы серьёзно?!
- Поймите, это не финальные цифры и ещё не сделка; вы можете оплачивать по частям.
- Господи помилуй...
- Я так и думал, Фабрис. Одна обдираловка.
- А на что вы надеялись? Карл V говорил: «Всё на что способен человек, сосредоточено в Шамборе!», а в проектировке замка принимал участие сам Леонардо да Винчи!
- Может тогда нам лучше выбрать его мавзолей Амбуаз?!
- Ну я вас предупреждал, господа!
- Мы понимаем! Просто!.. Просто... безумие.
- Ладно, Фабрис. Попытались и хватит, я на это рассчитывал.
- ... Смотрите, Феликин. Мы не будем использовать предметы исторического характера включенные в ваш музей. Мы несем ответственность за безопасность и культуру вашего наследия. И мы не собираемся использовать каждую из четырехсот комнат вашего грандиозного лабиринта, выбранного Рином Бюффе. Если есть ещё какие-то меры воздействие на процесс или период аренды - мы выслушаем.
Феликин тяжело вздохнул и выдохнул.
- Давайте так. За безопасность ответственность вы в любом случае несёте, но об этом вы уже будете говорить с представителями специальных служб, которых установят на охрану для контроля съемки. Музейные экспонаты вы в любом случае не получите, поскольку они музейные. В вашем случае, если говорить честно, выиграет только тот факт, что вы готовы сократить срок аренды и уменьшить область, которую будете занимать на это же укороченное время. Таким образом подействует не то что скидка, а скорее законное следствие стоимости с возможностью. Сто тысяч евро, и это ещё наша администрация над вами сжалилась. Можно сказать, подарок на дебют.
- Такие вот подарки...
- Мы предоставляем свои услуги по аренде гораздо чаще, чем вы могли бы представить, так что у нас тоже есть свой опыт в этом деле. Сколько фильмов было снято в тех стенах, сколько исторических передач... Так приятно видеть, что время не стирает память, как обычно это происходит со всем. Наследие помнят.
До наследия обоим режиссёрам дела никакого не было. Фабрис согнулся на уровень груди, прижав руками подбородок и раздумывая дальнейший план действий, а Рин, видимо, снова покинул этот мир, наблюдая своё воображение через призму того самого уничтожающего времени, подвергающего память в серьёзную опасность.
- Как я понял, на этом всё, господа. Если возникнут вопросы по дороге обратно или в любой другой момент вне наших встреч, звоните по этому номеру на визитке с девяти утра до девятнадцати ноль-ноль. Буду рад вас слышать. Иногда хочется помочь таким проектам, особенно если видно, что делается всё от и ради души.
Уже после того, как они сели в Citroen Prestige, каждый молча думал о своей точке зрения на оценку работы и оплату замка.
Что значит «таким проектам»? Таким, это каким? Жалким? Дешёвым? Недальновидным?
Но вскоре, начиная припоминать ценник в пять нолей, оба тушили свой пыл маленькими ведерочками, оставшимися из под пота после выкрутасов для сброса стоимости.
Может быть и «таким»... и всё снова полыхало в смирении.
Радио не настраивалось, машина не заводилась, кресло стало тугим, а руль как-то неправильно был вкручен. Всё неудобно и всё неправильно.
- А тебе это надо вообще?
Не узнав в словах слова Фабриса, Рин даже слегка обиделся на него, несмотря на то, что предполагал своё поражение.
- Что надо?
- Вся галиматья? Я просидел там больше тридцати минут, из которых половину просто ждал очереди, а вторую - конца издевательства. Каждый человек, который там присутствовал, умирал в душе от злостного богатого смеха, смотря на нас... Ты не заметил? А замок. Замок это противоречие твоей метафоричности, твоему стилю, твоему жанру... Зачем?
Нынче Фабрис напоминал молодого Бюффе, боящегося чужих взглядов, мнений, тел, ртов, слов и знаков. Но зная себя сегодня, он не нашёл и десяти отличий.
- Мне плевать на тех, кому плевать на меня. Так живётся легче. Зачем растрачивать силы миллионеров? Они и так воспринимают трудности, как выгоду, а людей, как двигатель к этой выгоде.
- ... Может ты и прав... Нет. Нет не может. Ты прав. Знаешь что? Заедем ко мне и возьмём телефонную книжку. Я хочу попробовать.
Рину даже не потребовалось задавать примитивных вопросов, чтобы понять его озаривший замысел.
Чтобы каждый понял Фабриса, и замысел конечно же, нужно просто знать его клиентов. Клиенты - это люди. Люди - это возможности. Много людей - это связи, которые, как сети, ловят плывущих рыбок в направлении одной всеобщей цели. Цель - это не только дорога к ней. Это чувство восторга, свободы, перерождения и всё таки облегчения. Облегчение - это счастье. Счастье - это деньги. Много денег. Кучи денег. И вот, в потоке общей цели, в потоке оваций, стремления, в силе массы людей над массой проблем - деньги побеждают.
Телефон задымил. Затрещал. Имена и всплеск активной жестикуляции с комплиментами сыпались, как крупа в урну, как дождь из ведра, как цветы в руки. Фабрис завязывал и перевязывал свой язык во всевозможные вариации узлов, чтобы только не повторится в словах отчаянного признания, как бы он был им благодарен, если бы они вписались в их план по созданию инновационного кино, не только средствами, но и личным участием.
Хвала небесам! Вы нас спасли! Последний шанс! И вот! Вы! Как с неба свалились! Посланные Богом, не иначе! Да! Да! Прошу! Вам воздастся! Люди искусства, как же они хороши! Ох, заживём! Да не говорите...
К утру пол страны было в деле. Остальные люди съезжались, принимаясь импортировать все свои таланты не только во Францию, но и в новый фильм, по завету которого их мастер, Фабрис де Мовуазен, будет назван в производстве соавтором. Учитель и его ученик. Идеальный пример, который останется на обложках учебников или страницей на сайте. Это то, что станет нарицательным. То, что не забудется.
«Об этом я и говорю! Обманите всех! Обведите вокруг пальца. Пусть у всех ломаются их маленькие черепные коробочки в надежде понять хоть дюйм ваших шедевров!» - вспоминается в голове широчайшими фразами. А когда перед тобой не сгоревший дом с сараем, а шамборский замок: со съёмочной группой, разноплановыми актерами, богатыми заведующими людьми, наслаждающимися процессом, и рядом стоящим единомышленником, который, к тому же, является твоим единственным другом, - вся та жизнь уже не то, что прожита, она и не существовала. Она началась только сейчас, во второй половине века, в чудесном спасении души, в единственном непокоренном существовании, в одноразовой непостижимой цели.
Может поле с преданными рабами было не так далеко? Или сны нам врали? Вещие вещи. Деньги порхают из руки в руку так, будто в небе птицы. Никому не принадлежащие существа. Эксперимент вышедший из под контроля.
Любой бы сказал, что такие режиссеры ни к чему. Каждый может сидеть и ничего не делать, питаясь чужим трудом во благо ничейной идеи. Но кто бы тогда заметил так много совсем неприметных вещей, скрывающихся под бдительным роботизированным взоров homo sapiens? А если нужно было бы ждать ещё пятьдесят лет ради того, чтобы кто-то что-то обнаружил? Например, ту же особенность. Ту же неприметность. Работа искателей идеи кардинально отличается от людей, ищущих самоцветы и рубины, древние руны и потерянные города. Это совсем другое, по сравнению с археологическими раскопками и исследовательскими путешествиями. С какой стороны не посмотри, сходств не будет, кроме желания добиться цели. Выполнить сверхзадачу. Убить себя и вылезти из-под линьки с совершенно новой кожей.
Но на самом деле сидеть Бюффе пришлось совсем не долго. С одной стороны подбегали костюмеры, советовавшиеся с примеркой строгих костюмов и, полностью противоположных, невероятно ярких нарядов, будто украденных с бразильского карнавала. С другой стороны помощник режиссера, судорожно смотрящий в сценарий, перебирая каждое слово, которое ему не было понятно на сто процентов, а за ним, как переездной цирк, ходили два оператора с камерами-турелями и четверо гримёров, делавших всю работу на ходу.
Плюсом Бюффе, как начинающего фильмодела, было отличное знание сюжета, чем похвастаются далеко не все режиссёры. Он мог объяснить любую мелочь, даже если это была дурацкая прихоть, которую можно в любой удобный момент вырезать. В итоге по подсчётам, из-за этих мелочей, фильм мог выйти на два с половиной часа, что является не самым рекомендуемым хронометражем. Иначе добрая часть крупных монет полностью утилизирована, и фильм кое-как переваливает за два часа полноценного не разбавленного сюжета.
Оставшись поначалу советником, которого раздирали на части по всему Шамбору, он начал давать всем высокомерные замечания, обхаживать владения, словно хозяин замка, нотариус и священник в один момент; давал советы, шёл в прилежащей к замку территории королевских садов с шестнадцатью гектарами газонов и общей целостностью в невероятных пять тысяч, огороженных тридцатью двумя километрами заборов; потел, разговаривал, потел в помещениях, возвращался в сад, дышал, долго дышал и опять погружался в нудную, сложную, но по пустякам интересную стезю.
Рин и не замечал, как уехал из привычной обстановки за сто семьдесят восемь километров от Парижа. Не заметил, как оставил там Сесиль. Не заметил вообще ничего нового уже после трёх часов беспрерывной работы на самого себя. Ведь, что может быть лучше, чем делать что-то во благо своего дела и души? Что может быть лучше...
После произошло то воплощение, которого так ждал Фабрис, пропитавшись стилем работы Великого Творца. В момент, когда по расписанию у всех был перерыв, Рин вдруг внезапно подскочил и начал громко кричать, разрезая свою глотку рокерским тявканьем и высоким слюноотделением.
Никто не понял такой выходки, ведь каждый пришёл сюда по воле провокационного и революционного искусства. Ну и, конечно же, по воле души, которая, оказывается, выражает свою любовь категорически по-разному.
Туда! Сюда! Поставить! Поднять! Перенести! Снимай! Закончили! Дубль! Раз! Два! Три! Ну! Не спим! Не спим, я сказал!
Наслаждаясь процессом, параллельно Фабрис занимался утешением возмущенных клиентов, обещая, что такого больше не повторится и всё из-за одной единственной проблемы - время.
Время и деньги. С каждым днём их становится то больше, то меньше, но на самом деле, это игры разума, это обман и развод. Тот, которого не замечают даже такие люди, как Феликин и подобные ему аристократы. На самом деле, не трудно догадаться, что происходит лишь активный регресс, уходящий либо в пользу пузатого государства, либо глубоко в корни матери природе, которой от этого, говоря честно, абсолютно всё равно.
По прошествии первого съёмочного дня, оставившего двоякие впечатления, только Рин и Фабрис были полностью удовлетворены. Рин раскрылся и вкусил сладкий плод контроля и власти, а Фабрис, почти не принимая участия, зачастую наблюдал больше чем Бюффе, представляя в своих руках готовую и до цента оплаченную бюджетом картину, за которую они получат и деньги, и внимание, и репутацию. И тогда любые мечты не за горами. Любой щелчок с пожеланием, вместо тянущейся руки. Любая цель, вместо отчаянной мольбы. Осталось открыть эту замочную скважину ключом труда и удачи, - без последней, признайтесь, никуда.
На второй день удивился уже Рин, когда, как матрешка, для него раскрылся ещё один уровень съемки - крупный план. Без изъянов на лице, камере, объектах и прочем. Чистый крупный кадр. Обгрызанными ногтями уже можно было заколоть любого оператора, но когда Бюффе снова натыкался на тот самый тупик начальной точки, где при проектировки каждой сцены обозначил себя как главного героя, а камеры настраивал вне понимания того, что они будут направлены на него, а не наоборот во время самого процесса, - именно тогда он слёг с мини инсультом у одной из каменных стен Шамбора.
- Рин! Рин, мой дорогой! Месье Бюффе, очнитесь наконец!
Будто в ту же секунду падения, рядом очутился, словно смерть, де Мовуазен, сам с потным лбом и бледной кожей.
- Посмотрите на меня!
Он щёлкнул пальцами пару раз перед лицом забывшегося пьяницы, а потом, выяснив что такой нежный жест на него не подействует, ударил ладонью по щеке.
Глубокие воспоминания вернулись, напомнив о себе из будоражащего сна.
- Улыбнись!
- Чего?..
- Улыбайся!
Рин саркастично поднял занавес уголков рта и раздвинул карманы щёк, чтобы показать миру самую неискреннюю улыбку чёрного портала.
Но выражение Фабриса не сменилось, он стал ещё более серьёзным.
- У тебя инсульт.
Хоть и наигранная, но улыбка быстро сошла, поняв, что во время эмоции, половина лица так и не поднялась, оставшись льдом мамонтов.
- Я конечно хочу, чтобы мы всё успели в срок, но твоя смерть это всё нарушит. Так что отдыхай, но скоро ты должен вернуться. Мы все тебя ждём.
На какое-то время Фабрис перестал быть тем безостановочным оптимистом и пацифистом. Но каждого можно понять. Ты стоишь на пороге всего и ничего. Либо провал, либо фурор. А оказывается, страшнее сделать просто неплохо.
- Жертвенность, Бюффе. Вы понимаете. Поднимайтесь, я дам вам воды.
- Я хочу блевать.
- Все хотят, но надо доделать работу. Сегодня крупные и общие, а завтра диалоги. Диалоги сложнее, так что не надумывайте.
- Я не надумываю, Фабрис. Мне очень плохо.
- Плохо из-за чего? Неужели из-за солнца?
Рин замялся и остановился.
Фабрис взял его под руку и насильно вытащил.
- Рин, я не нянчусь. Этот этап мы уже прошли. Давай будем честными и откровенными - мы здесь ради тебя и твоего проекта, но других-то уважать тоже надо. Некоторые приехали для нас из других континентов! Поэтому не позорься. Ты Творец, а не умирающий тюлень! Ну!
Фабрис гнал его как лошадь до режиссерской палатки, где стояли упаковки с водой и бутербродами.
- Я не виноват, что ты сделал разговорчивого персонажа.
- Он не разговорчивый, просто это... необходимо. Меня сейчас вырвет.
- Погоди. Ещё две локации и всё. Перерыв.
- Я уже всё...
Он держал руку у рта, тяжело вдыхая и выдыхая.
- А может к перерыву ты, как вчера, откроешь второе дыхание. Кто тебе знает.
- ... Фабрис...
Струя утреннего супа ручьём освятила примятую ногами траву, белую кле;нку и открытую бутылку воды, окрасившуюся в оттенок бордового.
- Твою мать! Смотри куда брызжешь! Предупреждать надо!
Рину казалось, что теперь его мутит не от солнца и камер, а от злобного Фабриса, которому он наобещал очень многое, а ответил рвотным представлением.
- Я даже не хочу в этом участвовать. Приберись и выходи... Твою мать!
Лучше и не сказать. Дни сменялись ночью, когда Бюффе моргал; годы, прежде чем сделал хоть один шаг; века, до выхода в свет.
Спец заглянул в палатку, отодвинув одну из штор.
Бюффе медленно снимал грязную чёрную футболку, ища глазами строгий костюм, необходимый для всех сцен в замке.
Когда Рин, в лёгком шоковом состоянии, брёл из стороны в сторону, глаза Фабриса заприметили интересную отметину на его пузе. Она выделялась выпуклостью и светлостью, поскольку на ней не росли мрачные джунгли волос, а ультрафиолет не проникал в кожу. Фабрис догадался, что это не что иное, как шрам.
- Быстрее, Рин.
Не прибавляя скорости, Творец продолжил переодеваться.
- ... Пулевой шрам?
Рин повернулся, будто только сейчас заметил спеца, но ничего не ответил.
Когда траурный бант был задушен вокруг шеи Бюффе, его сразу же повёл Фабрис, отводя к недовольно настроенной делегации продюсеров и других страшных дядек, ждущих шутовского представления, прорекламированного их деньгами на потеху их унижающим ухмылкам.
Подходя, Фабрис подтолкнул Рина в спину, чтобы он уже наконец дополз до пункта назначения, а сам заново сострил милую мордашку, поворачиваясь к государственным представителям замка, координатору и, уже близко знакомому, Феликину Копе.
- Стресс, поймите и простите.
Один из представителей, выпячивая своё пузо, насмешливо уведомил:
- Да, конечно. Нам наоборот доставляет удовольствие наблюдать, как человек проходит все фазы, чтобы в конце добиться успеха. Хотя мне совсем непонятно ради какого.
- Ну, вы человек другого уровня, на голову выше и...
- На пару килограмм больше.
Вмешался второй представитель.
- Мы всё видим, дорогой Фабрис. Твой ученик старается, а мы поддерживаем его своим присутствием. Для кого-то наши центы - последняя возможность на этот чертов успех. Так почему бы не помочь, особенно когда его куратор уважаемый де Мовуазен. Или вернее сказать... Лашевр.
Последнее слово он особенно отличительно прошептал, нагнувшись чуть вперёд.
- Перестаньте дурачиться. Если хотите, можем поговорить и о вас, дорогие коррупционеры.
Все неловко посмеялись.
- Всё равно спасибо за возможность.
- Вам спасибо, что пригласили. Не каждый день такое увидишь. Шамбор, сады, актёры...
- Ваша заслуга.
Фабрис спешно покинул коалицию проплаченных людей, отходя в сторону площадки, высматривая орлиным взглядом свою потную блюющую добычу.
Взболтанный доходяга ещё приходил в себя, ненавидя этот замок, людей, отдельно Фабриса и отдельно себя.
К следующему дню, после первого же диалога, Рин урезал смелую половину второстепенных, которые были нужны лишь для раскрытия персонажей и всё той же прихоти. Но, несмотря на двойственность ощущений, ему нравилось, что его слова произносит кто-то другой, передавая их примерно в той же манере, которую он представлял и описывал. Его будоражило то, что он разговаривал с персонажем своей пьесы, будто так и должно было быть с самого начала. Половиной мозга он понимал, что это всего лишь актёры, но второй половиной старался искренне верить, из-за чего игра становилась реалистичнее. Все были заинтересованы, увлечены и неотделимы. Всё снова кое-как уравновесилось.
Когда срок аренды подошёл к концу, работа была выполнена почти полностью. Все прощались со съёмочной площадкой и с грустью расставания, и с радостью отпущения. Самая сложная часть была пройдена.
Рин навестил Сесиль, пригласив её поехать на следующее место съемки с ними. Фабрис помог собрать вещи, и они двинулись.
По плану следующих мест, у них образовался целый тур или путёвка по самым различным местам Франции: от городских новостроек, до лесных домиков; от религиозных храмов, до королевских замков. Зачем куда-то ехать, если и в родной стране столько всего неизведанного, а в родной голове столько всего не пройденного.
- Вы знаете как его назовёте?
- Младенца?
- Да, ваш фильм.
- Не знаю.
- Вам предложить название?
- Нет. Нет. Байопик... Байопик.
- Да. Байопик.
- Его зовут Байопик.
- Вы хотите назвать фильм жанром?
- Его зовут Байопик.
«Великий и ужасный "Творец" Рин Бюффе и озорной "Культурщик" Фабрис де Мовуазен представляют...»
«Фильм Байопик».