Часть 3.
Стрекоза, смотрящая на дом Кер. Глава 21.
Если бы я был стрекозой, то с легкостью бы смог описать семью Кер. Если бы я был стрекозой, то любую бы семью с лёгкостью описал. Они находятся в одном и том же месте. Спят на одинаковых кроватях, едят за одинаковыми столами, готовят одно и то же, и сны им приходят об одних и тех же вещах: рыба, курица, палена, опилки, иногда болото, иногда стрекозы, иногда семья. Им снится то, что их окружает, а потому они скучны. Если бы их фантазия разыгралась, то и дом не был бы обычным деревом, стоящим на сваях, воткнутых в зеленую пленку болотистого залива. Камыши и стрекозы могли бы разговаривать, обсуждая людей и их семьи. Люди перестали бы быть заражены болезнью Алькрахгантац и всё было бы счастливо на нужное сонное мгновение закрытых и успокоенных век.
Ты видишь меня? Ты видишь далекий взор моего жужжащего тела? Видишь дальше повседневности? И я не вижу. Может потому, что ты ещё совсем маленький мальчик, окутанный стойким запахом гнилой рыбы и куриного мяса, а не материнскими больными руками, которые могут разве что указать на предмет желания и молча отдать приказ. Не из-за холодности. Из-за усталости. Я бы с тобой поговорил, если бы ты меня понимал, но ты не понимаешь. Не в силу возраста, а в силу языков. Но я вижу как тебе больно и без знания слов. Я вижу смысл твоей растерянности и подавленности. Я вижу, как ты частично принял возможность своей скорой кончины, хоть и чувствуешь слабость из-за отсутствия еды, а не из-за болезни. Ты ходишь по сырым мостикам решетчатого дерева и его коротких ответвлений. Ты не можешь зайти дальше тех камышей, кустов или той тропинки, разделенной сплошной полосой леса. Всем принято умирать на том же месте, на котором и родился, и традицию нарушать нежелательно.
Сегодня ты особенно тускл. Я хотел было только подбодрить, пролетев у тебя перед носом, но ты даже меня не заметил. Когда ты грустишь, то и я грущу. Когда ты заливаешься смехом, увидев смешной выпученный глаз форели, то и я смеюсь. Жаль, что ты не слышишь, ведь когда смеются двое, то и ситуация в два раза смешнее.
Сегодня у тебя умерла младшая сестра. Ты вкопан в землю своим сердцем, ощущая только червей и зимний озноб. Я тебя понимаю. Мои сестры-стрекозы умирают по пять раз на день. Но я не успеваю по ним соскучиться. Я не успеваю вместе с ними поплакать, не успеваю посмеяться над смешной мертвой мухой. А с тобой могу, и это отличает тебя от стрекоз.
Когда тебе очень грустно, или когда кто-то умирает, ты идешь в свой маленький сад, состоящий из одного единственного старого дуба. Но благодаря его грациозности и размеру, под ним можно легко спрятаться, как в высокой палатке из листьев. Зелёный цвет здесь приятнее и мягче. Он не похож ни на рвоту, ни на болото, он именно что лиственный. На ствол можно надежно облокотиться, не боясь муравьёв и паучков, сползающих и поднимающихся по лестнице из коры. Здесь можно забыть про смерть, или подумать о ней в одиночку, потому что часто ей приписывают чужие качества.
Вот если бы я могла заглядывать глубже твоих эмоций... Я бы могла слышать твои мысли и понимать тебе ещё лучше. Но для этого они и глухие, для этого и нужен сад из одного дерева.
Мон Кер! Приём! Пароль «Ковбойский сапог»! Твой отец тебя ищет! Выходи, выходи! Иди через лес, но не заблудись!
Мальчик пропал из виду, ломая шагами ветки, погружаясь в сторону тёмного, дикого леса. Я, как стрекоза прожившая с ним все десять лет, могу сказать, что он не вернётся домой ещё пару часов. Маленький путешественник отправился в направлении скалистого оврага, уходящего каменными стенами глубоко под воду, прежде чем подняться над уровнем моря на несколько десятков метров. Это его второе любимое место. Сюда он приходит, когда вместо грусти и слабости в нём просыпаются первобытные желания отречься от человеческого рода, в частности своей семьи, и примкнуть к девственной природе инстинктов и агрессии.
Ещё больше он желает скинуться с этого обрыва, когда придёт время умирать. Он не хочет идти по примеру его матери и умершей сестры. Как только он почувствует первые признаки Алькрахгантаца, то сразу же сброситься со скалы, с разбегу, без сомнений. Это не выходка и не страх. Это самое настоящее пари со смертью. В конце концов, кто его будет хоронить, если в живых останется только он сам. Не стрекоза же, отнюдь?
Я исполняю роль его лучшего друга, а не личного врача или переговорщика с рупором. Он берёт меня за крылышко и ведёт вверх и вверх по склону, напевая колыбельную песенку или просто смеясь от счастья. И когда дорога кончается, а деревья, чуть не падая, останавливаются - в головы к нам приходит осознание своей беспомощности, словно скоростью удара молнии или разбившегося о бордюр болида.
Вода тоже заражена.
Земля и воздух.
Ветер разносящий его.
Небо - купол, уже давным-давно болезненное.
А мои крылья примяты не пальцами, а старостью засохшей боли ожидания.
Меня знают, только как стрекозу, смотрящую на дом Кер, но я тоже стал кем-то б;льшим, после того, как меня оживил здешний мальчик.
И поэтому я не умру, пока не умрёт он. Не засмеюсь, пока не будет смеяться он.
Деревья, любящие разгонять сплетни. Глава 22.
Сегодня я видело мальчика. Да-да, маленького мальчика, пробегавшего сквозь меня, моих трёх братьев и кузина дерева.
Врешь, во сколько это было-то?
Я предположу, что это было утром.
Это как так «предположу»? Ты не видишь солнце? В отличии от нас ты стоишь ближе всего к людям и отличному виду залива.
Ну, не знаю я! Чего пристали? Этого мальчика мы уже видели, ещё неделю назад здесь пробегал с огорченным видом улитки.
И куда же он бежал?
К деревьям сверху, тех что у обрыва.
Обрыва? Людям же нельзя так далеко уходить за пределы второй линии деревьев.
Они не знают, что мы для удобства стоим в шеренгах, может мальчик потерялся.
Раз он не первый раз убегает, значит и потеряться он не мог, к тому же ты сказало, что он целеустремленно бежал к верхним деревьям, тех что видно с любого ракурса. Красотки... я им завидую.
Эй! Старухи! Чего раскудахтались? Есть что рассказать?
Да вон, деревце одно говорит, видело мальчика бегущего на склон.
А! Так знаю я этого мальчишку!
Знаешь?
Знаю. И сам лично знаком с его другом деревом.
Какому это дереву так повезло?
Помнишь старый дуб, чуть дальше и правее от нас? То, что одиноко закрылось листопадом своих зелёных блестящих ручьёв.
То, что отшельник?
Да, оно.
А как ты с ним знаком? Это же двести деревьев по пути?
Да, и если только по пути, а не на всей линии деревьев. На самом деле всё просто. Один из моих братьев дружит с соседней семьёй, а у них живой дед, ещё не спиленный. Полюбившийся людям, как видишь.
Повезло их деду.
Да, не говори.
Ну, так и что говорит это дерево?
... Оно видимо сумасшедшее. Говорит, мол мальчишка ему свои мысли прикосновением передаёт.
Вздор! Смешно! Это как же так? Мысли, ещё и касанием?
Я так же ответил.
А оно что?
Оно ничего. Посмеялось и развернулось.
Не говори чепухи. Что-то же оно должно было сказать!
Оно просто подтвердило свои слова: в объятиях всё понятно и без слов.
Так он может и не слышал его мысли?
Может и так.
Вздор! Смешно! Дед совсем головой поехал! Почему же тогда малец бежал? Испугался неужели?
Запутанным вихрем, махом лёгкой ноги, совершался опрометчивый побег, секундой исчезая телом за деревьями-прутьями и секундой появляясь, освещенный лунным светом, холодом небесного фонарика.
... мальчишка... Мальчишка!.. МАЛЬЧИШКА!
Раздавалось сообщением из твердых уст немых деревьев, любящих разгонять сплетни. Разглашался каждый шаг по мягкой пучине мха, острой осаде кустов и маленьких ёлочек, ждущих своего зимнего часа, но пока ещё спрятанных среди прочих зеленоватых оттенков дикой жизни. Ауры, где нет места никаким пробегающим мальчикам, не тем мальчикам, что бояться её или пугаются её обитателей.
Постой! Стой же, стой!
Куда ты? Там опасно!
Прикоснись к нам! Почувствуй наши слова! Увидь и наши мысли тоже!
Как бы прискорбно не было, но мальчик не знал своего дара. Не знал он и других деревьев, кроме своего почтенного древнего старца, услужливо выполняющего роль своего лучшего друга, хотя бы на то короткое время, пока мальчик ещё жив и способен думать, воображать и впечатляться.
Исповедуйся мне...
Сказало стройное и молодое дерево, в которое уткнулся своим телом маленький человек, стоящий на сырых коленях от утренней росы.
Он бежал так долго. Так долго и так сильно, что не было больше сил. Теперь любое дерево его друг. Любому он готов довериться, только бы лишь его выслушали. Только бы своим внутренним монологом он себя усыпил, как вместо сказки на ночь. И снова в него вернулись бы силы, пропитанные сладкой ложью, и может быть на день он бы был спокоен.
Когда он обнимал старое дерево, руки его заканчивались на середине, не находя друг-друга, остановившись на пол пути, но обволакивая всё тело древесною корою.
Когда он обнимал молодое дерево, маленькие пальчики непривычно быстро дотронулись друг до друга. Теперь не его обволакивало дерево, а наоборот. Он почувствовал странное чувство грусти, отпуская что-то одно, но принимая что-то новое. Но это не было привязано к самому дереву. Это было появившееся чувство и понимание заботы о других, но отсутствие защиты о себе. Кажется, в людском обиходе это называют «взрослением», но так не хочется этому верить и давать чему-то незримому название, как давать название лесу, в котором ты не предназначен жить.
Услышав мольбы о прощении, услышав страх раскаяния, просьбу о помощи, угнетающую с каждой секундой, а после затишье, долгая-долгая пауза, где в бурлящем кипятке жизни проворачивались самые памятные моменты существования. И в них угадывался признак всего самого настоящего. То самое качество, в котором запечатана вся теплота детства, родителей и собственной любви к тому, что ты ещё можешь это испытывать.
Когда тайна детского разума и сердца была широко открыта, дерево заплакало липкой и густой смолой, выходящей из недр древесных корней.
А мальчик не плакал. Он встал, отряхнулся, поблагодарил дерево прикосновением и ушёл, оставив природу сопереживать человеку.
Верховенство неба, растянутого над людьми. Глава 23.
Не выписанный мальчик из вымышленных рассказов буйной фантазии взрослых детей, уже вышагивает не по сырой земле, а по сухому асфальту постиндустриального мегаполиса. Нынче ветви превратились в серые дороги, просунутые в узелок самих себя же, обгоняющих и срезающих путей, воткнутых в самообожание серости постера, воображающего близкий конец дороги, который никогда не настанет.
Люди теперь всё реже вне чего-то. Кто-то закрылся в кабине инопланетного транспортного устройства; где-то в одном из зданий, создающих дырки в облаках, сидят свыше одного миллиарда однотипных человек, приуроченных к асфальтированной однотипности одежды и существования. В обществе, где отсутствуют революционные мыслители, где отсутствуют взгляды, противоречащие закону о ведении страны - не будет никаких изменений, даже тех, что создают прогрессивный настрой.
И там на это всё смотрю я. На всё понемногу. Насколько хватает увидеть мне жизнь, осколками моего цвета и тела.
Я любило выражать свои настроения, видя как что-то разрушается или создаётся, но потом, через время, поняло, что никому это давным-давно не нужно.
Кто будет радоваться моим слезам? Плакать моим тёмным спокойствием? Смеяться моей ясностью духа? Дышать моей душой?
Когда дыхание, зрение, слух и вкус стали авторизованы, - тогда и прекратилась жизнь.
Но мир сдался слишком рано, увидев мальчика, запоздало выходящего на улицы запутанного небосвода выстроенных тротуаров, стен и ворот, превышающих человеческий рост в миллионы раз.
Мальчик крохотной точкой двигался в направлении своих глаз, ища хотя бы одно дерево или стрекозу, но натыкаясь лишь на километровые таблички текста, указателей, разворачивающихся изломанным телом и выделенных названий главных улиц, которые вели по дуге дорожных знаков, снова указателей, пирамидальных сводов блеклых пустынь и магазинов пластиковых цветов.
Увидев неприметную, сливающуюся со стеной лестницу, проявляющуюся своей тонкой игрой с тенью, мальчик устремился вверх, как делал, когда начинал бояться, а в организме образовывалось чувство необъяснимой агрессии, желающее напакостить или быть осужденным, избежав приговора.
Не рассчитав свои силы, он выдохся не пройдя и трети пути, повиснув на вытянутых руках.
Я наблюдало за ним слишком долго, чтобы в конце концов ничего не сделать. И моё скромное верховенство - верховенство неба, растянутого над всеми людьми - не может простить себе такого бездействия.
Поэтому очень скоро, на голову мальчику погрузилось странное испарение, через которое он смутно видел тот же ландшафт, выгравированный из одних и тех же цветов серости и блеклости. Когда испарение прошло сквозь всё его тело, дойдя до ног, оно вдруг стало ощущаемым. Усталость и напряжение прошли за мгновение, а ступеньки плоской пожарной лестницы поднимались без участия рук и ног.
Мальчик стоял на парящем облаке, парадоксально отделившемся от своей стаи, решившему помочь тому, кто находится в беде. Они поднимались всё быстрее и быстрее. Этажи пролетали со скоростью света, или проще сказать ;блака, несущегося в урагане подхватываемого ветра свыше ста километров в час. Окна блестели моим чувством торжества и ясностью в уверенности любого поступка, несмотря на то, что спасение одного мальчика может предотвратить жизни сотен безликих взрослых.
Прорвавшись из засады тупиковых острых стен и углов, знаков и дорог, машин и светофоров. Обогнув звуковой баланс, пробившись за пленку болотистой городской суеты, облако и мальчик очутились поверх всего. Высокие блоки раньше, кажущиеся квадратами теперь, покрывали всю поверхность Земли, увеличиваясь корпусами, дворами, районами, улицами, городами, системой многоуровневых трасс и бесконечных белых горизонтов, отражающихся человеческой слякотью.
Как было принято, мальчик обнял облако, передав ему мысленное «спасибо», слез и направился по крышам домов, перепрыгивая их, как любую мелкую трудность на пути к чему-то большему чем он сам.
И снова он вышел победителем ситуации, оставив человечество униженным, а природу покоренной.
Терапия вселенского пессимизма. Глава 24.
На табличке, грубо прибитой к стене и сверкающей полированным металлом, держалась острая чёрная надпись, выведенная программной каллиграфией:
«Врач-психотерапевт Этьенн-Могир Панис».
На настроение наслали порчу. Мону казалось, что он отправляется на терапию вселенского пессимизма. Холодная служба проходящих по коридорам женщин медиков и худеньких иностранных уборщиц, слитая воедино бледными обоями, вытягивающимися от и до одного зацикленного этажа, создавала не самую уютную атмосферу, хотя Мон и не был уверен, как должно выглядеть рабочее место и здание врачей, изучающих разум и принципы мышления человека. Видимо они не додумались, что приходящие сюда люди не смогут выдержать мертвенную красоту бледных стен и ядерного синего света. Ему вообще казалось, что все здесь поголовно поехавшие, начиная от нижнего персонала рабочих, до выше стоящих персон, расположенных на высоких должностях директора, давшего им выручку, сполна заплатив и за горку налитого презента, оставшись в общей договоренности личного неразглашения.
Но кто их всех знает, возможно им наоборот не доплачивают. Главный вопрос - повлияет ли это на качество работы? Но иногда, чтобы быть тем или иным лечащим врачом, нужно просто иметь жизненный опыт, который сократится, как только должность превысит норму.
Удивительно, но у Этьенна Мон оставался последним пациентом на сегодня, - за ним не было ни одного человека, а только что зашедший, был, видимо, предпоследним. Конечно уже вечерело. Закрывались некоторые железные двери с номерами на бумажке, вложенные в пластиковую прозрачную вкладку. Некоторые оставались рабочими только по причине бесконечного множества медицинских карт, которые нужно было разобрать и вписать каждого индивида в график своей недели, где и так чистые поля оставались на два последних выходных дня.
Внезапно открывшаяся дверь психотерапевтического кабинета заставила Мона, испугавшись, резко повернуть голову в её сторону, что дало в его шее какой-то неприятный резкий отклик.
Оттуда выходил предпоследний пациент на котором расплывалась перевёрнутая улыбка детской грусти, заставлявшая его голову свисать с плеч, а руки неуверенно держать за жалкую квадратную бумажку с - как предположил Мон - датой следующей встречи или выписанными лекарствами от шока.
- Войдите.
Пригласил его Этьенн серьезным голосом, несмотря на то, что на лице просматривалась какая-то подозрительная насмешка, то ли от прошлой встречи, то ли от ожидания предстоящей.
- Вы последний?
- Последний.
- Отлично. Можете сесть, если вам так будет удобнее вести диалог.
Мон сел.
Панис заранее плюхнулся в своё эстетичное кресло, выделяющееся на фоне остального бирюзового оттенка недоверия и дрожи своим коричневатым блеском, скорее всего, искусственной кожи.
Сам по себе он был худого телосложения, пугающе высоким, доростающим почти до двух метров на глаз. На лице как под стать подходила острая бородка утиного хвоста с немного не аккуратными темными бровями, но сверкающей от бальзама прической с зачесом назад. В общей картине это был обычный врач, старающийся навязать доверие своим интеллектуальным и сексуальным видом задумчивого трудоголика. Но в деталях, всё оказывалось куда печальнее приглушенного взгляда. На еге песочном свитере, надетом на белую рубашку, проявлялся пивной бугорок и развод жира или соуса, капнущего в зверином поедании своего обеденного перерыва. Синяки он и не собирался убирать, это тоже придавало ему профессиональности.
- Рассказывайте как ваши дела... месье... месье Мон...
- Мон Кер.
- Вы последний в очереди, но первый на визите. Приятно видеть новые лица. Меня кто-то вам посоветовал?
- ... Ну, не сказать чтобы именно вас. Скорее больницу. Мне нужна была помощь.
- Слушаю.
Мон вдруг задумался, с чего бы ему начать. Он не готовился к разговору и ни разу даже не задумался провернуть его в голове.
- Вы знаете болезнь Алькрахгантац?
- Ну, слышал. Распространена в южно-восточных странах. Обычно в малонаселенных пунктах и сообществах. А что? Что-то конкретное вас интересует?
- Я точно не знаю, заражён ли я ей, это первопричина терапии.
- А есть ещё?
- Они связаны с болезнью. Нельзя ли как-то проверить и удостовериться в том, что я не болею Алькрахгантацем?
- Я слышал, что достаточно трех вопросов: кто ты; зачем ты; почему ты.
- Не думаю, что это лечит.
- А что вы тогда хотите от меня?
- Это же психологическое заболевание... да?
- Отчасти. Но оно переходит в патологию. Причём серьёзную.
- Да, знаю. Смертельную. Моя мать и сестра умерли от неё. Мне пришлось экстренно переехать в город. Теперь я не уверен, что смогу дожить до следующей недели или даже дня.
- Я сожалею, Бог смилуется над ними. Но если мне не изменяет память, то заболевая этим, вы уверены в том, что вы им болеете, только если вы не помешанный на болезнях сумасшедший. Но вы в растерянности.
- Я в растерянности, потому что это адекватно - бояться умереть. Так что, нет никаких способов?
- Вы, конечно, правильно обратились, но я не думаю, что для меня это именно та специальность. Хотя...
Он рассеяно взглянул в никуда.
- Кто вы?
- Три глупых вопроса?
- Начнём хотя бы с этого.
- Биологически - животное. Социально - человек. Духовно - личность.
- Спасибо за школьный курс, но давайте серьёзнее.
- Какой вопрос, такой и ответ. Я Мон Кер.
- Хорошо.
- Зачем я?
- Да.
- Затем, чтобы быть тем, кто я есть.
- Зачем?
- Дальше идёт «почему».
- Я знаю. Ответьте, зачем вам быть тем, кем вы являетесь?
- ... Не знаю.
- Первое, что приходит на ум.
- Быть честным с самим собой. Наслаждаться.
- Наслаждаться честностью?
- Нет, в целом.
- И как это связано, кроме того, что вы честны на едине с собой? Что вам помогает наслаждаться жизнью?
- А что вам?
- Я задаю вопросы - вы отвечаете. Но если вам будет угодно, меня держит в живых уважение общественности.
- Значит нас держит наша роль.
- Отчасти. Всё верно. Так какова роль по вашему мнению?
В груди капканом заболели ребра, а сердце пронзили штыком мушкета. Боль можно было отличить, как минимум по тому признаку, что она не относилась к психической.
- Мне больно.
- Где?
- В груди.
- Сердце?
- Вроде того.
Рот у Паниса стал прямым и таким же бледным, как у здешних медицинских обоев, будто блокируя все мешающие эмоции, оставаясь испуганно безразличным.
Мон пробудил его непонятный ступор.
- Вы подозреваете...?
- Шанс есть.
- И что мне делать?
- Хороший вопрос.
Этьенн откинулся на спинку кресла, заскрипев пару секунд своим весом раздумий.
- Кем были ваши родители?
- Бедняки на юге Франции. Сложно сказать кем они были. Где-то рыбачили, где-то строили, занимались сбытом хлама и мебели.
- Давно ваши мать и сестра покинули свет?
- Давно. Но я не знаю сколько мне лет, поэтому и года не скажу.
- А отец?
- Умер от припадка. Апноэ.
- Не повезло.
- Какие сделали выводы?
- ... Может ты и прав.
- Так и я могу сказать. Предлагайте.
- Но я всё ещё не уверен. Ответьте прежде на вопрос.
Мону вновь стало больно, а волнение приподняло тело, как если бы его спросили ту тему, которую он не выучил.
- ... Какой вопрос?
- Давайте не будем тратить наше время. Вы заплатили деньгами, я своим знанием. Вам всё равно придётся ответить на этот вопрос, рано или поздно; если не передо мной, то перед хирургом; если не перед хирургом, то перед собой. Пройдут годы, и вам станет отвечать на него сложнее. Не бойтесь ответственности за него. Не бойтесь менять своё мнение, даже если прошло меньше минуты. На него ответить не проще, даже если вы не больны.
Минута молчания была посвящена не раздумью, а попытке найти какое-либо слово, чтобы описать, что он чувствует. Из-за этого стало ещё больнее.
- ... Можете начинать.
- Вы ставите меня в неловкое положение.
- Я виноват в том, что вы не знаете свою функцию?
- Функцию? Разве мы говорили не про роль?
- Роль, функция, цель, устав - какая, извините меня, разница?
- Вы даже не представляете какая. Моя функция - размножаться. Моя цель - счастье. Мой устав - Библия. Моя роль - ... просто быть.
- Ну, как же вы все не поймёте. Плодиться каждый, но не каждый рождает. Счастье мимолётно, когда вы его ждёте. Библия хороший сборник, но не адвокат.
Он сделал паузу.
- Ваша роль - значит выполнять какую-то функцию, но не делайте их поверхностными.
- С каких пор кризисы стали заболеваниями?
- С тех самых, когда человек стал в себе сомневаться.
- А что раньше не сомневались?
- Сомневались и часто, но они же не переставали играть свою роль. А вы перестаете. Поэтому болезнь прогрессирует. Поэтому человек разрушается. Буквально, если вы не поняли.
- Я всё уже понял. Бесцельный человек и бесцельно живёт.
- А безвкусный - безвкусно. Ваши предположения?
Собственное оружия проткнуло ещё раз, но теперь не дав словам пройти через горло, забаррикадировав поток лезвием.
- Мне страшно потерять время впустую, мне страшно прожить жизнь ужасно.
- Простите, это не роль, а личностная проблема. Я бы даже сказал общественная.
- Не губите её словами. Не называйте её. Моя роль - избавиться от того, что у меня нет роли.
- Вы запутаете сами себя и уже запутали меня. Какой не была бы ваша первоначальная цель, вы должны придумать, чем залатать дыру. Иначе вы сами станете отверстием. То есть, ничем.
- Почему вы отрицаете такой факт?
- Потому что не бывает таких ролей. Хоть в одном спектакле вы видели человека, ищущего какой характер ему выбрать во время действия? Это ни дорогой костюм, ни дорогое меню, всё чем вы владеете - бесценно и истинно, в хорошем и плохом смыслах, и по такой же логике, его нельзя примерять из-за того, что его нет. Его примеряют, потому что тогда появляется смысл.
И так мы плавно перешли к более обобщённому вопросу, составляющему девяносто процентов основ философии и то, ради чего сделана медицина. Но как много мы бы не перебирали фактов, теорий, причин и их следствий, всё это будет счётом каждого камушка лежащего на планете - собьемся на первом десятке, а потом поймем, что в этом не было смысла.
- ... Не помню кто сказал, но была такая цитата: сначала люди просто жили, потом у них появилось больше времени, чтобы понять для чего они существуют, сделали комитеты философов, психологов, врачей всевозможных; ломали голову столетиями, даже тогда, когда времени у них совсем не оставалось, а в итоге поняли, что нужно просто жить. Это понимаешь после войны, после того, как умер кто-то из твоих близких, когда опухоль оказывается доброкачественной или когда тебе признаются в любви или просто ценят. Когда мы ищем что-то сложное, обычно это оказывается тем самым ответом, который ты побоялся сказать. Давайте подведём итоги. Ваша роль, месье Мон, заключается в том, чтобы просто жить. Наслаждаться, если вам угодно. А если вы так яростно требуете от меня чего-то определенного, то спросите у себя, чем вы готовы заняться, чтобы ваша жизнь обрела настоящий смысл. Но сначала сходите к врачу. Я вас пропишу к моему другу. Его зовут Оскар Дарсонваль. Отличный терапевт. Был фельдшером в своё время; когда переехал в город, дошёл до участкового главврача, а им всегда доверяют. И я тоже.
Быстро оторвав бумажку с заранее прописанными препаратами, он сделал два рывка ручкой по столу и протянул обрезок.
- То, что там написано вам лучше пропивать только если вы не сразу найдете своё место. Дайте организму освоиться. Он сам поборется за жизнь и скажет вам спасибо. Ну, а врач обязательный. Вдруг, вы уже поранили свои системы органов или, хуже того, мозг.
Оперативно избавившись от последнего пациента, он проводил его за дверь с двоякой фразой, которую так любят врачи: «надеюсь мы с вами больше не увидимся» и, улыбнувшись, посмеялся.
Донор смысла, делающий его бессмысленным. Глава 25.
Кер дал себе пол часа, чтобы обдумать визит убедительнее. По законам страны в которую он бежал, воспрещается распространятся на тему своего рода, особенно если ты не богатый, неизвестный и не уважаемый человек. Конечно, делалось исключение, если причина твоего разглагольства, это подобная Мону болезнь или судебное заседание, или визит к нотариусу, чтобы избежать ненужных проблем. Но главной причины Мон не знал. И той, которая делает штрафы за правду, и той, которую он должен будет рассказать Оскару Дарсонвалю.
Светло. Как никогда жарко. Печёт даже в тени городского парка, усаженного зелёным пластиком из под бутылок. Как бы его ноги не устали, он не мог просто сидеть. Они сами вели его к зданию городской больницы, воцаряющегося серым булыжником, грубо обрезанного со всех сторон. Двери камня открывались и закрывались с такой частотой, словно их принужденно насиловали те люди в смокингах, что навещали внутренность.
Мону показалось это место слишком дорогим и серьёзным, чтобы его посещал такой как он. Кер разглядывал каждого человека, если успевал повернуться за его лицом, но они так сильно спешили куда-то, что будто прячась, убегали от настырных глаз. А может быть они заметили ту самую бедность? Не сложно было догадаться - Мон только притворяется своим.
Кое-как протиснувшись в разбухший от людей проход, он попал в юридическую контору. Повсюду бегали те же люди в смокингах, придерживая свои шляпы и сжимая в руках чемоданы. Они бегали вверх-вниз по лестницам, то пропадающим из виду за стеной, то вновь появляющихся, а то уходящих куда-то в глубь каменных основ, полов и потолков. Тут было ещё темнее, и серость нагоняла напряженность. Керосиновые лампы в парах были твёрдо прикреплены к углам главного зала, одиноко выстроившись по всему периметру.
Пока Мон осматривался, его пару раз чуть не сбили, а один господин что-то сердито сказал, зажимая свой рот приученной этикой, как прищепкой.
Стойка регистрации находилась у левой стены. Окошко, вроде щели или зазора в дереве, было пробито для контроля и управления всеми справками и отчётами, которые ещё не отправили на склад. Стойку он увидел не сразу не потому, что она никак не отличалась от оттенка всего остального, а потому, как там столпился раздражённый народ, которого вскоре усмирили и поставили в цивилизованную колонку из очереди. Мон в неё вступил, снова стараясь быть своим, и был удивлён скоростью работы - через десять минут вся гамма людей была утилизирована по своим кабинетам, лестницам и выходам. За Моном уже появилась небольшая очередь, поэтому он решил так же быстро определиться с направлением, которое ему выдал психотерапевт.
В желтом свете керосина сидела молодая женщина с сонными морщинами, тёмными волосами, наспех завязанными в хвост, и руками трудоголика, покрытыми венами, бледными и тонкими.
- Фамилия.
Голос сразу прорезался в ушах. Он надавливал своей овечьей упертостью.
- Кер.
- Причина посещения.
- По направлению от доктора Этьенна Паниса.
Он положил на холодную булыжную стойку бумажку с размазанным почерком.
Женщина, не отрываясь от своей журнальной книжки, выпустила свою сверхскоростную руку на стойку, словно лягушачий язык, выхватив смятое направление, как если бы это была надоедливая муха.
Она за секунду прочла его, но ещё на пару остановилась, чтобы обдумать написанное.
- К доктору Дарсонвалю?
- К нему, да.
Она опять пошерудила в журнале, что-то активно записывая, опять взглянула на него строгими и надоедливыми глазами, вернула направление и проговорила этаж с кабинетом, произнося речевую скороговорку.
Конечно же, Мону пришлось подниматься на самый верхний уровень. Лифт был сломан, и даже не удивительно почему. Кер думал про себя о том, что эти люди очень похожи на килек в консервах, готовых уместиться где угодно, главное чтобы их пунктуальность - не опоздать придя на сорок минут раньше - была оправдана.
Взобравшись на самый верх, он вдруг резко забыл номер кабинета из-за неуловимой скорости произношения. Здешние люди совсем другие. Они говорят по другому, выражают себя иначе и делают совсем не те вещи, о которых размышляют дети, когда ещё верят в простоту бытия.
Пытаясь остановить хоть одного человека, на него наслали ещё парочку проклятий, желая всего хорошего в аду. Вмешательство на дороге было реакцией встречной машины. Оставалось добавить звуки сигнала и приукрасить порядочный жаргон классицизма нецензурной бранью.
Но слишком быстро отчаиваться не пришлось. На одной из табличек, уже из позолоченного металла, были выведены следующие слова:
«Участковый главврач Оскар Дарсонваль»
А снизу:
«Секретарь Э. Идо»
Даже если Дарсонваля не будет в своём кабинете, Мон сможет спокойно спросить об этом секретаря.
Только он было хотел опустить дверную ручку, как за спиной кто-то громко прочистил горло:
- Извините, молодой человек. Очередь.
Мон и не заметил сидящих на скамье напротив двери смокингов, которые недовольно показывали своё неуважение, приказывая ждать, как и ждут они. Он слегка раздражённо сел и принялся разглядывать всё то же самое, но с ракурса пониже.
Люди возникали восклицательными знаками, выгнувшись в осанке и направляясь к предложению, а испаряясь, превращались в законченную точку.
Ждать пришлось больше половины часа. Каждому пациенту уделялось по меньшей мере от пятнадцати до двадцати минут. Возродились в душе страх неизвестности и общественной тревоги.
Мон выжидал в засаде, пока вокруг бегали солдаты французской армии. Из одного окопа в другой. Из одной землянки в другую. Пока наконец не пришла его очередь.
Старая древесная дверь, окружённая булыжником, легко поддалась. Мон не привык стучать, поэтому зайдя, он застал врасплох сидящего вдалеке напротив старика с не самым добрым лицом.
Тот возмущенно на него посмотрел, но вскоре быстро вернул себе подходящую маску беспричинной серьезности.
- ... Ну. Проходите. Садитесь.
Мону пришлось ещё пол минуты ходьбы, прежде чем он достиг цели в виде стула с твердой подушечкой.
- Здравствуйте. Вы Оскар Дарсонваль?
- Да.
- Я по направлению. Мне вас порекомендовал врач психотерапевт. Он сказал, что вы дружите. Или дружили.
Старческое лицо проявило щепотку удивления, хотя глаза, как и у всех в этом городе, выражали такое же тупиковое презрение.
- Кто?
- Этьенн-Могир Панис.
Дарсонваль минутку подумал и лампочка в голове начала моргать.
- Да, припоминаю этого человека. Он засранец.
- Почему же?
- Да потому что он хотел себе выкрасть место здесь, но я ему не дал. И меня не волнует, что он мой ученик. Даже если бы он был моим сыном, я бы его не подпустил к операционному столу. Ему нельзя доверять. Странно, что он вообще вас направил ко мне. Но прошу.
- Тут всё написано.
Замызганный листочек появился на лакированном темном столе. Дарсонваль без интереса провёл его пальцем ближе к себе и, не двигая головы, прочёл ниже написанное. И даже когда прочитал угрожающее длинное заболевание - и бровью не повёл.
- Алькрахгантац. Так. Антидепрессанты и... Вот гаденыш.
- Я?
- Этьенн. Оставил мне зашифрованное послание.
- Но там же только лекарства. Золофт, земрит, торазин...
- «Земрит» - это не лекарство, а чешское слово «сдохни».
- Сильно вы ему подпортили жизнь, видимо.
Оскар непонятливо посмотрел на клиента.
- А как вы хотите? Я стану бессильным, если каждый раз буду жалеть людей. Их пожалеет за меня кто-нибудь ещё. И так, у вас Алькрахгантац. Это самое главное. Остальное вам не понадобится.
Он куда-то испарил замученное направление, исчезнувшее под столом.
- Но антидепрессанты...
- Антидепрессанты - самое мерзкое, что придумано человеком от бессилия. Они не помогают, потому что вам должен помочь ваш организм.
- Этьенн сказал так же, но просил оставить, если я не справлюсь.
- Люди не справляются, начиная это пропивать. Вам нужно перетерпеть. Единственное правильное решение.
Мон сглотнул. Оскар продолжил.
- К счастью, болезнь прогрессирует достаточно медленно, для того чтобы мы смогли её установить, проанализировать и понять на каком она этапе за один сеанс. У вас есть деньги?
Вопрос показался Мону совсем некорректным.
- ... Немного.
- Я заметил. Поэтому, увы, но я не смогу провести осмотр.
- Но!..
- Подождите.
Он сложил в стопку документы, уравняв их толчками, потом умиротворенно отделил стопку справок и достал из под бездонного стола шкатулку. Элегантно раскрыв крышку, держа её пальцами за тонкие боковые вырезы, он обнажил её внутренность, вывалив на стол пару желтых резиновых перчаток. После убрал сказочную вырезную шкатулку и профессионально натянул две резины на старческие руки.
- Вы не зададите вопроса?
Мон промолчал.
- ... Иногда лучшее решение противоречит правилам. И логике. Но не этике в целом.
Стул громко выдвинулся из под вставшего Дарсонваля. Он обошёл рабочее место и встал перед Моном.
- Мон Кер. Моё сердце. Встань, пожалуйста.
Мон встал.
- Надень их.
Он протянул копию своей пары перчаток.
Мон надел их.
- ... Примите мои соболезнования.
Высокий скелет облепил дешёвое тельце Мона. Он обвил его братски, по родному, одной рукой прильнув к затылку, словно отец утешал ребёнка. Музыка разыгралась трагедией и сюром. Запел не то мужской, не то женский голос. Звонким фальцетом. Это проникло сквозь него, как тот же штык, но теперь он приносил с собой родную кровь, обливался родной кровью, питался и смешивался родными кровями. В голову ударило что-то призрачное, раздавшись головокружением.
Мон нервным голосом проговорил:
- Зачем?
- А зачем вы ко мне пришли?
- Это лечение?
- Это самое лучшее лечение.
Объятие выразилось пустотой. Он больше не чувствовал старика, Оскар онемел, став донором смысла, делающим его бессмысленным, а реципиент в это поверил.
Вековой голос эхом отозвался в большом кабинетном зале.
- О чем вы сейчас думаете?
- ... Вам наверное говорили чего хочет человек?
- Какой человек?
- Любой человек.
- Говорили, но это не всегда оказывалось правдой. Точнее наши желания сильно отличаются от того, что мы в итоге получаем. Из-за этого нельзя точно сказать, что мы чего-то хотим. Мы можем хотеть хоть весь мир у ног, но получить одну горстку и смириться. Ведь от наших желаний не изменится политический строй, экономическое производство, государственные порядки, генетический код природы в конце концов.
- ... Для этого нужны вы.
Старик отпрянул.
Натужная ухмылка так походила на Этьенна, но у психотерапевта глаза были чаще в прищуре, нежели у Дарсонваля. Открытый взгляд показывал чистую усталость от нелепых вопросов, которые тут были совсем не к месту.
- Ну, хорошо. Тогда скажите чего вы хотите.
- Счастливую старость. Тихую, но одновременно наполненную красками. Хочу не упустить молодость, такую спокойную, но жизнерадостную. Хочу быть самым смешным человеком на свете. Самым добрым и самым грустным. Самым лучшим примером и самым худшим непоседой. Хочу знать, что всё в порядке. Хочу быть с родными. Прошу вас. Мне это очень нужно.
- Вы правы. Это необходимо почти всем людям. Нет. Всем. Нам всем это нужно, но сил у меня на это совсем немного. Вы это должны понимать.
- Я понимаю. Но иначе... тогда... месье Дарсонваль, тогда я умру в страхе, тогда я бесполезен. Если я умру - ничего не изменится. Это просто останется фактом, потому что я ни от чего не завишу.
- А разве это не лучшая жизнь? Раз ты независим - значит и победить вас нельзя.
- Независим - не значит невосприимчив. Это не значит, что у меня нет в этом потребности. Любому человеку это нужно, вы это сами подтвердили.
Мон смотрел на Оскара, держа его за плечи. По выемкам его носа бежали прудики.
- Я вижу, что для вас это многое значит, вижу, что вам и правда страшно. Я осознаю, что ваш страх, боль и слезы настоящие. Но всё это не отвечает мне на вопрос - для чего мне вам помогать?
- Вы же доктор, это ваша профессия!
Его лицо скорчилось, покраснело и намокло, глаза как растаявшие черные льдинки выливались из дыр. Он умолял.
- Пожалуйста, я прошу немного... прошу вас...
Мон уже стоял на коленях, держа в дрожащих руках, холодную, как отрубленную, кисть Дарсонваля, растерзано кланяясь божеству, снизойдя с вымышленного облака.
- Дорогой Мон К;р, в мире ещё много таких же людей. Таких же как и вы, с такими же сложными проблемами, у некоторых положение ещё сложнее, но их главный признак в таком состоянии, это эгоизм. Мне приходится выслушивать это каждый рабочей день, понимаете? Мне нужно быть адекватным, нужно быть человеком хладнокровным. Я вижу мир именно так - в красках реалистичной правды.
Он плакал уже несмотря на доктора, он плакал в пол, утопая в печали и безысходности.
Доктор нехотя продолжил:
- Я сожалею вашим потерям, вашему состоянию, вашему потерянному времени. Я сожалею Мон Кер, но никак не могу отдать вам то, что нужно ещё миллионам, если не миллиардам людям на этой планете. Хотя, мне кажется, что каждому нужна счастливая старость, не говоря уже о целой жизни, и каждый её заслуживает. Даже вы Мон Кер - бедняк... Порой пугающе захватывает и успокаивает тот факт, что всех людей объединяют проблемы. С одной стороны мы не одни такие, с другой мы все на сто процентов прикованы к своим делам, соответственно мы не сможем быть идеально счастливы и свободны, так что то, что вы просите, является лицемерием.
Всхлипы прекратились уже давно. Он замер в позе моления, выпустив под себя лужу слез, как грязная старая собака, не сдерживающая мочу. Тогда доктор настоял:
- Уходите. Наше время кончилось. Вы должны быть разумным, должны понимать, что не один, не первый и не последний, поэтому впустите следующего пациента.
Оскар аккуратно сел на корточки, чтобы сблизиться с грязью, которая держалась на его строгом ботинке. Он начал говорить чуть шепотом:
- Я прошу вас, впустите следующего пациента.
Так и произошло. Жизнь пролетела перед глазами. Не в хронологии. Не самые важные вещи, но именно те, что дают быстро тускнеющую надежду.
Перед уходом Мон вспомнил кое-что. Обернувшись, он увидел как Дарсонваль брезгливо выбрасывает две пары перчаток и садится на своё место.
Он вспомнил то, что обычно вспоминаешь через пару часов после разговора, когда думаешь, как бы ты ответил. И правильнее ответить было невозможно, чем то, что сказало моё сердце.
- Месье Дарсонваль. Когда моя сестра обижалась на меня, она говорила: «забудь всё, что я сказала!». Но надеялась, что я вспомню. Это мой ответ на все ваши вопросы.
Кабинет закрылся.
Воля к жизни, написанная пером, но обрезанная точкой. Глава 26.
Зная свою беспомощность, но наполняясь дешёвой мыслью о заработке, Мон вспомнил о стихах, которые пишет каждый себе позволяющий творческий человек. Иногда это порождает что-то новое; чаще усугубляет старое. Но прежде, черкая личные заметки в своём маленьком блокнотике, он пытался податься в любые профессии имеющие аналог ручки и листика.
В них входили и местная журнальная лавка, продающая модные известия о знаменитостях, одежде, кухнях и иностранном традиционном житие. Чуть дальше сохранившийся новостной магазин, но уже оповещающий о родном населении, поправках, погоде, культуре и том, что уже навсегда забыто, где на прошлом месте была страна и история, стоит табличка с надписью «продано».
И в запасе всегда оставалась гуманитарная простота, к которой в кризисной ситуации было опасно, но необходимо прибегнуть.
Оказалось, что даже для полузаброшенных лавок с мертвой информацией и семейной торговлей Мон не подходил. Слишком беден, говорили они. Слишком простоват, твердили они. И сложно было объяснить, что грязная одежда покрывает, возможно, тот талант, который они безысходно искали.
Но если в нём и был тот самый талант, в который даже он сам не верил, его заколачивали всевозможные факторы окружающей среды, которая будто подначивала совершить самосуд или просто смириться. И даже логическая цепочка проделывала в нём дыру. Он желал свободы, но вокруг была система. Без системы был бы хаос, что полностью противоречило свободе. Как же тогда её добиться? Разумеется, для тех людей, которые могут сравнивать - то, что есть система сейчас, и есть свобода. Но что делать тем, кто просто рутинно потребляет информацию? Они знают условия, знают законы, знают нормы и правила морали, знают привычки людей, своих близких, некоторых прохожих, знаменитостей из телека и могут позволить мечтать. Но и те мечты, что исполняются, обычно не что иное, как чужая выгода, которую мы не заметили.
Об этом и были его стихи. Он писал поздно вечером, либо совсем ночью. Подрабатывал почтальоном, благодаря чему смог подробно разглядывать людей и их быт. Те заботы, которые они ставили на первый ряд, ничего не стоили. Темы, которые они поднимали, заставляли скучать по дому и широко зевать. Нитки из которых были сделаны их платья и костюмы пахли химией и магазином. Мон Кер раздевал их глазами: все семьи, все дома, все улицы, а за обёрткой появлялось, словно старый пожелтевший снимок, прошлое. Оно и сохранилось при своём виде, только благодаря старым фотографиям в семейных альбомах и вставленных в рамку живописных кадров. Вся строгость тлела, поглощая всю область слоя, открывая что-то домашнее, дорогое в самом правильном понимании слова. Но даже это прошлое было надуманно Моном. Счастье для каждого своё и для каждого по-своему надуманно. Как же хорошо, что этого мгновения хватало для написания хотя бы двух четверостиший.
«Я не могу составить своих слов,
Пытаюсь каждый раз, но не выходит.
Я говорю себе с утра, что научусь,
Но опрометчиво покорен силе воли.
Никто не говорит мне ничего,
Я сломан каждый раз, когда я счастлив.
Я жду подвоха, но суть уже потеряна.
Я счастлив, только там, где нету берега.»
Через месяц строки попали в газету.
В тот же день их увидел один известный в узких кругах человек. Он разузнал как можно найти Мон Кера. В определённый рабочий день, спланировав всё так, чтобы его письмо попало в руки именно в смену Мона, он адресовал посылку на здание в котором работает, потому что Мон ночевал на складе.
Адрес привёл его к офисному зданию, которое по своему обычаю в росте составляло всего пять этажей. И стиль наложения плит, и лаковое покрытие деревянного козырька, и французские панорамные окна с белыми рисунками логотипа и названия:
«Reve ou espoir?»
В переводе значило, не что иное, как сомнение, которое преследовало Мон Кера всю его жизнь и этими словами в него выстрелили в упор, будто он знал, что адресатом был почтальон.
Внутри было так же шумно и активно, даже ещё громче и резче. Здесь время было взведено чуть раньше, чем во всём городе. Люди сталкивали друг-друга не извиняясь, потому что знали, что это произойдет снова через пару мгновений. Однако здесь было тепло. Энергия потных тел разогревала воздух. Вверх струились запахи и пары, накрывая всё пеленою осадков, что аж стены стали выпускать из спор жидкости.
Мону быстро стало не по себе. Он сбросил с себя, ненужное теперь, пальто и сразу направился на третий этаж, не желая уточнять или объясняться у администрации.
На письме всё и так было четко написано. И к удивлению Кера, кабинет был специально указан для доставки.
Он ничем не отличался от других. Его дверь была простым прямоугольным вырезом без всяких металлических названий и комнат ожидания. Посетителей совсем не было. Этаж пустовал, словно в нём проводился ремонт или где-то отмечался корпоратив.
Из-за этого стук показался ему громким, но позади двери приятно выкрикнули войти.
Голос был похож на друга. Именно про таких говорят дружелюбный, ведь ассоциировался он с человеком, кричащим что-то из соседней комнаты в канун Нового года, дня рождения, других семейный праздников; подзывая раскрыть подарок или посмотреть на что-то очень уморительное. Необъяснимо почему реклама идеальных семей так сильно на него подействовала - со своей ему сравнивать было нечего - поэтому голос принадлежал именно тому человеку из рекламы, готовому улыбаться всю свою жизнь и плакать только когда ветром унесло любимый зонт.
Юный почтальон вошёл. Кабинет был вырезанной домашней, теплой комнатой с камином, где повсюду отражался яичный оттенок свеч. На улице создавалось полностью противоположное ощущение, что придавало комнате двойной уют.
Голосом оказался мужчина, на вид в предсмертном возрасте. Маленькие птичьи глаза бегали по листам и папкам с документами и лишь на секунду отбегали посмотреть на пришедшего доставщика.
- Здравствуйте, ваше...
- Приветствую, приветствую! Столько дел! Эх! Сейчас пошла вторая волна реформаторов. Всё в газеты, всё в газеты. Ни одно слово, ни одна фамилия не должна быть пропущена. Это катастрофа, но как же приятно, когда заходят такие люди!
- ... Да, ваше письмо, пожалуйста.
- Почему же моё?
- ... Я ошибся кабинетом, вероятно. Тут сказано...
- Нет, нет. Всё правильно. Вы попали туда, куда нужно, юноша. Садитесь и доставайте письмо.
Бесформенный костюм, повисший на ветках былого тела, обеспокоенно искал что-то в куче чего-то. Белые и жёлтые прямоугольники пархали, опускавшись на пол. Наконец ручки схватили наживу и треснули листком по столу.
- Читайте!
Газетная вырезка рассказывала про новые реформенные прироготивы, депутатов, тайную жизнь одного пьющего актёра и, где-то снизу, словно вывеска старого трактира, выраженно пестрился раздел молодёжных стихотворений от начинающих или малоизвестных авторов. Мон понял на что намекает старик, но детально прошерстив весь раздел, своего произведения он не нашёл.
- Что вы видите, почтальон?
- ... Я не знаю как правильно ответить. Газету? Угрозу депутата? Социальное расслоение? Сборник четверостиший?
- Обратите внимания на молодежный раздел. Вы не замечаете там нехватающего пазла? Его проблему?
Мон снова опустил глаза, вчитываясь в буквы ещё раз, но ничего не обнаружил.
- Вы знаете, что я сочиняю стихи.
- Знаю. И именно этого здесь не хватает. Таланта, идеи, индивидуальности, разнообразия, вкуса. Конкретнее, да, ваших стихотворений.
Это его тронуло.
- Благодарю. Если хотите, я могу написать ещё пару строк, но не уверен, что их примут на этот раз.
- Вы обязаны написать пару строк. Я в вас верю. Но, понимаете...
Старик отошёл к окну, чтобы пафосно осмотреть пустующие ночные улицы и вновь вернувшись лишь лицом, продолжил:
- Вам не стоит просто так тратить ваши силы. Во всех смыслах и планах. Вот, что я предлагаю. Увольняйтесь. Увольняйтесь с завтрашнего дня и приходите ко мне. Вы можете ночевать в нашем офисе, пока очередь по трудоустройству не закончится. Но!..
Старик снова неожиданно замолчал и отвернулся.
- Мы можем не терять много времени. Мой первый вопрос...
- Постойте!.. Прошу вас, постойте. Я не особо понимаю, что происходит и доверия у меня нет к таким случайностям. Я не могу просто так взять и уволиться.
- Можете.
- Я не могу законно проживать в вашем офисе.
- Ещё как можете!
- И я не смогу стать поэтом.
Улыбка впервые пропала.
- Аргумент о том, что вы занимаетесь этим не всерьёз - не принимается. Да и любой другой. Вы понимаете как важно соглашаться, когда в вас увидели то, что не видят в миллионах других?
- Понимаю, но в это не верю.
- А стоит. Я настоящий, здание тоже. И поверьте, работа и деньги, что ни на есть подлинные. Позвольте задать первый вопрос.
- Вы уверены?
- А как же, месье Мон Кер... Кто вы?
Слова пошли, но ненадолго. Одна тема своей собственной нищеты и прилюдного унижения надоедала и стала такой же серостью, как и все стихи в молодёжном разделе. Для этого и пригодился Денев Жак - старик, самостоятельно отыскавший и призвавший Мона, словно божество, решившее протянуть свою твердую руку еретику, дабы заставить его поверить.
И он поверил. Он поверил в свой талант, умение, силу слова, свою значимость. И этим подтвердил своё частичное выздоровление. Это ли не то, что нужно человеку, как существу социальному и разумному? Как для собаки корм за правильную команду - тысячи аплодирующих рук человеку.
Жак, пока ещё остававшийся для Мона простым горожанином, предложил ему постепенно отходить от основной темы в те направления, которые либо общественно важны, либо наоборот, о которых общество и не догадывается. Денев был уверен в юноше. Это тот, кто сможет мыслить иррационально. И иррационально - не значит антиразумно. Это значит смотреть за рамками обыденности, выходить из зоны комфорта, погружая свою голову в темные дебри рассудительных вод. И одна правда всегда мешает исследовать этот водоём - он никогда не закончится.
«На этот раз я встал.
Шины сдулись, бак остыл.
Я потерял запчасти и теперь не защищён.
Грязь прилипла, словно иней.
Меняй не меняй - останусь прежним.
Междометиями покрыто моё сознание.
Славный дом забыт, он остался сном.
Смог без очага разгорелся по мозгу.
Встал прогресс, повисла статика.
Встал в грязи, мир не разделён.
Пробиты шины, диски проданы.
Ты полюбил и смог.
Теперь и я в себя влюблён, без колёс,
И полностью уверен».
Узкие круги стали им интересоваться. Он часто появлялся в газетах, а один раз даже попал в блок про знаменитостей, где один певец процитировал отрывок из его четверостишия.
Первая поэтическая встреча состоялась в одном из кабаре, где выступали неизвестные артисты и певцы для таких же неизвестных творцов, возводивших духовную сферу на новый поколенческий уровень.
Все они выглядели напыщенно и это очень напрягало, особенно когда знаком с их стихами и, анализируя, видишь, как наигранная словесная драма выливается ручейком в смех и ухмылки - те, которые он наблюдал чаще всего у членов государственных органов.
Из кучки графоманов выделялся лишь один персонаж. Он был добр с каждым по своему. Каждому уделял должное количество внимания. И каждый, говоря и шутя на какую-то определенную тему, смотрел на реакцию этого человека. Он автоматически был выбран лидером, не сказав ни одного слова, потому что он знал, что нужно всем этим людям. И Мон это знал. Поэтому когда доброжелательный сочинитель подошёл и к нему, чтобы провести маленькую личную беседу, Мон резко отрезал его добродушие:
- А я вас не видел в газетах.
- Да, верно. Я, знаете... пишу для себя. На самом деле меня не особо волнует количество и качество слушателей. Они существуют независимо от моих произведений.
Это заставило Мона испытать двоякое чувство раздражения из-за непонимания, и гордости за разумное человеческое решение полностью здравого человека - человека независимого от других. И тогда он подумал: не выход ли это из его трагичного запоя? Просто забыть о тех, кого ты недолюбливаешь и вспомнить о тех, кого ещё любишь.
- Вам не одиноко писать для себя?
- Совсем нет! Представьте это как развлечение: прогулка по парку, разговор с самим собой... Вы говорите с самим собой?
Видно было, как этот разговор начинал по-настоящему завлекать обоих поэтов, поэтому стандартные вопросы осторожно переменялись иррациональными.
- Болтаю, бывает. Но не часто. А вы значит занимаетесь рефлексией?
- Не люблю подводить всё под одно значение, но можно сказать и так. Но в моих стихах больше природы. Больше жизни. В ваших - эмоций, переживаний.
- Да они бескровные, если вы понимаете о чем я.
Человек улыбчиво кивнул и приподнял бокал, чтобы, чокнувшись, из него испить. Всем известно, что под правильный разговор, любое вино станет правильным.
- Мишель Марк.
Рука была протянута. Вторая не заставила себя долго ждать.
- Мон Кер.
- Я знаю. Впрочем, это очень романтично.
- Что?
- Неважно. Развлекайтесь, вечер ещё не закончен.
Вечер закончился как только его покинул этот человек. Больше к нему было не подойти - его окружали поклонники, не знающие ни одной его строчки. Мон подумал, что Мишель Марк завладел и его сознанием, и что теперь философия независимости будет противоречить учителю, но вскоре он понял, что это оказалось абсолютно нормальным.
Через пару дней было выпущено новое произведение из накопившегося страха и агрессии после встречи выпускников, которые ничему не научились. Оно было выпущено без предупреждения, потому что Мон знал, что это может не понравиться Деневу. Так и случилось. Стихотворение прошло в газеты по причине какой-никакой авторитетности, но авторитет никогда не значил доверенность.
Со следующей недели заголовки газет разлетались по всему городу. Нельзя было точно сказать, что напишут завтра или уж тем более послезавтра.
Самой главной новостью была статистика населения и её естественный прирост. Он сильно хворал, особенно когда целые поселения и деревни вымирали от безжалостного Алькрахгантанца. Это и стало оппозицией страху и унижению, и главной ценностью стихов Мон К;ра.
В некогда заплывшем от отёчность мировоззрения городе, появилась надежда. Миграция увеличивалась. Больницы переполнялись от бомжей и предсмертных деревенщин, что сеяли через слова-вирусы болезненную правду, о которой нужно было не просто говорить. В этом была их главная и чуть ли не единственная ошибка.
Заболели посетители. Все люди больничных коек плакали, вешались и выпрыгивали из окон. Городские не были готовы к чему-то большему, чем стандартные, прописанные в коде команды. Они даже не пытались смотреть «за». За своё лицо. За лица прохожих. Их воля к жизни написана чужим пером и обрезана точкой. Люди стали пропадать, улицы - пустеть.
«Reve ou espoir?» тоже обнищал. Никакое здание, а тем более человек, не могли представить, как сила слова может повлиять на мир вокруг. И к глубокому сожалению, влияние оказалось противоречивым. Кто-то мотивировался, а кто-то наоборот угасал в болезни. Так Алькрахгантанц и возник в центре города, став эпицентром для остальных. А на полке лежало стихотворение, посвященное тому вечеру.
«Замкнувшись оголённым проводом на встрече - встрече всех держав французского моста -
Я проводил их взглядом, избегая диалога, что в итоге превратится в каталог из моды,
Журнал ненужных тем и надуманных подтекстов, что порождают первобытный мрак.
От этого мне стало худо, руки опустились,
Моё Сердце поедала моль.
А потом у меня пошла кровь из носа.
Я этого и не заметил, но охотно оттирал впитавшееся пятно...
Но получалось только размазывать.
Одно неаккуратное движение и капля выступала на как под стать грёбаной белой рубашке.
Все посмотрели в меня.
Не на мой нос... и не на пятна.
Все посмотрели в глаза тому, кто запятнал свои стихи.
Кто не молил о пощаде верхнее общество.
Кто говорил свои мысли слишком громко и ясно, особенно для простого народа.
Но не отходя от сути, я вытер свой нос салфеткой на блюдце,
Улыбнулся на всех и сказал: простите, давление хлынуло, просто волнуюсь.
Волновался я уже после, когда выбегал в туалет, а сзади кричали: умойся!
Я не такой простой! Не такой доступный!
Ко мне не подойти с любой стороны, я не поддержу любую беседу!
На меня нельзя смотреть просто так! Без причины! Без вопроса! Без интереса! Без... без причины! И мне плевать, что я повторяюсь! Потому что у меня есть право повторяться! Потому что мои слова стоят денег! Нет... внимания! Нет... уважения! Да. Всё сразу.
Я сею хаос. Говорю диссонансом.
Творю белый стих на черных страницах.
Извиваюсь бледными буквами на серой столице.
Дышу скомканностью выброшенного в урну листка!
Слышу шум своим пропавшим слухом!
Слышу гул посторонних голосов!
Слышу крики птиц и целый китч распластанный в зрительном зале!
Слышу как распяли меня за кулисами, хотя я даже не представлялся!
Слышу как топчут моё лицо, хотя я даже не снимал шляпу!
Слышу как порочат мой дом, хотя даже не знают, что его больше нет!
Они не знают откуда! Они не знают зачем!
Они тратят слова! На что они тратят время?
На дерзкий упрёк. На силу слова. На выпад. На смех!
На то, что оклеветанный человек не поднимется!..
Не встанет!..
Не я.
Я смотрю на себя и это не я».
В один будничный день Жак вызвал Мон Кера к себе, чтобы обсудить, по его словам, олимпиадные и конкурсные мероприятия для подачи в них участия. Но причина была противоположна радости. Это стало ясно, когда Денев повернулся. На его лице было отчётливое разочарование.
Сначала он показался похожим на тех поссорившихся врачей-психиатров, но после впал в ярость. Ярость была неопределённой. Она была обращена сразу на всё. Он плевался согласными, сглатывал то, что вылетело и продолжал поносить всё живое. Добрый старик, приютивший бродячего юношу, ищущего мечту и спасение, оказался злым людоедом, устраивающим диктатуру на пустом месте.
Да, Мон его предал, ударив в спину и испортив репутацию. Но страшнее всего то, что из-за стихотворения погибли люди. Из-за слов возродился смертоносный вирус. Из-за букв все вспомнили о роли и поняли, что так её и не нашли. Так значит дело в людях, а не творце как таковом. Было поздно.
На этом его работа была окончена. Он был вынужден переехать подальше отсюда, поскольку его уже многие знали в лицо, но он не продумал такой поворот событий, а потому несколько дней ночевал на улице.
Мон вспомнил дом, который почти окончательно выветрился из его головы. Древесные объятия. Врачей. Прошлый день. Прошлый год. И наконец добрался мыслями до Мишеля Марка, безуспешно пытаясь найти его контакты. И что удивительно, о нём знал почти каждый второй человек в городе. Неужели тогда К;р встретил знаменитость про которых пишут в газетах? Но в газетах, как уже было сказано, он не смог найти ни его стихов, ни биографической информации. Скрытный человек получается. Он признался, что убегает от людей, когда они ему сильно надоедают, чтобы не получить нервный срыв. И тогда он сказал:
«Если ты заблудился или хочешь заблудиться, то всегда сможешь найти дорогу до Каменного храма. Всем в какой-то момент жизни потребуется там оказаться».
А на вопрос: что там? - ответа не последовало.
Бальзамированная человеческая душа. Глава 27.
Божественный, сверхъестественный свет ослепил его глаза. Он приготовился. Всё черное и белое. Всё одно и то же. Свет угасал и рождался в глазах мученика. Иллюзия восходила к небесам, поднимаясь над его головой. Глазные дырки, через которые был виден мозг, перестали быть чёрными. Они залились светом. Тело больше ему не принадлежало, он его отпустил и упал на колени. Сырость покрыла его нищую одежду, сердце встало и больше не желало работать, приняв свою судьбу, не ожидая ничего взамен, не ища путь, а получая то, что дают. Он взмолился, руки автоматично поднялись к свету, словно гладя и обнимая его неосязаемые лучевые бока. Его душа была просвечена, и он замер вечной комой отчаяния.
Пока машина не удалилась прочь.
От былой белизны остались только червячки в глазах, барахтающиеся в первичном бульоне водянистой влаги. Проморгав отпечаток бывших фар, он осмотрелся, неохотно встал и направился в очередное никуда, где, по словам Мишеля, его ждал Каменный храм.
Как учил отец: от предстоящих событий ничего ждать не надо, и тогда ты в них не разочаруешься. Он по прежнему верил в эти слова, всё ещё видя в них силу и надежду в безысходности, но по мере долгого пути Каменный храм стал для него и желанием, и надеждой, и призванием. Будто всё, для чего он жил, формировалось в стенах этой постройки. Весь его труд, все слезы и знакомства, вся любовь и вся ненависть.
Его ноги закостенели от тянущейся волнами боли, пульсирующей с каждым шагом. Сухостью в горле, пульсирующим с каждым глотком и словом. Поэтому он больше не говорил и не думал, потому что идти ему было необходимо. Человек секты, больной человек, заражённый вирусом повиновения, идущий на цепи у какого-то образного кост;ла, или кирхи, или капеллы, не относящейся ни к какой религии. Слепо верящий в искупление перед всеми грехами духовной натуры и слабости. Перед страхом смерти и безответственности. Побега и предательства. Вины в смерти родных.
И когда ноги отказали и червяком предстояло передвигаться уже ему, а грудь шаркал гравий и мокрый асфальт, а глаза были закрыты в непроглядной смене дня и ночи, пальцы его уткнулись в нечто твердое, гладкое и холодное. Он ожидал увидеть это, скоро бы оно всё равно появилось и смилостивилось над ним. Но, открыв глаза, от здания он обнаружил лишь темно серые гранитные плиты, лежащие друг на друге в виде широкой лестницы. Она вела в никуда, куда и направлялся его дух. Но дважды два сложилось и впереди, за метровыми ступенями, он увидал отражающуюся в луне остроконечную скалу, а у подножия, выколотым хрусталем, пещеру.
Руки и ноги скользили по плитам, взбираясь и падая, снова пытаясь и соскальзывая на уровень ниже, заново и заново. Ногти гнулись под напряжением подтягивающегося туловища.
Рельеф изменился. Мелкий песок и крупные булыжники то и дело вырастали на пути поломанных кистей и прилипали к ладоням, в попытке ухватиться и протолкнуть своё тело вперёд.
Были бы у храма колокола, они бы громыхали. Были бы у храма двери, они бы заперлись. Были бы здесь посетители, они бы его не ждали. Становилось лишь холоднее. Больше не было видно себя. Никуда - вот куда он полз. Теперь только вперёд, если это вперёд ещё здесь и он не свернул слепотой вправо или влево, или он уже давным давно ползёт обратно, или уже мертв и руки дотрагиваются до плоти поглотившего его животного.
Не прошло и секунды, как его глаза снова стали видеть. И первое, что он разглядел, оказались чьи-то босые ноги, худо-бедно обтянутые кожей. Он подумал, что это ноги архангела, святого или божества, чей лик пока ему неизвестен. Попытавшись окинуть взор вверх, его шея ему не позволила, пришлось перевернуться. Пещера стала светлее и выглядела гораздо дружелюбнее, но оставаясь полностью одичавшей, даже не смотря на свои колоссальные размеры.
Лысый мужчина без интереса разглядывал полуживого человека, держа в своих руках керосиновую лампу - единственное, что ещё взывало к прошлому миру. Сам он был одет в древнегреческие обноски мантии или кимано, порезанного со всех сторон, оставляя его тело почти полностью оголённым. Человек двоился в глазах, а лысина маяком отсвечивала утреннюю сырость, ярче чем лампа. Незнакомец хмуро посмотрел на другого незнакомца, а тот ответил тем же.
- Вы пьяница?
Голос неожиданно оказался нежным и высоким, сбросив с мужчины вес десяти лет.
- ... Нет, а ты?
Никто не отреагировал.
- Кто ты? Тебе нужна помощь?
- ... Я к вам по направлению. От друга. Мишеля Марка.
Лицо человека не отпускал хмурый спазм и он решил поскорее удалиться, но голос вновь эхом отразился по каменным стенам:
- Иди за мной.
Зная, что он не сможет и двинуться, сначала пошевелил пальцем, потом вторым, вдруг рука поднялась, и конечности оттаяли. Они поднимались так легко, будто совсем недавно тащили тонну груза.
Поднявшись, он кое-как успел заметить то, куда завернул странный лысый человек в путаницах каменных строений, резких углов и заострённых пик.
Изучая холодную и сырую среду, душа его металась от одной стены к другой, темнота здесь была зримой и такой же фантомной, прозрачной, как и всё остальное: материальное и нематериальное.
- Я нашёл вас с утра. Когда вы к нам пришли?
- ... Наверное ночью. Было темно.
- Вам легче?
- Да. Это вы сделали?
- Что сделал?
- Не знаю... Сняли напряжение, усталость.
Человек ничего не ответил.
Извилистые катакомбы углублялись в центр скалы. Теперь лампа и правда имела свою пользу.
- Вы помните своё имя?
Его насмешил этот вопрос и он с легкостью ответил, что конечно он помнит своё личное имя, но когда человек попросил назвать его, тот растерянно позабыл все слова на свете и смеялся уже нервно, чуть ли не на срыве.
- Я не помню...
Вот, что он смог сказать. Но человек не удивился и по-прежнему задавал странные вопросы идентификации, которые, казалось, абсолютно бесполезны.
- Откуда вы пришли?
- Из города.
- Нет.
- Как это нет?
- Вы нищий.
Сердце закололо и наконец начало работать.
- Я из города!
- Вы из деревни. Вы отчаявшийся. Вы болеете отчаянием.
- Раз вы всё знаете, зачем тогда допрашивать?
Человек остановился. Они находились в узком проёме, где единственным источником света оставалась крохотная лампа.
- Вы болеете. Один из первых симптомов - потеря памяти. Набор симптомов, как при атрофии головного мозга или последней стадии деменции. Если вы не будете упражняться, то предположительно покончите с собой.
Вывод его удивил. Неужели мы - люди, такие слабые существа, что при заболевании готовы выбрать такой отчаянный конец, даже не попытавшись побороться?
- Вы попытаетесь. И не один раз. Но обмануть свой мозг сможет не каждый. Переубедить - единицы. Что же до тех, кто выздоравливает... Вы видите этого человека перед собой.
- Вы... один единственный?
- Пока что да. Раньше я был не один. Раньше на планете было больше людей.
- Вы хотите сказать, что Алькрахгантанц - самая смертоносная болезнь на планете?
- Пока что да.
Пока что лечение не помогало. Оно только сильнее пугало и настраивало на главное атакующее чувство, и развитие клаустрофобных пространств. Но его сразу же потушили, открыв словами вид на огромную комнату в форме подковы, уходящей бесконечно вверх. К слоистым камням и стенам были прибиты факелы, а в центре, словно скалистый аквариум или резервуар, опорой держался широкий камень, гладкий со всех сторон, достающий полукруглым концом до воображаемого потолка.
Снизу его огибал каменный обруч, за которым наполнялась и испарялась вода. По всей комнате эхом бурлило отверстие, где через трубку ручейком бежала горная жидкость.
Его душа поднималась со вздохом и опускалась с выдохом. Он был до клетки поражен увиденным перед собой.
- Святой родник...
- Она питьевая. Если хочешь утолить жажду, то сядь...
Они оба сели на каменное ограждение.
- ... поблагодари...
Он потянулся и прикоснулся к камню своей ладонью.
- ... и только потом испей.
Собрав руки в лодочку, человек погрузил их в пруд и поднял серую от темноты воду. Вода исчезла у него во рту.
Обряд был простым, даже чересчур. Но это ему и нравилось. Человек благодарил не мифы, не легенды, не то, что придумано другим человеком. Он благодарил дары природы и поклонялся ей. Использовал её, жил в ней и молился. Это заставило уважать его сильнее всех людей, которых он встречал до этого, и тех, которые ещё не умерли. Он, руководимый душой, повторил всё так, как сделал это лысый человек и вдруг почувствовал вкус воды. Именно, что вкус. Не её материю, не её бесформенную оболочку, а простой вкус. И сладкий, и кислый, где-то солёный, горький до послевкусия, а через секунду совсем другой. И другой был выражен чем-то незнакомым. Это было шестое чувство, пятый вкус умами и разделенный на двое монизм. Это было прозрение, которое, как всегда с первого раза невозможно описать.
- Понравилось?
- Да.
- Когда ты чтишь каждый глоток потребляемый от природы - ты уважаешь природу, ты говоришь ей спасибо. И тогда шоры наших глаз, намордники наших ртов спадают. Мы можем свободно потреблять то, что нам дают, но не забывать о ценности. И я не прошу тебя вдыхать воздух и благодарить, выдыхать и благодарить. Не прошу делать шаг и с каждым новым отдавать честь тому, что ты ещё шагаешь. Я прошу хотя бы изредка замечать ценность того, что ты потребляешь или используешь, потому что тогда открывается настоящая польза. Тогда ты чувствуешь вкус.
Монах сделал паузу.
- Вы помните как вас зовут?
- Нет.
- А вы помните как я задавал вам этот вопрос раньше?
- Я ещё не так болен.
- Вы понимаете, что это необходимо.
- Конечно... А вы знаете Мишеля?
- А вы знаете о профессиональной тайне? Адвокатской, судебной, врачебной? Церковной?
- Я знаю как её нарушают.
- Тогда вам не повезло. Если вы хотите узнать зачем месье Мишель сюда приходил, то спросите его сами.
- Много к вам заглядывают?
- Кто?
- ... Да все. Такие как я, другие.
- Не многие о нас знают.
- Но Мишель Марк знал.
- Мишель Марк никак не относится к нам с вами. Мы с вами уже другой союз, вы не должны забывать о месте, где сейчас находитесь. Вы не должны отвлекаться воспоминаниями или посторонними мыслями. Вы должны напоминать себе важность вашего существования в той точке, где вы стоите. Воспринимать всё вокруг в настоящем. Думать в настоящем. И пить воду, тоже в настоящем.
- Как это сделать?
- Вы не замечали, что смотря на объекты вокруг, вы думаете не об объектах, а о совсем других или даже параллельных этому объекту вещах? Вы не стабилизируете ваш взгляд и ваше сознание на действии, вы просто используете объект, как опору для мыслей, что конечно естественно для любого человека. Но если вам хотя бы частично удастся избавиться от этой привычки - вы тоже начнёте видеть истину, просто потому что смотрите не на фильм, а на реальность. Вы видите воду. Видите откуда она вытекает. Это трубка, вставленная в камень. Оттуда идёт вода. Это называется родник. Вода наполняется и просачивается вниз, в почву, стекая по каменным плитам к ядру, питая зеленый мир собой. Ещё раз. Вы видите воду. Вы набираете воду в ладони. Вы видите воду в ладонях. Вы прикасаетесь к воде губами и пьёте её до дна своих рук. Вы чувствуете вкус воды. Вам нравится. Вы счастливы. Вы счастливы. Вы. Счастливы. Вы прямо сейчас. Очень-очень, очень-очень-очень счастливы. И вам больше ничего не надо. Вы чувствуете, что вам необходимо уединение или близость. Сон или бодрствование. Жизнь или смерть. И после глотка, вы продолжаете оставаться в настоящем. Продолжаете смотреть на объекты, видя только объекты. См;трите на меня и видите только лысого монаха, не задаваясь никакими вопросами, потому что они будут настолько же бесполезными, насколько думать о своей слабости, своём страхе или ничтожности. Настолько же бесполезными, как бояться того, что ещё даже не сделал. Того, что ещё не произошло и не произойдёт, пока вы сами не решите это сделать. Так ли это сложно? Поначалу да, для некоторых даже очень. Но мы бы не были людьми, если бы не умели приспосабливаться. Мы бы не были бы теми кто мы есть, если бы не умели смотреть на вещи, как на вещи. Пока что понятно?
- Извините, я смотрел на вас, как на опору для мыслей и пропустил все ваши слова.
- Раз вы извиняетесь, значит вы поняли свою ошибку, а значит уловили главную мысль, которую я вам говорил. Больше нам не будет иметь необходимости разговаривать. Слова - это лишний мусор, если они не необходимы. Пока мы не заключили между нами обет молчания, есть ли у вас вопросы, которые могут показаться важными, но на самом деле являются желанием или обыкновенным интересом, который вы можете утолить?
- Меня зовут... Мон Кер?
- Нет, месье. Вас зовут Мон Аме.
- Мон Аме значит... Вопросов больше нет. А вас как?
- Вопросов больше нет.
Лысый человек провел двумя пальцами по своим губам, изображая молнию, и удалился, забрав лампу с парапета у родника.
Сначала Мон Аме сильно забеспокоился тем, что его оставили одного, и решил идти за монахом, но очень скоро отчаялся, переродившись в своих чувствах и поняв, что его никто нигде не ждёт, и он, наконец, волен делать то, что ему захочется. Ему не хотелось есть и пить. Ему не хотелось следить за временем. Он перестал держать контроль над своим лицом, поведением, движениями. Он посидел на холодном плоском бортике. Ощупал стены. Испил воды, повторив простой обряд. И в конечном итоге просто уставился на ручеёк, бурлящий под напором трубки. Он сел у стены напротив и наблюдал как бежит вода. Сначала он боролся с мозгом за место сознания, но когда успокоился, перестал напрягаться и злиться; когда в конце-концов просто увидел ручеёк, он осознал свою глупость. Осознал свои глупые стихи и понял, что отчаяние - это не плохо, как и страх, и грусть. Это перерождение, сброс оков, перезагрузка правил и стандартов. Борьба, где руки обычно хотят опуститься и это также нормально, как смотреть на объект и видеть совсем другое. Как быть лицемерным или эгоистом. Как быть глупым или трусливым. Как хотеть чьей-то смерти или хотеть быть не таким. Нам дано всё это не шутки ради. Не для ярких образов и пародий. Мы это используем, иногда даже не подозревая, потому что это естественная часть нашего бытия, нашего создания. Наше всё - это и плохое, и хорошее. Всё - это всегда и плохое, и хорошее. А поэтому в частности нет смысла в таких мыслях, когда ты смотришь на дерево, на небо... на ручеёк.
Порой просто необходимо застыть, как камни, как скала. Застыть монолитом, застыть самим собой. Стать отдельной от тела бальзамированной человеческой душой, испытывая искренние человеческие чувства, смотря на обычный по своей природе объект.
Габитус на костях. Глава 28.
- ... Да?
- Здравствуй, Мишель Марк.
- Простите, вы ошиблись номером.
- Я не мог ошибиться. Вы Мишель Марк. И только вы Мишель Марк.
- А вы...?
- Мон Аме. Мы поговорили с вами на встрече поэтов, примерно десять минут после того, как выступил организатор и нам разрешили разбежаться. Если вы помните, у нас получился хороший и полезный разговор.
- Если я правильно помню, с нашей последней встречи вас звали по-другому.
- Это ваша вина. Теперь я не разделим со своей душой. Я Аме.
- Вы Аме? Неужели вам запудрили голову?
- Вы сами предложили. Это ваша идея.
- ... Ничего страшного. Имя - это не проблема. Главное, чтобы вы остались таким же, каким были на встрече. Вы знаете каким вы были?
- Я позволяю говорить об этом людям со стороны, несмотря на то, что рефлексии я посветил всю свою жизнь.
- Задумываться о себе, - вот сила. Многие очень боятся. И многии боятся признаться. Ну, значит вас вылечили.
- Я понял одно - вылечиться невозможно. Алькрахгантанц всегда есть, был и будет.
- Звучит отчаянно, а значит правдиво. Раз оно всегда с нами, то мы в любой момент можем заболеть.
- Мы и заболеваем, просто это не всегда так видно.
- Хорошо, вы не изменились. Я был рад вас услышать. Простите, что сказал вам не правду.
- Я понимаю. Мы можем встретиться ещё раз?
- Я вам перезвоню.
Он не перезвонил. Ни через день, ни через неделю, и даже по прошествии месяца он всё ещё, видимо, ждал момента, как когда ждёшь случая встретиться с тем, кого не видел уже большое количество времени. Когда забыл кто он есть, и помнишь только то, кем он был. Они не были друзьями. Они говорили только раз и в нём не было ничего особенного. Их просто что-то связывало. Та цепочка последовательностей. Выработанная хронология последствий. Программный путь. Сюжетная составляющая. Нарисованный на листке клад, обозначенный крестиком.
Игра вслепую началась ровно в тот час, когда мальчику предстояло умереть, оставшись забытым безымянным трупом с чистым каменным надгробием, где помимо него, лежало бы ещё несколько родственников, чье семейное древо так и не было найдено. Какой смысл жить по созданному плану, если ты с самого начала ему прегрешил. Именно поэтому дальше шаг оставался полностью обезоруженным, слепым и, отчасти, глупым и наивным. Иначе говоря, что можно было потерять, имея ничего?
Мон Аме заметил, что такое безответственное безумие по жизни его очень забавляет и помогает не думать об отвлекающих вещах, на которые обращает внимание статистический человек, если конечно это существо можно подогнать под числа и графики. Его дорога осталась свободной, однако вместо тропинки его стопы огибали гнущийся канат, готовый вот-вот сгинуть вместе со всеми устоями вниз. Но и вниз он был упасть не против, потому что снова и снова задаваясь вопросом: почему нет; он отвечал: а почему не да?
Но звонок он ждал сильнее своих сил. Время умножалось, даже если бы остановилось. Ведь время не процесс действия, а отсчёт, который не зависит ни от чего. Его ломала мысль о смерти, которую он завершит одним выстрелом или шагом, но вспоминал, что это тоже не то, что можно остановить, зато то, что можно контролировать. Он контролировал. Контролировал. Контролировал. Но чьи волны были сильнее, те и отражались на его поступках, лице и тряске рук. Получается... отчаяние придётся контролировать всю свою жизнь? А когда жить? Когда спишь? А фантазии? Воображение! Воображение не подведёт и создаст самое ужасающее представление. Это то, что может свести с ума без всяких предпосылок. Но предпосылки были - сегодняшний звонок, который был неуклюже пропущен с самого утра борющимся со сном Моном. Он, конечно, перезвонил сразу после этого, но тон у собеседника, казалось, поменялся за секунду.
- Месье Мон Аме? Это вы? Почему вы не ответили сразу?
- Я-я, я спал.
- Спали значит... Я думал вы ждёте моего звонка.
- Я ждал.
- У меня уже нет времени разговаривать. Я перезвоню вам ровно через двадцать четыре часа. В следующий раз возьмите наконец трубку!
Занятой человек дорожит каждой секундой. Он понимал, но полностью не принимал и никогда бы не принял. Что может быть важнее между нами? Нашими отношениями? Мы же поняли друг-друга с полу слова. Он может пересказать каждое упомянутое им предложение. Наверняка догадается о чем он думает. И с той стороны он получит то же самое. Он и поймёт, и выслушает, и даже скажет: да... такое бывает, но главное - будь собой. Ты же остался таким же? Тем же самым человеком? Да, я остался Мон К;ром, но у К;ра появилась Аме.
- Да, Мишель. Я слушаю.
- Я не Мишель Марк. Я его секретарь. Он приглашает вас на костюмированную встречу в замке Шамбор, а-ля фуршет с лицедейством, дорогим вином и знаменитыми персонами. Вам необходимо купить на деньги присланные Мишелем дорогой костюм, желательно фрак. А ещё, желательно, научиться правильно ходить, разговаривать, пахнуть и смотреть глазами. Вам это ясно?
- Предельно.
- Церемония приглашения состоится завтра. Вы уже внесены в список, так что просто ждите до следующей недели моего звонка. Я укажу где за вами подъедет машина. Оттуда вы отправитесь прямиком к Луаре. Там и начнётся первое представление. Как только оно закончится, вас проведут в сам замок. Если вам удастся, вы сможете поговорить с месье Мишелем. Далее будут следовать ещё два представления: оба в окрестностях Шамбора. Это ясно?
- Полностью.
- Тогда до свидания, месье Мон.
Секретарь, на этот раз вежливо, положил трубку, в надежде, что этот постаревший юноша сможет дожить до намеченного дня. Мон Аме знал, что где бы он не находился, они его найдут и, уж точно, дозвонятся. Это сильно успокаивало. Но Мон переживал, что встреча была не ориентирована на их конфронтацию. Она была чем угодно, кроме личного разговора, и это единственное, что его беспокоило.
Но всё произошло ровно так, как и было сказано по телефону. Подъехала машина, но не та, которую ожидаешь увидеть в двадцать первом веке. Карета была утончённо выглажена и вымыта, блестя на свету отражением неба и фонарей. На водительском сиденье утопал толстый мужчина с шерстяной кепкой на лысине, которая отчетливо на нём не сидела. И вообще бедный мужчина выглядел так, как будто его заставили одеться не иначе, чем по изложенному фасону, а в самом фуршете он не записан и на Шамбор ему придётся смотреть только с улицы.
Всё было обговорено заранее, а поэтому ни слова между шофёром и Моном произнесено не было.
На худом, слегка заросшем, юноше, уже с утра носился дорогой фрак, купленный в одной из лавочных витрин, по правилу: тот, кто на тебя смотрит. Фрак строго огибал талию и застегивался на пять тугих пуговиц, которые находились на первом уровне костюма, представляя собой черную жилетку. Её накрывал длинный пиджак, уходящий в ноги двумя черными языками, называемыми фалдами. Мону понравился этот комплект. Он ощущал себя достойнее и благороднее, словно его родители были совсем не из болота. Но костюм давал заново ощутить отчаяние, когда зажат в тисках тьмы и приличия, которые иногда совсем никому не принадлежат и нигде не нужны.
Пейзажи сменялись также быстро, как и люди, всегда идущие против нас. Тех, что мы уже не держим, и тех, что уже давным-давно вышли из нашей моды.
Салон пах кожей и лаком. Чуть позже открылся запах уличной свежести, когда водитель экстренно остановился для окуривания воздуха своей сигарой, вынутой из стильного футляра. Тогда табачный запах рассеялся по вечернему небу, а его узкие сухие глаза сомкнулись пару раз и вернулись в машину, чтобы снова учуять лак, чтобы снова почувствовать себя стоящим.
Долгий путь был кончен как только его разбудили резким торможением, а песок под колёсами захрустел.
Выйдя, застучали в такт марша зубы. Небо было изранено глубокими порезами из которых вытекала ядерная оранжевая кровь, растекаясь густотой по ультрамарину.
Картину казни закрывала великолепная в своей грации и тонкая в своей эстетике постройка. Черные крыши донжона и крепостных башен закручивались в сложные системы печных труб, ниже невидимых за белой известняковой породой стен с высверленными оконными перекрестиями.
Они были на соседнем берегу. В воде его отражение проводилось кисточкой вниз, появлялась вытянутая ровная рябь из-за тончайших ворсинок. След от граблей размывал грандиозную картинку, снятую словно с дешёвого пазла, и доходил до другого края Луары.
Зеленые луга с рисунком геральдической лилии покрывали квадратами гектаров всю землю вокруг, разделённые лишь тонкими песчаными дорожками.
На одном из таких квадратов уже разворачивалось какое-то представление. Были поставлены импровизированные зрительные ряды из офисных стульев, а напротив - голые подмостки без всего. Мон Аме пробила дрожь оттого, что он уже опаздывал, хотя и ехал по намеченному времени.
Перейдя по рядом выстроенному мосту, абсолютно сросшимуся с землёй, Мон оказался ещё в километре от представления. Расстояния здесь были в три раза больше, чем в городе, чтобы дойти от одной точки до другой. Музыка и голоса, сливающиеся в один образ живой толпы, вибрировали под ногами всё громче и громче. Когда люди смогли заметить его своим боковым зрением, каждый без смущения обернулся, ожидая каких-то действий. Но Мон искал отсутствие человека, хотя бы одно свободное место, даже в самом последнем ряду. Поздно. Либо это не зависело от времени. Для него просто не было места. Он неуклюже встал, прошёлся около рядов, но вскоре успокоился и снова отошёл подальше, находясь уже сзади зрительного зала. Для него показалось, что представление это было совсем неуместно, и совсем не в стиле Мишеля Марка. Оно настраивало ровно также, как и в том кабаре, в котором они первый раз встретились. Единственное, что отличало то место от этого - дальний вид Шамбора, который был здесь, как будто второстепенным. Но всё уже скоро закончилось. Сценический маскарад подвёл итог их выступления такими словами:
«Но чтобы веселия и наслаждения не кончались никогда,
Прошу пройти в Шамбора нашего покои!».
Вся труппа спустилась со сцены и играючи повела за собой встающих гостей.
Флер-де-лис обвивал ноги. Ров и фланкирующие башни близились, полностью заслоняя своей широтой широту неба. В оконных рамах просвечивался туманный жёлтый свет, скорее всего настенных ламп и люстр.
Высокие, как стволы дуба, двери слева и справа, возвышенные фрамугой, отворились незаметными слугами, будто по волшебству, не скрипя. Их звук заглушили удивлённые ахи гостей, продолжавшиеся изредка на протяжении всего вестибюля. Гости и Мон попали в один из коридоров перекрестия. С боков стены держались каминами, выросшими из известняка. Дальше, где заканчивался широкий коридор и печи, в цилиндрическом центре поднималась ветхая лестница, запутывающая взгляд людей своим сложным структурным механизмом, который выглядел как часы, которые обвивают вращающиеся кольца. Кольцами были перила. Они искоса восходили кверху. Конструкция казалась больше, чем есть на самом деле.
Из-за угла показалась тощая фигура дворецкого, одетого, как и полагается, в однотипный фрак прошлого столетия. Волосы, чуть темнее пуха. Большая лысина-кратор и усы хендлбар сильнее всего выделялись на утонченном услужливом лице, которое, однако, знало себе цену.
- Шамбор? Замок на Луаре? Королевский лесопарк? Двойная спиральная лестница? Современное искусство?
Он окинул каждого своими острыми язвительными глазами.
- Что ещё вы знаете про это место? Возможно видели наш холл или терассы. Может даже посещали раньше подобные фуршеты... да? Я вижу, что этот раз далеко не первый и ещё, по времени отведенному нам на счастье, не последний. Но вот Шато де Шамбор вы посетили сегодня впервые. Да...
Он сделал наглядный вдох грудью, появилась горка, чуть не разорвавшая пуговицы. Прикоснулся к нижнему перилу, дав себе отчётность говорить. По ходу дела, он водил пальцем по лестнице, рисуя знак бесконечности и мечтательности.
- Главная удача и одновременное разочарование вечера является то, что замок полностью пуст. Пуст он был, позвольте заметить, и с плодотворными портретными галереями и выставками современного абстракционизма. Большинство его комнат, разве что за исключением жилых апартаментов, её величества, королевы Марии-Терезы Австрийской и маркиза де Мэнтенон, или парадных апартаментов на втором этаже, оформленных по заказу маршала де Сакс, - всё это пустота, которую мы сегодня с вами попытаемся заполнить смыслом. Именно для этого и создана встреча, именно для этого сегодня есть еда и напитки. Есть вы и мы. Есть жизнь, смерть и Мишель Марк, которому невозможно отказать или противопоставить. Главные герои сегодня вы. Вы и станете самыми интересными людьми вечера. Прошу к фуршетам!
Мы не поднимались. В одном из коридоров стояли столы в одном ряду, одной шеренгой. Всё как и полагалось. Мон видел то, что называют закусками. Трата больших денег и издевательство над едой, если конечно приготовить это плохо. Но вдруг за спиной послышался выверенный строевой шаг. Артиллерией надвинулись официанты, все как один похожие друг на друга, и у каждого на уровне головы в руке тарелка, накрытая металлическим блестящим клошом. Теперь, по мере их выноса, сервировки и подачи, человек с пронзающим голосом озвучивал сегодняшнее меню:
- Реестр сегодняшних блюд, как никогда прост, но исключителен. Первыми идут улитки по-бургундски, классический Буйабес и печенье Мадлен. Для вегетарианской доли мы представляем террин из грибов и крем-супы двух видов. Чувствительные вина, подходящие под определенные вещи и всё сразу: шардоне, каберне фран...
- Пино нуар, господин?
Будто отозвавшись, сказал один высокий мужчина с выразительными скулами.
- Пино нуар - снобизм. Мишель Марк его не одобряет.
Он сделал паузу.
- Через пару минут придут ещё одни гости. Не пугайтесь, просто месье Мишель решил разделить наше сегодняшнее приключение, чтобы в конце слиться воедино. А сейчас - наслаждайтесь. Прошу.
Три церковных окна смотрели на него. Они подозревали в нём честность и спокойствие. Конечно, их же не было. Он смотрел на объект и видел не то, что видно другим. Он смотрел на объект, а в нём боролись два демона, разрывающие его напополам, чтобы усидеть на всех возможных человеку стульях. Как же они не понимают... Как же все они глупо выглядят.
Ему захотелось проверить, есть ли что-то за постером с рекламой их лица, одежды, очков, обуви, бритв, линз, парфюма, кожи. Он высверливал своими глазами дырки в их головах, пытаясь достать до правды, оказать обратную лоботомию, уловить чувство искренности. Но все были во фраках и играли чужие роли. Весь замок был габитусом на костях. Черепа встроены в стены, как в церкви Capela dos Ossos. На коленных чашечках лежали горки печенья, овощей, сладких конфет. Люстры протыкали потолок рёбрами. Из фаланг курили табак. Через глазные отверстия выглядывала ночь, слившаяся с мраком фраков из праха.
Вот чему он так и не научился - не видеть сущность людей.
На одном из концов стола завёлся бурный разговор. Точнее он только начинал походить на интерес. Все размечали территорию.
- ... да-да-да, слышал! Слышал на дальнем востоке! Но уже проникает в осадочные территории городов...
- Всё! Болезнь и смерть не требуют таково к ним внимания! Господа... давайте лучше о еде.
- Вот, господин Моррис! Сразу к делу.
- Блюда конечно превосходные, но что насчёт вина?
- Вино, как вино. Не вижу в нём чего-то... чего-то из ряда вон выходящего, но оно отличное, конечно...
- Конечно.
- ... Я знаю многое о вине!..
Раздалось чуть громче остального смрада.
На голову выше всех представился один джентльмен, тот, что понтовался знанием пино нуара.
Люди увлечённо зацепились за высокую хрупкую гору, уничтожающую всё своим ехидством.
- Да. Я знаю о вине больше, чем этот человек, представляющий блюда и Шамбор.
- Расскажите поподробнее о вашей работе, нам очень интересна ваша рабочая стезя...
- Я работаю сомелье в самых дорогих ресторанах Парижа, а также владею несколькими винодельнями. А мой отец лично выращивал виноград и имел свои виноградники. Его вино даже побывало в Каркасоне и Монпелье, а сам я его отвозил в далекое путешествие к берегам Бискайского залива.
- Потрясающе, подождите... Неужели это то самое вино, гремевшее ещё в далеком пятьдесят четвертом?
Сомелье снова ехидно улыбнулся.
- Неужели это Chateau Gilette?
Сомелье гордо кивнул, но сделал это как будто случайно.
Мужчины, стоявшие рядом с ним, побледнели и стали громко восхищаться.
Мон влез в разговор.
- Простите, но какой сейчас год?
Все презрительно уставились на него, пытаясь отойти от винного шока.
- Тысяча девятьсот семьдесят седьмой, месье.
Ответил ему один из стоящих мужчин.
- Ох, точно! Я совсем забыл, что теперь это вино достать в разы сложнее чем тогда, хотя и в то время оно было одним из престижнейших. Я совсем погрузился в молодость. Тогда я отправлялся на поезде двадцать километров из Парижа в Версаль и думал о прекрасном будущем... Чудесное, но трудное время.
Лица всех успокоились, словно они приняли рядом стоящего человека за своего.
- Да и правда, год был что не на есть чудесный. Тогда Франция восстанавливала свои потери и стремилась к революционным достижениям. Сразу помниться битва при Дьенбьенфу... Наше поражение сильно повлияло на Женевскую конференцию.
К политике присоединились ещё пару человек, но их снова перебил сомелье.
- Постойте, судьба нашей страны это превыше всего, но как же память законсервированная во вкусе и запахе?.. Что, как не вино, возвращает нас обратно на столетия и дарит воспоминания пережитые давным-давно...
- Верно. Вино, как хлеб или сыр, являются путеводителями по исторической культуре нашей страны. Мы не должны забывать о главном.
Добавил один из мужчин, остановив при этом нудный разговор о политической ситуации 1954 года.
- Извините, продолжайте о вашем вине.
- Спасибо, господа. Если говорить кратко, то наша семья занималась сухим красным и белым сортами, и как уже было сказано, поставки путешествовали до границ Франции.
- Простите за вопрос, но в чем ваш секрет?
- О чем вы?
- Секрет вашего вина. В чем он?
- Ох, дорогой мой друг, это долгая история, я не думаю, что вам всем интересно слушать, как я десятки лет с отцом занимался брожением вина.
- Конечно интересно. Господа! Поддержите!
Все разом согласились и внимательно уставились на худое гордое лицо, которое неестественно пыталось казаться смущённым.
- Ну ладно, так уж быть. Всё началось с того, как мой отец...
И история продолжалась, по ощущениям, долгие столетия, за которые вино уже стало выдержанным и его можно было за дорого продать.
- А что насчёт этого вина?
Поинтересовался безликий фрак, перебив сомелье, когда тот делал отдышку.
- Какого? Этой бутылки?
- Да-да. Какое здесь вино?
- Ценность белого вина в его молодости, насыщенности... Это вино уже умирает. Оно слишком желтое, я бы даже сказал цвета соломы. Оно должно быть как это...
Он взял вторую бутылку.
- ... бледное, свежее.
- Очень интересно...
- Ну так вот, продолжим о столице шампанского...
И тогда ему пришлось быстро покинуть беседу вокруг высокого геридона на одной ножке.
Больше он места себе найти не смог.
Через время по перекрестию прошла, словно экскурсионная группа, вторая часть только что прибывших гостей. Мон сразу понял почему их разделили. Эти люди были на дважды умножены изобилием богатой черноты и претенциозности. Одна лишь дама выглядела чуть более стоящей. Её бежевое платье не набухало, а гладко садилось на талию и, уже после, королевски распускалось по холодному полу. Волосы были мастерски завязаны в такую же сложную систему канатов и уровней, как и лестница да Винчи, или запутанные вершины башен. Только и волосы её были не вымазаны чернотой. Они приятно ветвились и светились каштаном. Ему показалось, что они переглянулись, или хотя бы на секунду их глаза вышли на одной остановке, но так и не встретились.
Мон сильно отчаялся. Он почувствовал ту боль, что чувствовал на приёме у терапевта. Оружейную боль. Холодную боль.
Он спросил себя: есть ли правила там, где есть только пустота? Задавая себе смысл, мы делаем то, что нам вздумается. А поэтому через минуту он незаметно прошмыгнул к центру. Хвост второй группы истончался на лестнице. Уходили последние люди. Он, соблюдая расстояние невидимости, продолжал следовать за гостями, поднимаясь уже на другой уровень достояния.
Когда все выровнялись в коридоре, он аккуратно присоединился к хвосту, делая вид особой озабоченности своего присутствия.
Очевидно, нужны были ему не мужчины, и уж тем более не новый статус закусок, которые никто не доест из-за их размера. Он искал бежевое платье и каштановую пирамиду, потому что лица не отличались тоном - все были неестественно бледны.
Мон в секунду осмелел от мысли, что он может идти туда, куда ему только вздумается, а поэтому он подошёл к случайному фраку, и без стеснения спросил:
- Прошу прощение, месье. Не хотел мешать вам наслаждаться этой чудесной крольчатиной, но не подскажите ли вы имя впереди стоящей девушки? Той, что в бежевом каскаде её волнистого платья.
- Вы о мадемуазель Арлет?
- Она знаменита?
- Знаменита. Хороша. Умна. Но даже не надейтесь. От вас живого места не останется. Знаете чем она знаменита?
- И представить не могу.
- Количеством мужей. И поверьте на слово, к ней не успевали обращаться словом «мадам», как она уже разводилась.
- Она знакома с Мишелем?
- Все кто здесь находятся знакомы с господином Мишелем. Но если вы имеете ввиду насколько, то скажу вам кратко: он ей как отец, она ему как дочь. Ещё одна причина не заводить с ней разговора. Опозоришься, некорректно намекнешь, и считай вход тебе закрыт.
Давление в мозгу поднялось, но страх, по странности, отсутствовал. Как только фрак закончил разъясняться, Мон пошёл в атаку. Мадемуазель стояла в углу всего коридора, общаясь с темными дамами другого богатого сорта. Завидев подходящего юношу, дамы в испуге разбежались, ожидая, видимо, пассивно-яростного извержения женского вулкана. Мадемуазель осталась, прижатая к углу настойчивостью юноши. Пока было неясно, что ждать от неё, и от себя в том числе.
Мон захотел сделать уважительный реверанс, но стопа подвернулась и его откинуло к стене своей неуклюжестью и резкой болью в лодыжке.
- Боже мой! Мой мальчик!
Она попыталась помочь, но вдруг раздалась заливным смехом, который Мон сразу подхватил.
- М-м-мадемуазель Аморет... Я прошу прощения...
- Аморет?
- ... Анет?
Она снова рассмеялась.
- Арлет, мой мальчик. Ты в порядке? Не сильно связки растянул?
- Простите, мадемуазель Анет, Арлет. Я хотел...
Она опять перебила его извинения смехом, но не тем которым издеваются. Мон впал в ступор его искренностью.
- Я всё поняла, мой мальчик, ты хотел сделать книксен и предложить мне выпить, правильно?
- Не книксен, а... а реверанс. Я прочитал, что он более глубокий и медленный, по сравнению с книксеном.
- Ты прочитал? Откуда ты?
- Из города.
- Не из города.
- Я не могу сказать, из-за общественного переполоха. Он ещё не спал и уже не спадёт.
- Значит из деревни... И что? Зачем тебе быть здесь?
- Чтобы не умереть.
- Ты знаешь, что можно жить и без Мишеля Марка?
- Не знаю, точнее, ещё не умею.
- Сколько тебе лет?
- Около двадцати.
Смех пролился, пошатнувшись волнами тела.
- Около? Да что же с тобой не так?
- Я просто не здешний и не слежу за временем.
- Это хорошо?
- Пока не выяснил.
- А почему ты с нами? Я вижу тебя первый раз, в отличии от всех этих людей. Неужели ты так хорошо знаком с Мишелем?
- Не так хорошо, как вы. Я отделился от своей группы. Если бы я остался, то тогда бы точно умер.
Она подытожила его слова смехом и лицо сразу стало приятнее, словно она мать его детей, или деревенская соседка, которая прожила с ним бок-о-бок всю жизнь, но как подруга, до которой невозможно достать, как до самого высокого яблока, которого ты не достоин. Навсегда чужая.
По лестнице спустился уважаемый дворецкий, заставивший своим присутствием встать всех официантов в стойку смирно. Он прочистил горло и объявил о начале первого представления, которое должно будет пройти на террасе, то есть на самой крыше.
- Ты ходил когда-нибудь на театральные представления?
Прошептала Мону на ухо Арлет.
- Театр... я бы хотел там работать. Выступать. Нет, никогда спектакли не посещал.
- Спектакли лечат, ты знал? Если в тебе ещё осталось что-то от того деревенского мальчика, то мы это исправим.
Фраза прозвучало слишком двойственно, чтобы просто согласиться. Он дождался конца речи и уже по пути вверх, стремительно заговорил.
- А вы когда-нибудь выезжали за город?
- Я? Мой мальчик, мне бы не позволили. А что там хорошо?
- Красиво, но не для всех. Я знаю почему люди больше склонны к отчаянию там, где им ничего не доступно.
- Я ежесекундно испытываю отчаяние там, где у меня есть всё. Зачем тогда что-то делать, если ты дожил до предела? А поэтому болезнь не возникает по причине ничего. Это что-то более глубокое, что не дано понять нам. Вот в чем ваше богатство.
- А вы... вы очень живая.
- Мне очень приятно.
Толстый потолок закончился, дав ветру пройти сквозь толпу людей.
Выйдя из склепа ночного донжона, повсюду выросли башенки, создавая свой маленький прототип сказочного городка, огороженного фасадом крыши.
Не уходя далеко от выхода, напротив уже стояли разложенные по местам офисные стулья, наблюдающие за, пока пустым, лесопарком. Ряд был всего один, находясь совсем близко к парапету, растягиваясь дальше по длине его контура.
Усевшись и дождавшись остальных, приготовивших лорнеты и положивших ногу на ногу, Мон задышал темнотой неба и от наслаждения испытал печаль, которая загорелась в нём огнём, возникшим далеко внизу от карниза крыши.
Цейнот цугцванга. Глава 29.
Шарообразное пламя, обволакивающее металлические пои, крутилось пируэтами, извиваясь в руках факиров. Люди отпадали от земли, приземляясь на песок, не переставая раскручивать цепи, на концах которых горели, словно большие зефирины, облитые горючим фитиля. Время усугубляло огонь. Это работало как гипноз, особенно когда люди начинали звереть. Мон посмотрел в стороны - все были приятно удивлены. Даже мадемуазель Арлет была заворожена представлением. Только ему это казалось первобытным и неуместным? Почему он так легко находил дешевизну в самых изощрённых вещах? Почему фигуры, еле видно освещаемые огненными шарами, начинали походить на чёртиков, выплясываемых похоронный танец?
Из ниоткуда забасил большой барабан. Раз-два, раз-два, как строевой шаг. Одно неверное движение, одна нервная осечка, и человек по центру моментально загорелся. Сначала полыхающая тень пыталась продолжить представление, но вскоре сдалась и, крича, повалилась наземь. Его последними неразборчивыми визгами, стали слова прощения, а чуть тише - мольбы и благодарства. Остальные факиры медленно прекращали вращать в руках цепи, и огненный театр скоропостижно закрылся.
Раздался дивизион хлопков, посвященный чьей-то смерти. Все быстро собрались, становилось холоднее. Мон Аме почувствовал себя глупым, когда Арлет подтвердила слова большинства, о превосходном перформансе через самосожжение, как знак протеста чему бы то ни было. Они сами не понимали к чему была эта метафора, а поэтому поверить в смерть было гораздо проще, чем в чепуху о религиозном или политическом выступлении. Когда они спустились обратно к закускам, Мон учуял странность, изменившую коридоры, да и весь этаж в целом. Они стали темнее. Люстр больше не было. Они пропали. Были ли они первоначально? Мон вроде как и не смотрел наверх, но свет откуда-то исходил. Вечер стал глубоким, а поэтому ни одна люкарна, вентиляционная дырка или любое другое окно, не могли провести через себя свет. Свет всё ещё откуда-то отходил, образовывая черноту искажённых отражений, но источник оказывался невидимым.
Обратив внимания на тени, Мон вновь вспомнил самосожжение. Больше всего его пугало то, что он мог неправильно расслышать слова сгорающего заживо актера, но ему показалось, что молясь и обращаясь к силам, он повторял знакомые две буквы, идентичные по виду и звуку. Всё постепенно превращалось в секту, члены которой слепо верят не только другим, но и себе.
- Вполне естественно, что ты не понимаешь такое искусство. Грядет время новых открытий. Люди экспериментируют как никогда. Они пытаются удивить в первую очередь самих себя, чтобы прозреть от полувекового тяжкого сна или комы, пока все остальные, склонившись над их телами, будут держать руку на пульсе и при любой удобной возможности перережут провод питания.
- Вас это сильно волнует?
- А тебя нет? Это же наше будущее! То, какими мы останемся в учебниках. То, какими нас будут видеть дети и внуки.
- Я не считаю обязательным думать о своём наследии. Конечно, в моём положении о нем думать и не надо, но если бы у меня была возможность что-то оставить, это было бы счастье.
- Это одни и те же духовные вещи, просто обзывающиеся по-разному.
- Ваша цель - материя, по большей части, а дух остается второстепенным.
- Это откуда такие познания?
- Совокупность всего. Просто метод наблюдения.
- «Просто» в таких вещах никогда не бывает.
- И все в это верят.
Они сидели на полу, облокотившись на внешнюю сторону перил, глупо от всех сбежав. Это было самое романтичное, что Мон когда-либо чувствовал. В его голове была такая же пустота, как и во всём замке. Он ничего не представлял, впервые почти ни о чем не думал.
- О чём-то думаешь?
- Удивительно, но в голове ветер. Что нам предстоит дальше?
- В замке или нам с тобой?
Мон впервые насильно заставил себя улыбаться.
- Вы знаете.
- Будет ещё одно представление, последнее. Разъедемся и больше не увидимся.
- Вы о замке или о нас?
- Ты знаешь.
- На самом деле я лишь пытался утолить свою жажду. Ни о чем серьезном я не думал.
- Что тогда тебя всё ещё здесь держит?
- ... Вы знаете.
- Он болван. Самый настоящий.
- Мне пришлось выведать немного информации о ваших отношениях. Мне сказали, что вы как родственники.
- Он пытается мне всячески помочь, но я всегда очень эгоистична по отношению к помощи, в особенности от него. Он вроде и делает добро, но на публику. Вроде говорит правильные вещи, но следует им очень редко. Проще говоря, он инфантилен и лицемерен.
- Мне он показался совсем другим. Перфекционист во всех отношениях, но сам себе на уме.
- Потому что он играет на публику. Это обычное дело каждого индивида, независимо от того, сколько он стоит. Хотя он и правда сам себе на уме.
- А к тебе он относится искренне?
- В этом я до сих пор не уверена. Он меня не любит как мужчина девушку. Не уделяет мне внимания. Не зовёт ласково и даже старается не смотреть в глаза. Но почему-то, в его голове поставлена какая-то призрачная задача. Он всё раздаёт, всех приглашает, каждого помнит, но каждого без души.
- Я бы тоже не смог любить каждого по-отдельности, когда вокруг столько знакомых.
- Я говорю про то, что он всех избегает, но зачем-то держит под боком. Абсолютно нелогичный человек... Может ему выгодно...
Как же было приятно, когда рядом у человека эмоции, которые очень сложно подменить. Мон радовался тому, что она была расстроена, потому что за последний год он забыл, что такое отчаяние. Глубоко внутри, он ей сопереживал, но осознавал своим разумом тупик, означавший, что если поникнет кто-то рядом - значит поникнет и он.
Встав и сглотнув ком, он развернулся к лестнице и пообещал вернуться, когда всё снова станет нормально, понимая наивность своего слова.
Во многие двери воспрещалось входить без присмотра персонала, поэтому оставалось расхаживать по главным вестибюлям, где в каждом новом было так же одиноко, как и в каждом прошлом.
На третьем этаже прошёл строй людей, но обе группы были на нижних. Это означало, что может быть тот шанс, хотя бы увидеть виновника торжества и, возможно, побеседовать с ним наедине.
- Месье Марк! Месье Марк! Это вы!
Мишель повернулся с видом терпящей заинтересованности, убедившись, что Мон не лишний человек, с которым он бы не хотел так лично общаться. Фраки, по его приказу, ушли в кабинет, а он остался рассматривать своё творение.
- Рад вас видеть, Мон Аме. Прекрасно выглядите.
Он отряхнул ему плечи от пыли, поправил внешний слой костюма, подровнял рукава и выпрямил воротник. Но так ни разу и не увидел лица.
- Я всё сделал как вы и просили. Дресс-код, язык, этикет, вкус. Кроме взгляда.
- Я горжусь вами. Сразу было ясно, что в этом человеке есть потенциал. Вам всё нравится?
- ... Сложно сказать. Я никогда не посещал такие готические замки и никогда не был среди богатых людей.
- Это ренессанс, хотя ночью всё и правда смахивает на готику Германии. Это один из моих любимых замков. Вы наверняка слышали фразу про пустоту.
- Слышал.
- Так вот, Шамбор - это её квинтэссенция. Он прекрасен в реализации моего внутреннего мира, прекрасен в сочинении стихов и приглашении дорогих гостей. Вы уловили суть нашей встречи?
- ... Почти.
Он врал.
- Почти нельзя. Можно либо точно, либо никак.
- Посмотрите на меня.
Мишель, не выдавая свое недоумение, улыбчиво взглянул на лицо Мона и скоро снова перебросил цель на фрак.
- Вы отводите глаза...
- Мне уже пора, Аме.
- Могу ли я зайти в ваши покои после последнего представления?
- ... Посмотрим. Если людей будет не так много, то всё может быть. Увидимся, месье Мон.
Теперь от Шамбора тошнило. Только благодаря своей настырности, он с лёгкостью смог покинуть замок, случайно выйдя во внутренний двор, окруженный большим фасадом. Перед ним выстраивался длинный холл, проход сквозь который значился как Королевские врата.
На улице никого не было, всё веселие продолжалось внутри замка и ни один курящий не вышел на парадную лестницу и не просунулся через окно. Выдохи понемногу начинали превращаться в драконье дыхание, а руки машинально терли друг друга через фрак.
Вступив в проём длинного холла, Мон ужаснулся от удивления, заметив торчавшие из стен рога, а чуть позже - маленькие черепа, прибитые к дощечкам. В конце пути стояло чучело оленя, вопросительно смотрящее стеклом и пластиком, которые были готовы заплакать.
Преодолев наконец уровень фасада и выйдя за пределы замка, Мон Аме вдохнул и не выдохнул, с закрывшими глазами представляя себя невидимым, крохотным, неуязвимым и свободным от себя. В уши полился приятный звук ручейка или бурлящей воды, будто набиралась ванна, а за водой волны и тучи, и ветер гонит их и нет спасения. Свобода в праве. Свобода в правде.
Мону стало не по себе и он открыл глаза, побоявшись своих фантазий. Но звук воды не прекратился. Бил какой-то ключ, родник Каменного храма, маня своей музыкой приблизиться к нему и услышать её ещё чётче. А музыка колыхалась совсем рядом, уводя его теми путями, в которых он не ориентировался. Он шёл, как крот, как фраки, слепые люди, доверяющие фантику или обложке.
Чуть погодя, Мон разучился видеть, проводя пальцами по стене Шамбора, чтобы в конце-концов... Что в конце-концов?
Ожидая увидеть Луару, он остановился посередине ничего, всё ещё держась за замок. Вода начинала бушевать, превратившись в водопад. Ему оставалось лишь отпустить пальцы от замка и сделать пару шагов вперёд. Мон почувствовал под ногой бугор и отпрянул, чтобы аккуратно присесть и ощупать его.
Грязная подошва. Башмак. Штанина. Наполнена. Тверда.
Вспомнив о телефоне, Аме спешно вытряхнул его из внутреннего кармана и посветил экраном в сторону ноги.
Темноволосый мужчина лежал спиной к высокому бордюру, выросшему из ниоткуда. Посмотрев чуть выше, Мон лицезрел фонтан, облицованный гранитом и испускающий струйки в форме тюльпана. Поток медленно окрасился в прозрачно-синий цвет, подсвечиваясь где-то снизу. Потом вода превратилась в чистую кристаллическую голубизну, ставшей морской волной. Потом цвет перелился в салатовый и зеленый, его охватили три цвета огня, завершив цикл пурпурным оттенком, вновь превратившись в прозрачную синеву. Светомузыка создала периферическую яркость, давшую получше взглянуть на человека. Его лицо было по знакомому деформировано печалью, точно он заболел чем то смертельным. Его глаза распахнулись в безумии, но голос ещё не прорезался. Он что-то настойчиво прошипел, но всё его тело съела апатия. Мон приблизил к его рту свое ухо, не боясь никакой инфекции. Он подозревал, что это тот самый знакомый, который обитал в его теле с младенчества, познав отчаяние упущенного времени.
Зашипел огонь, поочередно вспыхнув на свечах вдаль огромного помещения. Теперь фонтан находился посередине католического строения, утончающегося в потолок, будто под место колокольни. Повсюду были разлиты лужи воды, отражающих радужное веселье посреди серой церкви.
Впереди, за тюльпаном воды, послышалось эхо капель, которые оказались глубокими шагами. Мон прикрыл рот шипящего человека, подозревая в топоте неприятеля. Шум воды почти не перекрывал их возню, мешая увидеть то, что находится на той стороне. Близко ли он или далеко. Фрак ли он или платье. Слеп ли или жив.
Бас заболел в ракушках, отразившись от стен. Одна нота. Безэмоциональная распевка.
- Я... я.
Шаги прогромыхали в другом направлении.
- Я, ни я. Ни я... Слушайте!.. Да! Да. Да. Па-па. На-на. Ка-ка. Я-я. Я!.. Знание. Проверка. Сознание. Проверка. Познание. Слушаю... Фитиль-голова. Я-я!.. Я-я... Мамочка. Ой-ой-ой... Да. Па-па-па-ка-ка.
Мон слышал только бред. Только бессмыслицу. Но лучше так, чем когда бас затихал и слышался лишь топот.
- Я тебя вижу. Вот, что он сказал. Надеюсь ты не изменился? Надеюсь я не изменился. Смотрю на одно, вижу другое. Ла-ла-ла. Я умнее всех. И что? И что? И что? И что? Я умнее всех. Я умнее всех. Я сижу за фонтаном, я умнее всех.
Сердце закололо. Он точно это услышал. Или это бред. Это же был бред.
- ... Я тебя вижу - вот, что он сказал.
Ухо затрещало. В метре от фонтана стояла стройная фигура, полностью симметрично пропорциональная, одетая в будто только что сожженный плащ и белоснежную бабочку, затянутую на шее мертвеца с глазами черными от впаден.
Подскользнувшись на радужных лужах, Мон устремился к огромным вратам с силой уткнувшись в них всем телом. Развернувшись и толкая их спиной, Мон понял, что фигура так и продолжает стоять на одном и том же месте. На лице её образовалась улыбка из вычищенных зубов, только походящих на настоящие, как и всё в этом теле. Щель оказалась достаточной, чтобы протиснуться в неё.
Вокруг снова была мертвая тишина и темень. Не было манящего журчания, был только истеричный визг собственного голоса, одышки и глотков сухого воздуха. Мон продолжал бежать уже ничего не слыша. Он был и слеп, и глух, и наверняка уже нем.
Приближались звуки жизни. Где-то звучал громкий женский смех и мужской нахальный тон. Звон приборов о тарелки и гамм человеческого обитания. Королевские врата светились теплом присутствия. Мон просочился между людей и слился с компанией фраков, разместивших геридон в холле, держа в руках бокалы с красным сладким для виду. Так тут делал каждый человек. Мон всё пытался вставить слово, но его упорно игнорировали. Тогда он на секунду отвёл взгляд в пропасть, где должно было стоять чучело, и расщепился, как только заметил, что на его месте памятником выстаивала фигура, разворошившее свой ворот вверх и засветившее свои глаза из вмятин двумя белыми точками.
Реальность словно замедлилась. Его голову окружили орущие фальцетом голоса, искажённо звучащие отовсюду. Ступор и бездействие, как цейнот цугцванга.
Фигура поползла, создавая незаметный шаг, кажущимся левитацией. Плащ сохранял тайну ровного перемещения, волочась и слегка подрагивая, медленно, но верно приближаясь к своей цели. Люди стали замечать её. Они отрывались от разговоров, их лица становились испуганными и реальными, пока через них не проходила фигура, волочившая смерть. Линия за линией, фраки и черные мантии падали, вдребезги разбиваясь бокалами на осколки. Цепляясь друг за друга, но роняя последнюю надежду перед страхом неизбежности и необходимости. Теперь они понимали, что находятся по ту сторону важности, умирая как мухи, из-за ничего. Реки вина протекали по всей диагонали холла, пока он неожиданно не стал шире и выше. Иллюзии света трансформировали стены. Они не то чем кажутся. Он попятился назад. Огни мелькали всё быстрее и быстрее, как поезд он бурил себе проход, вскоре опять очутившись во тьме, где не ясно - ты мертв или обезоружен. Показался проём. Холодный изумрудный свет без источника. Он находился в переливающемся камне, где есть тысячи путей и столько же тупиков. Аме пролетел по ступенькам вниз. Оттуда в тесную комнату. Оттуда в другую. Дальше узкий коридор. Опять комната. Два коридора, везде мрак. Правый. Большая комната. Чуть по-меньше. Желтый свет. Лестница наверх. Лестница направо. Ещё раз. Ещё раз. Коридор так мал и узок, что рёбра под давлением сжимает и появляется кашель. Пыльно. Голова упирается. Сыро. Глаза больше не видят. Руки касаются известняка. Камня, известняка, камня. Дерево. Тупик. Запертая дверь. Запертая дверь. Плечо вбивается клином в хлипкий зам;к и петли. Что-то скулит и проламывается. Дверь поддается силе и падает вместе с телом, обдавая проход пылью. Частицы её попали в рот. Мон почти сразу пробудился, поднявшись и продолжив шаг только под действием страха, пока отчаяние постепенно уходило, а фигура навсегда растворялась в однотонной темноте, оставляя только бант, улыбку и две белые точки.
Моё Сердце и Три Его Звонка. Глава 30.
Моё сердце не на месте.
Моё сердце остановилось и больше не заводится.
Мой насос не работает достаточно долго, чтобы погибнуть и истлеть во сне.
Засыпанный снегом или яркими листьями.
В глубокой луже или мхе.
Моя душа не в теле.
Моя душа достаточно долго во вне, чтобы прямо сейчас исчезнуть на глазах у всех.
На глазах у всех или одному.
Гуляющая по вымершим проспектам и бессонная как ночь.
Волосы обросли и вытянулись в острые чёрные локоны, спадающие с моей головы шипами. Рот тоже запрятался в кучерявой растительности. Глаза совсем сузились и пропали, как у крота.
Я умираю от холода безнадёжности. Пальцы каменеют. Я испаряюсь, словно в фокусе, только потому что один, понятый только теми людьми, которые ушли раньше меня. Они были догадливее. Или слабее. Но какая может быть разница, если вокруг только чужая или вообще ничья пустота? Если я уже не могу жить тем, чем жили счастливые люди? Если я достиг точки невозврата, как только появился на свет? Если я потерял надежду, еще не понимая значения этого слова? Что если всё, что у меня осталось - это память, от которой я пытаюсь отречься?
Дьявол меня не догнал, но точно зацепил. Теперь я не могу думать ни о чем, кроме как о конце. Только не понятно, что больше заботит - прекращение меня или всего человечества. Это чувство - чувство болезни - невозможный собеседник. Как бы ты не пытался его переубедить, найти смысл в своих словах или его аргументах, это почти так же, как разговаривать с дураком, закрытым в четырёх стенах своей головы.
Теперь он пробрался и ко мне в коробку. Я знаю точно - отчаяние и страх сильнее логики.
Когда прозвенел первый звонок, я подумал, что это биение сердца, перерастающее в церковные колокола, стегающих себя в надежде, что мы явимся на последнее, завершающее представление, которое, по завету госпожи Арлет: «перевернёт весь поверхностный смысл в первоначальный замысел», чего никто не будет ожидать.
Я лишь чувствовал переутомление и боль мышц. Был разряжен до минимума, но издевательски продолжал существовать, как будто кто-то сверху, не отрывая, показывал на меня пальцем и, возможно посмеиваясь, испытывал вновь.
«Каменный храм, родник, вода, вода, вода...».
Приговаривал я через боль в груди, скрючившись и хромая через весь этаж. Я был в каком то из вестибюлей и шёл к лестнице, но никак не мог понять на каком этаже.
Мне давно стало ясно, что Шамбор не то место, что строит из себя при встрече. Оно пустует, а значит там появляется много размышлений. А серьёзные размышления часто наталкиваются не на те айсберги, и тонут в своём же сознании. Как Мишель Марк мог не боясь выбирать такое место для встречи, да ещё и считать его одним из лучших? Сильный человек, противостоящий самому себе.
Совсем потерявшись, я наткнулся на одного мальца, сидевшего за письменным столом и прикорнувшего затылком к стенке. Я тихо подошёл и постучал по дереву. Чернильница и перо дуновением колыхнулись, а съехавшее, замороженное лицо юнца снова приобрело форму, а слипшиеся глаза заморгали.
- Да-да...
- Прошу меня извинить, месье. Я отделился от своей группы и потерялся, выйдя на улицу в столь поздний час. Не могли бы вы направить меня к месту проведения последнего представления? Не хотелось бы его пропустить...
- ... А вы кто?
- Мон Аме. Я был записан в первую...
- А да-да, увидел. Так, ну вам, месье Мон Кер, прямиком наверх. Поднимайтесь ещё выше террасы.
- Мон Аме.
- Что?
- Меня зовут Мон Аме, а не то, что вы сказали.
- Не волнуйтесь, Мишель выяснил, что большой разницы нет. Приятного просмотра.
Моя душа почувствовало биение там, где меня проткнуло ружьё и, ненавидя всех, я обернулся и вошёл в лестничный пролёт.
Поднимаясь и раздумывая над новыми словами Мишеля, я и не заметил, как меня попросили подняться ещё выше крыш и труб, куда-то в небеса. Холодный воздух на пару секунд продул мой запотевший костюм и снова стих, когда над головой из ниоткуда образовался проход, очевидно, располагающий в себе ещё одно помещение. И тёплый свет и звуки жизни - всё встало на место, словно он вернулся к родному стаду, которое никогда с ним не разговаривало.
Ожидая увидеть крохотную комнатку, всё равно не умещающуюся адекватно в голове, считывающую пропорцию звуков, эха и, предположительно, сцены, ему открылась невероятных размеров фойе, наделённое греческими колоннами, красно-ковровыми, широкими лестницами, отведёнными кулуарами, портретами французских основоположников и бесцветными витражными окнами, точно соединёнными в мозаике или калейдоскопе. Всё обливалось и намокало в приятных нежных цветах. Где-то слегка жёлтых, где-то чуть темнее, всё ещё оставаясь отголоском того же здания. Подъем и его дырка просто торчали из под пола, поэтому я оказался в самом центре зала, люди которого уже сместились к впереди стоящим дверям, являющихся входом для зрителей. Билетёры качественно проверяли каждого человека, внимательно изучая его данные, написанные ими заранее, потом всматривались в лицо, будто на самом деле были работниками паспортного стола, и потом опять базу данных, кивая и пропуская товарищей к сиденьям.
К моменту как я встал, в два раза громче заколотил колокольный перезвон, означающий второй звонок - готовность к выступлению и пять минут до начала.
Времени разглядывать все украшения местного ливитирующего театра совсем не оставалось. Я только видел спешащих людей во всё тех же фраках, которые находятся везде и нигде одновременно. Спешащие люди - всегда спещащие, как размеренные - всегда размерены. Очень сложно изменить природу, даже если на кону стоит тот человек, которого ты считаешь за единственного.
Настоящие королевские врата приближались ко мне, или я приближался к ним. Всё было неясно, как в неописуемых снах, которые забываешь так нагло и быстро. Волнение размывало зрение и голова кружилась от величественных размеров наблюдаемого гигантизма зала, скрывающегося за проходом. Низенькая тетушка перегородила мне путь, чтобы найти меня в своем списке, но волнение задушило мою речь, а поэтому я просто дал себе пройти вперед.
Появилось ощущение дежавю, которое возникало уже далеко не первый раз. Красный бархат, желтый свет, тёмное дерево, знакомые до уродства лица, значимые до сантиметра углы и коридоры, и быстрая смена чувств; понимание, что все лица, что ты видишь на сцене, в персонале и зрителях - ты знаешь. Одну я точно узнал сильнее других и ясно прошагал в её направлении.
Пятый ряд, крайний стул. Как для меня, осталось последнее место. Мне было страшно, потому что я не был уверен в проблеме. Была ли она вообще? Но её лицо... Я никогда не видел такое опустошение у, по-настоящему живого, человека. Словно кукла или робот, Арлет смотрела на сцену, на которой ещё не было ни одного актёра и даже софиты были потушены.
Я всё же сел. Арлет никак не отреагировала. А как она должна была отреагировать? Что я хотел от неё? Внимания? Любви? Я даже не знаю, чего хочу сам. Я даже не знаю хочу ли.
- Вы видели?.. Вы видели что произошло?!
Может быть она испугалась того человека? Или он её уже заразил? Тогда рядом с ней быть опасно, но худшее, что можно сделать в данной ситуации, так это бросить отчаявшегося.
Вдруг она улыбнулась, очевидно, очень натянуто.
- Я уже подумала вы меня бросите и не придёте на представление.
- О чем вы? Вы правда не видели, что происходило в холле?
- Главное то, что происходит сейчас, моё Мон Кер. Я думала вы меня снова бросите одну, как сделали это уже неоднократно. Вы знаете сколько боли мне принесли? Вы знаете сколько времени я на вас потратила? Вы знаете, что я могла бы быть счастливее, если бы не вы? Вы знаете, что целенаправленно испортили мне и себе жизнь? Вы можете наконец очнуться, черт возьми?
Голос ни разу не повысился, а улыбка ни на секунду не сошла.
Я не хотел её слышать, потому что до сих пор оставался под впечатлением адской погони.
- Там был дьявол! Смерть в облике графа Дракулы, облике дьявола! Она шла за мной, а люди!.. Люди!.. Вы заражены, мадемуазель Арлет. Я думаю, что вас тоже задело.
Её поверхность стала фарфоровой, лицо больше не двигалось.
- ... Как же вы сильно ошибаетесь.
Выдержав паузу, она косо глянула на меня, не поворачивая головы, и вновь обратилась к сцене, после чего её глаз выдавил одну скупую слезу, которую она хранила ещё с детства.
- Так надо. Всё спланировано. Наслаждайся представлением, моё сердце.
И сердце ёкнуло. Моё сердце и три его звонка.
Колокола раздраженно заполонили весь зал в третий раз, дав представлению стартовый выстрел, после чего всё медленно стало угасать, а двери - закрываться.
Неизвестно откуда раздались одинокие покашливания и стуки. Зрители тоже остаточно возвращались к жизни и всё таки замолкали.
Палитра озарилась одним ярким пятном, высветляя подмостки на которых из ниоткуда вышел человек, представлявший Шамбор в самом начале, во всё том же фраке. Стойка с микрофоном четко разделяла его наполовину.
- Мой голос звучит. Мой голос доносится. Мой голос влияет. Я благодарен этому. Благодарен Мишелю Марку. Благодарен вам. Благодарен театру. Благодарен Богу. Неважно кто я. Неважно кто вы. Неважно кто Бог. Я могу что-то сделать - значит я сделаю что-то и неважно куда меня это заведёт. Единственное, что я хотел сказать...
Но мужчина растерялся со скоростью моргания. Он больше не был на сцене. Им будто завладело что-то нечеловеческое, что дало ему познать такую тайну, от которой хочется стать мертвым. Я плохо видел, но его зрачки метались из стороны в сторону и продолжали искать упавшие слова. Он вернул микрофон в захват стойки и отошёл. Его руки тряслись от мыслей и уже двигались к лицу, чтобы в панике прикрыть его от черной пропасти зрительного зала.
На помощь вышла вторая фигура, обхватившая фрак за плечи и беззвучно прошептавшая длинную фразу на ухо. Человека увели за кулисы, а вторая фигура вышла на свет.
Мишель Марк раскрыл свой лик и, не боясь количества людей, начал монолог заново:
- Единственное, что я хотел сказать: в самые темные времена - оставайтесь собой. Не бойтесь себя, отдайте себя в свои надёжные руки. Не смотрите, как отчаяние завладевает вашим сердцем. Будьте контролируемы, будьте поддаваемы, будьте сложны, будьте проще. Обстоятельства решат всё за вас. Главное - очнуться. Спектакль начинается. Приятного просмотра.
Большой экран, мелькая, загорается. Всё выполнено в стиле чёрно-белого плёночного кино, а поэтому кадры сгорают пятнами и бликами, выдавая характерный звук считывающего аппарата.
На экране появляется надпись:
«З;м;к Рина Бюффе»
По улице бредёт опечаленный парень. Ещё светло, но уже вечереет. Поднимается осенний ветер, опускаются осенние листья. Он всё расхаживает по сцене, пока не выезжает декорация картонного дома, где всё мило уставлено в одиноком беспорядке.
Дома его ждёт такая же молодая девушка, как и он. Она примеряет роль жены, готовясь к роли матери, но пока что останавливается только на дешевых платьях, сшитых по примеру тех, что стоят на витрине.
Она выбегает и видит его, с визгом обнимая и кружась, как и полагается всем жёнам. Она расспрашивает его о прошедшем дне, о работе, о прогулке, о новостях, а он всё молчит и молчит, пока в момент не встаёт из-за стола и не говорит:
«Жан Десайи... Ублюдок. Я унижался перед ним. Почти что на коленях стоял! А он знал... я уверен, он знал, что я беден. Поэтому он предложил обучаться платно. Ему всё равно на меня, или он просто смеялся. Развернулся и ушёл, как-будто у него горы всяких важных деловых встреч с придурками, которые только что и умеют говорить формальностями».
Она попыталась выяснить подробности, но муж настоял на том, что больше ничего и не произошло, и что больше терпеть он этого не может. Его задели; вот кого задели. Теперь он готов самоубиться, только чтобы отомстить одному старику, который, к сожалению, не смог стать всемогущим.
«Я не такой как они. Я не робот, не пустая оболочка, не слепленный из глины, грязи и помоев текстура... Я живой человек, Сесиль. Я нормальный, Сесиль, да? Я ведь говорю то, что думаю, а значит искренне».
« ... Ты говоришь так, как ты говоришь. Я не могу это оценивать».
«А что ты можешь? Что мы вообще можем? Мы что-то сделали? Мы чего-то добились?.. Мы вообще чего-то хотим?».
Но на моё удивление, за молчанием последовали слова. Слова, изменившие ход игры.
«Мы должны развестись, Рин. Я так больше не могу».
Слезы потекли ручьём, нос забился, а виски заболели. Не у актеров, а у меня. Так просто. Так легко. А всего то надо было сказать два предложения, чтобы в конце концов стать счастливым.
Я так больше не мог. Рин не достиг своей мечты, но и не уехал в деревню. Он просто остался человеком. Он просто решил принять осознанность и остался там, где и должен был умереть. А его бывшая жена Сесиль стала обычной швеёй и была покорена обычной любовью, которая случается с обычными людьми. У неё появилось целых четверо детей и множество новых платьев, которых она шила всей семье: трём дочкам по штуке разных цветов, с большими пуговицами, как у снеговика, а сыну - теплые, как солнце, носки, словно окутанные в облака босые ноги.
Я посмотрел на себя. Мне стало стыдно и плохо, я попросил выйти и вновь бросил спектакль и Арлет, так и не досмотрев свою жизнь до разумного конца, оставив все глубокие раны далеко позади.
Узнать кто я, точно услышать год своей смерти. Увидеть только сонные кошмары или другие миры. Задуматься и не проснуться. Лучше быть в неведении, чем ужаснуться своим уродством. Но это уже слабо.
Двойная спиральная лестница кружила сознание. Я спускался с террасы на третий этаж, слыша, как звучат аплодисменты аншлага, будто бы в мою честь, а мне почему-то приходится от них убегать.
Выйдя на развилку вестибюлей, я решил уединиться в одной из комнат, меня вело тело, а не его мозг.
Я призрачно двигался через галереи, кабинеты, коридоры, окна. Прошёл сквозь гардероб и покои, наконец отперев дверь в бывший зал королевы, иначе именуемый, как Зал Иллюстраций. Там был поставлен длинный стол со скудным количеством блюд и красным вином. По всей длине скромно стояли фраки, а на том конце - Мишель, и каждый держал в своей руке бокал, замерев в одной позе.
- Прошу всех выйти, господа.
Они послушно поставили бокалы и незаметно улизнули.
- Я не хотел вам мешать, мне просто надо было...
- Здравствуй, Мон Кер... Понравилось представление?
- ... Сложно сказать обратное. Вы затронули струны моей души. В какой-то момент мне показалось, что вы знаете меня лучше меня самого.
- Вы даже не представляете насколько близки в своих убеждениях. Но так думает каждый мой гость. В этом и есть весь сюрприз - создать ситуацию, где каждый сможет увидеть себя и это будет равносильно действовать... Мне показалось, что вы сегодня были отчетливо растеряны и грустны, вам чем то не угодили?
- Вы же хорошо меня знаете, а значит прекрасно помните, что для счастья мне надо совсем немного. А когда я задумываюсь, то часто ненамеренно делаю печальную гримасу. Мне все так говорят.
- Так значит вы не разочаровались?
- В чем? Нет... А почему вы не на сцене?
- А зачем? Я там не играю. Тем более, сегодня был очень трудный день, а поэтому я не хотел видеть всех этих людей у себя на этаже.
- Если хотите, я могу вас оставить. Вы же знаете меня - мне не трудно понять человека.
- Не говори глупостей, ты мне помогаешь. Не хочешь есть? Пить?
- Ничего не надо, спасибо.
Повисла тишина, все вопросы забылись. Я стал вспоминать последние события.
- Что произошло с тем мужчиной, что говорил речь?
- Вы про Пьера? Он тоже задумался. С кем не бывает, правда?
- А мадемуазель Арлет?
- А с ней что?
- Да вроде... вроде и ничего. Она была очень хладнокровна.
- Такова её природа. Вас разве не предупреждали, что она ещё та заноза?
- Она показалась мне очень... Не знаю как сказать.
- ... Вы имели ввиду красочной. Живой.
- Да. И мне же сообщили, что вы с ней близкие друзья, чуть ли не родственные души.
- Есть такое. Она и правда очень умна и разумна. Вы с ней говорили?
- Немного... Мне показалось, что её заразили.
Мишель приобрёл испуганный вид.
Я продолжил:
- Вы не видели что произошло в холле? Само воплощение Алькрахгантанца левитировало по замку и снаружи его. Не видели?
- Удивительно, как бывает отчаяние скрыто в округе, но видно в глазах. Ничего не помню.
- Теперь мне кажется, что я сошёл с ума. Замок влияет на меня. Сверхъестественным образом.
- Не думал, что так получится, прошу прощения.
- Вы не виноваты. Эти мысли ведь только в нашей голове, да?
- ... Что ты здесь делаешь, Мон Аме?
- Здесь - это где?
- В городе, разумеется.
- ... Люди очень рьяно пытаются покинуть свой пост, а я усидчивый, так что останусь здесь от начала и до конца, каким бы он ни был.
- Почему тогда не деревня? Это же ваша родина.
- Верно, но я умру. Причём, скорее всего, ещё по дороге туда. А здесь я полезен. Надеюсь. Я могу работать журналистом или газетчиком и писать новости. Могу возобновить творческую деятельность. Могу всё что угодно. Хотите, я начну работать на вас?
- Я очень признателен, но ты мне нравишься личностью. Возможно, деревня это не так уж плохо. Это борьба с самим собой. Возможность закрыть гештальт и стать свободным. В конце-то концов, миру нужнее не хороший специалист, а хороший человек. По пальцам пересчитать, вот до чего дошло... настоящих по пальцам пересчитать.
- Настоящих никто не любит.
- Конечно, правда убийственна, но поступки остаются поступками. Вклад любви, помощи и надежды.
- Я не хочу надеяться.
- Я не останавливаю тебя... Делай, что делал, но не забывай про человечность.
- ... А как быть таким же мудрым как вы?
- Я мудрый? Не смеши. Я пытаюсь казаться мудрым, но так же ничего не знаю, как и остальные.
- Но ведь говорите вы правдивые и разумные вещи.
- Но это не значит, что я их выполняю.
- Вы думаете, а это уже результат.
- Этого ничтожно мало, особенно для таких людей как мы с тобой.
- Мы с вами?
- Да. Для людей не граничащих потолком над своей головой. Для людей постоянно думающих. Для нас открытие - это не результат, пока мы им не воспользуемся.
- А вы можете мне помочь?
- Вы просите помощи? В чем?
- ... Во всём. Как правильно жить.
- Не несите чушь. Так говорить нельзя. Невозможно правильно жить, потому что... что такое «правильно»?
- Тогда как быть вами?
- ... Никак. Не делайте из меня идола. Не становитесь таким же примитивным, как и все сегодняшние гости. Бойтесь своих желаний. Я же говорил: оставайтесь таким, какой вы есть. Это самое ценное, что вы можете сделать для меня.
- Почему тогда вы лицемерны?
- ... Может быть это и есть я. Сложно ответить.
- Как так? Почему вы не следуете своим советам? Почему боитесь сказать: «нет»? Почему врёте в лицо?
- Потому что бы остался один. Я бы умер также, как если бы вы попали в деревню.
- То есть в таком случае, чтобы жить, необходимо быть грешником?
- ... Просто не каждый сможет выжить без греха. Да и неужели, Мон, вы настолько свят?
- А если вы просто также боитесь как и я? А вдруг за поворотом будет прямая? Что тогда?
- Тогда... тогда мы все до непостижимости глупы.
Он снова взял бокал и сел на стол, освобождая место рядом с ним. Я чувствовал его белую рубашку и жилетку. Чувствовал его ноги и принимал как единственное существующее тело.
- Вы поняли смысл сегодняшней встречи?
- А вы хотите чтобы я понял?.. Когда я работал в офисе и писал стихи, мой учитель говорил мне, что важно создавать многофункциональность. Вы понимаете? Чтобы каждый находил свой смысл. Вы говорили об этом только что.
- Да. Просто мне очень хотелось, чтобы вы поняли именно меня. Знаете в чем страх этого знания?
Я отрицательного покачал головой и внимательно уставился на серьезные, всегда полузакрытые веки Мишеля.
- Страх не только в неизвестности, но и в точном знании своей опасности. Я... я уже отупел от усталости и вина... но... возможно вы хотите всё узнать.
- Вы меня всё сильнее заинтересовываете. Теперь я не смогу отказаться. Но для начала, я предпочел бы подумать.
Мишель становился только сгорбленнее и тусклее, а я, стараясь раззадорить его, предлагал слуху свои версии раскрытия тайн и загадок, его величества, его превосходительства.
- Я сделал ошибку, прекрати, это не смешно.
- Да! Точно! Мы ничтожества! Мы - ничто, по сравнению со всем космосом, даже по сравнению с этим замком! Или может мысль в том, что мы всегда наполовину пусты? Что нам никогда не дано стать цельной оболочкой без пропасти внутри? Или мы просто насмешка придуманная для развлечения! Ха! Ха-ха! Посмотрите сюда! Я убийца, я маньяк, я любовник, я нацист! Я смеюсь над собой! Это метатеатр!
- Всё хуже, Мон Аме.
- Куда ещё-то хуже?! Мы уже изжили себя, нам осталось только искать смысл в пустоте! Ничего не осталось! Мы достигли вершины! Добро пожаловать, сверхчеловек!
- Это мнения. Я же представляю действительность.
- Ну раз так, тогда расскажите мне о чем оно написано?
- О всём сразу.
- Ну конечно, все так ответят!
- Не все, господин Аме. Поверьте, не все.
- Все-все, Мишель.
- Запомните, месье Мон - никто и никогда не все.
- ... Тогда кто вы? Вы учёный о человеческой душе? Раскройте меня. Расщепите меня на атомы и перескажите.
Мишель, не обращая на меня внимания, встал и взялся за один из концов невидимой скатерти, резко дернув и перевернув всё вверх дном вместе с посудой и бутылкой вина. Пол оказался пастбищем осколков и смазанных продуктов, пропитываемых красными прудами.
Стол же, наоборот, блестел чистотой и бесформенными огнями отражающегося света. Этим он заглушил мою громкую саркастичную речь и лёг на стол, сломав свои же законы бесконечных прелюдий.
- Ложись со мной. Мне проще разговаривать лёжа.
Я сделал то, что он сказал, ни разу не подумав о задней мысли. Стало волнительней. Я понял, что мне не убежать от какой-то правды, которую, на самом деле, не хотел знать.
- Тебе бы рано или поздно стало интересно. Ты бы стал задаваться неудобными вопросами, как любой растущий ребёнок. Всё и так было временно.
- Я не понимаю.
- Это хорошо. Давай поговорим ещё немного перед тем, как всё прояснится.
- ... О чем бы вы хотели поговорить?
- Что нас так профессионально отделяет от реальности, как не сны?.. Что тебе в последний раз снилось?
- Мне приснилось, что я выбрал умереть. Я не хочу умирать. И никогда не хотел, но... я так легко отдал свою жизнь, так легко отдался... Там было одно лишь условие... но я не помню какое.
- Какое же может быть условие у такого выбора... Ты сам приближаешь меня к разгадке. Ты делаешь всё, чтобы наивно оказаться убитым правдой.
- Я ничего не ожидаю. Для меня всё давно стало чёрным и белым. Только благодаря себе я остался жив. Только благодаря своей силе воли. И я рад, что могу по достоинству оценить свои заслуги.
- Ты рассуждаешь о жизни так, будто тебе лучше умереть, ведь именно после смерти начнется покой.
- Нет! Я хочу видеть и слышать, чувствовать и понимать, быть и осознавать. Чтобы мои глаза, уши и нос делали то, для чего они созданы. Чтобы мое сознание не пропало впустую, не пропало зря. Чтобы я мог думать и размышлять, придумывать и создавать, чтобы я наконец был полезен для мира.
- Мон... вы доверяли своему сердцу, а поэтому выжили, но как много в вашей жизни было удач и совпадений... Столько чудес и сбывшихся надежд.
- К чему вы это?
- Удача никогда не бывает такой удачливой. Она всегда с б;льшим процентом проигрывает, нежели играет.
Он сделал паузу.
- Как вы думаете, почему стали мне доверять? Почему стали мной одержимы?.. Всё потому что я мог с лёгкостью превзойти созданных самим собою персонажей. Потому что я знал как всё устроено, потому что всё самостоятельно выстроил. Ты можешь знать меня, как того, кто давал тебе шанс проявить себя, вырасти в люди; друга по вере в каменных оковах храма; ссорящимися терапевтами, обнаруживающие корни человеческих проблем; попутным ветром; солнцем и облаками над головой; болтающими всякое деревьями; заботливой стрекозой. Я видел тебя. Я наблюдал за тобой. Это противоположно всем снам. Это действительность. Это комплекция общества. Комплементация, оставшаяся точкой памяти, как когда человек умирает не последним и не первым. Для него она выглядит именно такой. Где-то безобразной, где-то нелогичной. Может даже сырой, и я мог сделать лучше, но лучше не хотите вы. Всё работает, так почему же я должен вмешиваться? Может быть то же и будет перед концом света. Ты же не знаешь.
- Концом света? Комплементацией? Что вы говорите?
- Вы уже догадываетесь, но отчаянно боретесь со своими мыслями. Эти доводы, скорее всего, правдивы. Я вас спроектировал. Я построил всё вокруг. Выстроил дома, вырастил деревья, пролил реки, выпустил облака, возвёл небо и пристроил к нему звезды.
- ... Я не в вашей секте фанатиков, месье Мишель. С глубоким уважением, но я не могу в это поверить.
- Верно, ведь единственное, чего я сделать не сумел, так это создать настоящего человека. А для этого и нужны были вы. Вы, прошу прощения за слова, мой экземпляр, который мне пришлось выкрасть из настоящей семьи, настоящего дома и настоящей Земли.
- Настоящей Земли?.. Вы поэт...
- Мон Кер. Я тебя люблю. Ты такой один. Ты исключительный. Ты бесконечный. Ты раз и навсегда. Ты даришь надежду. Ты мой Адам. Ты моё неискушенное яблоко. Ты мой проект.
- Это ужасно. Хватит.
- Это ужасно страшно, но я верю, что мы справимся. Ничто не напрасно.
- Я уже не буду ничего доказывать или говорить. Вы знаете, что зашли слишком далеко. Позвольте уйти. Отклониться. Всё что угодно, Мишель! Ваше непревзойдённое «фрачество»! Вы хотите, чтобы я и правда сошёл с катушек?! Вы уже получили то, что хотели! Я сошёл с ума! Горит в аду ваш Шамбор, а-ля фуршет, гости и чертов заговор! Я не ваша игрушка! Я не ваша марионетка! Для чего я так старался?! Для того чтобы разбиться о зеркало?! Вы хотели рассказать мне правду, тогда расскажите, как бы я жил без вашей «помощи»! Как бы я жил без Бога?!
- Правда здесь в том, что ты бы умер при бесконечном количестве обстоятельств, случившихся на протяжении всей твоей тяжелой жизни. Ты бы умер при родах, от болезни, от дикого животного или ядовитого растения. Ты бы родился в семье, которая бы скоропостижно погибала в своем же доме. Ты бы радовался сырому мясу на обглоданной кости, ты бы дышал заводским воздухом и пылью. Ты бы вряд ли увидел свет и познал счастье. Я это увидел и решил, что иллюзия созданная мной, заменит тебе то, что люди называют жизнью. Ты сталкивался с трудностями, но храбро их одолевал. Ты сам себя создал, в отличии от других человекоподобных животных. Ты смог думать независимо ни от кого. Ты споришь даже со мной. Разве это не показатель твоей гениальности? Разве это не удача?
- Вы просто псих. Если вы знаете о моих похождениях, это не значит, что я буду верить каждому вашему слову. Объясните мне смысл такого эксперимента. Неужели всё произошло только по вашей прихоти и желании меня спасти?
- Нет. Я выяснил, что вы не являетесь чем то выходящим за рамки. Моя главная цель - конструирование мыслящего человека. Мыслящего без конца. Вы не смогли смотреть на объект, как на простую вещь, вы не смогли найти в буржуазных разговорах толк, вы не смогли приобщиться к обществу. Вы не смогли даже остаться с Арлет.
- ... Кто тогда Арлет?
- Арлет второй и последний живой человек в моей проекции. Она здесь гораздо дольше чем вы. Она всё ещё не догадывается.
- Я был с ней знаком?
- Хороший вопрос. Скорее всего, нет. Это просто ещё одно созданное совпадение. Созданное мной.
- Зачем тогда нужна была эта смертельная болезнь?
- Чтобы ты вылечился. Потому что когда твоя жизнь на волоске и ты выбираешься из ямы, всё вокруг становится по-настоящему ценным. Любой человек и любой камушек. Так я научил тебя ценить обыденные вещи. Ценить себя. Разве ты не помнишь нашу встречу в Каменном храме?
- Не говори так!
- А как ещё, Мон Кер?
- Меня зовут не Мон Кер!
- Не Мон Кер...
Всё уже давно переросло в некий поединок слов. Я бросался вопросами, он спокойно отвечал точками. Я плескался восклицаниями, а он касаниями пускал круги на воде, просто развлекаясь, хотя и весь его вид был пропитан грустью.
К концу я просто иссяк. Моя злость была выжита, потому что одновременно с этим я старательно пытался вспомнить всё, что со мной происходило после побега. Я был глуп и слеп. Если бы всё, что я писал и говорил было правдой, то я бы давно уже всё распознал. Его план бы провалился. А моя жизнь в любом случае была бы разрушена.
Он мог иметь представление о чем угодно, но как он мог знать о стрекозе и деревьях? Как он мог знать, что они не просто забытое детское впечатление?
Картинка размывалась. Я почти что терял сознание.
- Вы что-то со мной делаете?.. Вы хотите меня убить?!.. Вы хотите моей смерти! Вы и есть дьявол! Вы взяли меня под контроль! Вот что сделали! Заговорили меня! Подумали, что я так просто сдамся! Я не трус! Я не трус! Я не трус!
- Ты не трус, ты просто устал.
Мишель двигался, словно паря над полом в паре сантиметров. Я уже не мог видеть его лица, остались только блестящие туфли и холодный серый пол.
- Не падай, давай. Давай-давай. Пойдём. Ложись сюда.
Он взял меня под руку и мягко положил на одну из красных бархатных скамей стоящих у стен.
Он посмотрел на меня и обнял, как терапевт, чье имя я уже забыл. Я узнавал движения и мимику разных людей в одном человеке. Я узнал, что всё о чем он говорил, было правдой. Я узнал, что всё о чем я говорил, было ошибкой.
Он сжал мою руку своей и, словно солдат, посмотрел на моё размякшее тело.
- Ты должен помнить, что я тобой горжусь. Ты молодец. Ты справился с этой задачей, как настоящий герой. Твои родители бы тобой гордились.
- Я очень хочу умереть.
- Я знаю. Потерпи. Я сделаю всё как надо.
- Быстрее.
Я несвойственно для себя закрыл глаза на тот момент, и из под морщинистых бугорков заструилась вода. Мой родник был пробит. Я всё это видел, это казалось самой настоящей жизнью и самой подлинной реальностью.
Он продолжил уже шёпотом.
- Раз так, то отпусти силы. Отпусти нервы-поводья. Перестань думать. Перестань терпеть. Перестань держаться. Ты сейчас в другом месте. На краю земли. В окружении леса.
Я не заметил как потерял контроль над телом и разумом. Я понял, что всегда был в гипнозе, но мне было всё равно, потому что я испытал истинное блаженство над ситуацией. Я видел свои мечты, я был в них и не забывал, как только наступал следующий день, ведь это не сон и не реальность, это моя жалкая утопия.
- Ты можешь сделать это безболезненно?
- Твоё желание - закон для меня. Что бы ты хотел услышать?
- ... Ты много знаешь о моём детстве?
- Котором?
- Настоящем.
- Знаю. Первая прочитанная книга. Тусклые, жёлтые обои. Холодная кухня. Курящая фигура. Ночная улица. Красные посадочные огни. Шум асфальта, его блеск от фонарей. Конструктор. Старый миниатюрный город. Коллекция винтажных машинок. Серый линолеум. Выдранная заноза. Запах земли. Откусанный заусенец. Отцовская Хонда. Первый шрам. Подарок в честь выпавшего зуба. Поделка в детском саду. Драки. Уборка. Стульчак. Смыв. Соседи. Бездомная кошка. Зелёный забор. Кнопочный телефон. Упавшее мороженое. Деревня.
- Деревня!..
- Да, деревня.
- У нас была деревня!..
- Была. Помнишь паром?.. Лавку?.. Реку?
- Я помню...
- Помнишь свой дождевик и резиновые сапоги? Синий дождевичок?
- Да...
- А лес?
- Лес...
- А маму?
- ... Да.
- А папу?
- Помню...
- Помнишь.
Мишель знал, что я врал. Я только представлял это, подпитываясь подходящими ко рту слезами, но никогда этого по-настоящему не видел. Я даже не знаю хотел бы, ведь не уверен что принял бы. Я всё ещё не завязан ни за одну из сторон, а только хочу им принадлежать. Я всё ещё не заинтересован в бытие, как и в его отсутствии. Я вообще не знаю кто я, зачем я и почему я.
Руки твердели, покрываясь венами. Щеки впали, лицо покрылось точками и черными морщинами смерти. Глаза побледнели и закатились куда-то за свои видимые границы. Заросшие чёрные волосы перестали путаться. Они облысели за считанные секунды, оставив после себя вырванные клочки пыли. Рот приоткрылся, перестав держать нижнюю челюсть, открывая высушенные полоски губ и черный вырез между ними. Воздух прекратился и мышцы ослабли, продолжая вяло держаться в твердой руке Мишеля.
Показалось, что Мон умер с улыбкой на лице. Показалось, что вся жизнь прошла за мгновения, ведь долгая утопия - всегда самый страшный кошмар. Как можно умереть, так и не определившись зачем?
Театр Сюрреализма. Карикатура жизни 3 часть
© Copyright: Владимир Крылов Ариков, 2024
Свидетельство о публикации №224121400886
Свидетельство о публикации №224121400886
Рецензии