Театр Сюрреализма. Карикатура жизни 4 часть

Часть 4.
Один из «Вестибюля». Глава 31.
Тысячи на кинопоказах. Десятки тысяч на премьерах. Сотни тысяч на кинофестивалях. Миллионы в Интернете.
Аплодисменты в прошлом. Мы знаем истину. Критики в бешенстве. Номинант на «Сатурн». Лауреат артхаусных французских премий. Зрительская любовь. Новостная сенсация. Открытие года. Режиссёры нового века. Проблематика целых поколений. Трусость целых столетий. Извинения за неправильную жизнь, непонятый смысл и боготворение. Впрочем, результат того, что люди так ничему и не научились. Это то ружьё, которое не сработало. То ружьё, которое и вправду появилось слишком рано. То, что не должно было стоять между людьми. То, что должно было остаться на краю света и открыться только после того, как люди наконец бы признали, что вся их правда - ложь, а вся ложь - правда. Но и это вряд ли бы произошло. Этого фильма не должно было существовать.
Рин понял это сразу после выхода, поэтому все попытки его удалить не увенчались успехом. Он избивал себя до синяков, боясь, что теперь эта картина сможет затмить всё его будущее. Что теперь он не сможет сделать ничего лучше, а то, что будет наравне... не будет. Это посеяло в его сердце серьёзные ростки буйства и депрессии. Ему показалось, что он больше из неё не выйдет, чтобы не случилось, хорошее или плохое, он всё равно будет винить либо себя, либо других, но никогда не скажет: «всё хорошо, здесь и будет моя остановка».
Фабрис же сиял от счастья, чего уж говорить, по такому случаю ему даже удалось навестить родителей где-то на юге, а позже прилететь с новой женщиной, которую позже неловко представил и Рину. Творцу всё надоело. Только он сам понимал свою трагедию героя. Героя двойственного. Себя, того что в фильме и себя, того что в другом фильме, который всё никак не хочет стать интересным. Тогда, после очередного моления, чуть ли не на коленях, Фабрис ответил ему короткой фразой:
«Друг мой, уже поздно, но это только к лучшему».
Он говорил, словно священник на исповеди. Говорил так, что хотелось беспрекословно верить, а за неуверенность - винить. Говорил, что это только начало. Да, он задал себе довольно высокую планку, но не это ли счастье - стремиться превзойти себя с каждым новым разом. А иначе бы Рин мог откладывать своего гения хоть для правнуков, но сам бы никогда этого не застал. И ведь одной из основных целей, как и в лейтмотиве «Байопика», преобладал шанс создания нового и запечатление этого самим героем. Как же он будет жить, если вся похвала достанется мёртвому человеку? Это бессмыслица. Он противоречил сам себе, а теперь ещё и хотел испоганить весь фурор после премьерного показа.
Сборы приходили каждый день. Творение  становилось нарицательным, а играющий омограф «з;м;к» становился апеллятивом.
Ещё Рин очень сильно боялся быть режиссером, сценаристом и актером одной роли, одного амплуа и одного шедевра, который даже будущие работы, не зависящие от труда создателя, будет пропускать или считать блеклыми. Тут и Фабрис, к своему несчастью, согласился, но пообещал сделать так, чтобы любая следующая идея была воплощена по-другому. Чтобы люди, смотря новый фильм или короткий метр, задавались вопросом: а точно ли это то, на что я решил пойти? Не перепутал ли я кинозал или время прибытия? А союз тот же? А никто ли из него не вышел? Да? Ладно. Похоже они любят альтернативу.
Но при этом все комментарии оставались бы положительными. Всё это, конечно, предрассудки, но Бюффе не из тех, кто волнуется напрасно. Своим пробивающимся страхом он заставил себя вновь забиться в угол, даже после всех этих золотых обещаний и бриллиантовых мечт.
Когда Рин объявился, отсутствуя по меньшей мере пол месяца, он выглядел измученным и убитым, словно проснувшись и осознав, что его чуть не уложили в морг. Кому нужен не действующий режиссёр?
Единственное, что Рин смог снять за такой большой период времени - по меркам их с Фабрисом графика - около десяти абсолютно одинаковых минутных роликов, где в каждом воспроизводился хаотичный и беспорядочный набор разноцветных картинок или просто однотонных кадров, олицетворяя, видимо, наивысшую точку творческого разума и его сознания. Это походило на Webdriver Torso, а поэтому вокруг возникало множество мифов и даже некоторой враждебности и разочарованности тех людей, что ссылались на этот канал и вопрошали к оригинальности. Но Рин, лишь в безумстве своего надуманного клише, желал воссоздать ту науку искусства, которая включает в себя самые простые и ребёнку понятные вещи: фигуры, цвета, картинки. Рин верил в разумную вещь, что тем, кто делал намеренно сложно, очень трудно вернуться обратно и сделать свою мысль доступной и короткой. Это мастерство, которое многие считают халтурой, издевательством над историей, жанрами и вообще всем сообществом гуманитариев. Но как эксперимент заставляющий видеть в обычном объекте что-то кроме этого объекта и патологически изменять свои стереоскопические факторы зрения и восприятие мозгом традиционных критериев и качеств того или иного предмета или явления, то почему бы и нет. Такому дано существовать, как супрематическому триптиху Малевича или 4’33” Джона Кейджа, ведь всё гениальное - просто, а когда в дело вступают экзистенциальные вещи, а наша жизнь приурочивается к квиетизму, то тогда всё становится куда непонятнее, теряя и свою гениальность, и свою искреннюю человеческую ценность.
Рин это всё понимал, но его было не остановить. Очень неприятно видеть, как сознание остаётся контролируемым, а все остальные системы работают отдельно от головного аппарата. Сколько образов можно вычленить из слова «отчаяние»? Нет такого ответа, он бы был нескончаемым.
Фабрис ничего не ответил. Он глуповато улыбнулся, как бы зажевывая своё ненужное критиканство и отреагировал, будто скоро это всё кончится, как подростковый половой период. Рин понимал даже это. Он вообще всё понимал, но как говорил Мишель Марк: «Для нас открытие - это не результат, пока мы им не воспользуемся».
Застой продолжался, пока в один момент всё не вылилось в стойкую драму и неуравновешенность, проявившуюся довольно нестандартно для Бюффе.
Одним днём, возвращаясь к себе домой после встречи с продюсерами, назначившими новые ориентировки по проектам, которые с такой производительностью вряд ли когда-нибудь выйдут, Рин почувствовал себя худо. Он выполнил обычную процедуру умывания из ведра, даже оглянул картофельное поле и проведал Белоснежку Сесиль, но вернувшись в комнату, за мгновение расчувствовался. Напротив своего лица, сидя на скрипящей кровати, он еле как удерживал громадную, профессиональную камеру конгломерата Sony, которую ему подарили после съемок фильма для приходящих в голову мыслей. Как только он включал её - все эти мысли, словно по волшебству, испарялись. В тот день произошло так же. Он ревел, кашлял и задыхался. Делал дубли и переписывал. Намокшие клоки волос выстраивались в чернявые сталактиты, лицо краснело от плача и шмыгало от холода и соплей. Рассчитывая на последние силы, он снял своё лицо в последний раз, представ перед всеми таким какой он есть, будто всех прошлых откровений было не достаточно. Для него это было шоком. Его пошатнул собственный шаг, когда таинственная личность позволила себе раскрыться, да ещё и на полном экране, борясь со стеснением и попытками публичного самосуда, а теперь ещё и дополнительно публикуя ту сторону, которую самому видеть неприятно. Нет, он не выложил это видео. Он повременил с ним, как хотел бы повременить со всей жизнью, но пообещал, что однажды свет увидит его настоящее лицо, если это лицо можно назвать подлинным. Со временем он уяснил для себя, что невозможно разделить человека по его эмоциям, а поэтому и нельзя определить плохой он или хороший. Он совокупность, а совокупность - понятие растяжимое.
За прошедший месяц ничего не изменилось. Ощущений не прибавилось и не убавилось. Мнения не изменилось. Отношения тоже. Скука обдала воздух и дышать стало труднее. Ему казалось, что скоро его заберут ко входу в ад, где будут толпиться такие же, как и он - ничего не смыслящие в существовании люди. Его будут называть одним из «Вестибюля», ведь дальше чем начало, увидеть ему не суждено. И страдать от успеха он будет только сильнее, так что лучше бы оставаться тотально нейтральным: по любым вопросам, интересам, темам, занятиям и мнениям. Какой смысл чего-то придерживаться, если можно сказать: «я не отношусь к материальному и духу, я что-то между ними, я дуальность, я двойственность всего, я нейтрален, как плюс и минус, я ничто, как вакуум», и тебя признают сумасшедшим.
Фат, Порок и Инженю. Глава 32.
Она работала в Дюнкерке домработницей. Это было на самом севере Франции. Там был виден пролив Ла-Манш и крепость Беффруа. Там было ветрено и сонливо. Там была замкнутая свобода, обданная свежестью и запахом холодных приливов.
Она говорила с выраженным западнофламандским акцентом и, казалось, пахло от неё той же солёной водой, но это создавало ауру прекрасной чужеродности, которую он не сразу заметил.
- Вы откуда, мадемуазель?
- Вы не знаете где это. Простите, не подскажите где находится Монпарнас? Я очень спешу.
- Конечно, госпожа, по курсу прямо. Вас проводить?
- Нет-нет-нет! Я спешу!
- А мы быстро!
- Лучше не надо, спасибо!
- Да уж ладно! Я за вами побегу!
- Не надо!
- Мы успеем!
- Мы не успеем!
- Мы успеем! Всё успеем!
Они успели и каждый молился, чтобы время вокруг них остановилось, но по абсолютно разным причинам.
Ему показалась она легкомысленной, всё спешащей, но неуспевающей. Всегда звонкой и светоизлучающей.
Ей показалось, что он маньяк или преследователь, хотя чуть погодя она уже мило с ним прощалась и называла фатом. Так он узнал, что она любит театр.
Никто из них не задумывался серьёзно: она, потому что ей не было до этого дела; он, потому что просто никогда не был влюблён, а если в его теле и просыпалось что-то наподобие чувств, то он сразу рушил их жестокой реальностью, открывая своей душе гнилость и вранье внешней красоты. Он и не помнит сколько раз обманывался чужими чугунными волосами, алмазными кольцами в глазах, симметрией носа или бровей, оттенком губ и ресниц, размером ноздрей и ушных раковин, длинной шеи или языка.
Любые их встречи были посредственными: на своей противоположности невозможно было сконцентрироваться, нельзя было просто наедине разделить беседу обо всём и том же, всегда была ненужная косвенная голова и болтающая челюсть. Тогда ему и приснились те два сна, не дававшие покоя мыслям целую неделю. В первом он был никем и просто наблюдал, как эта девушка, освещённая одной лишь желтой лампой, двигается в медленном танце с человеком, скрытом в темноте, и только руки были видны, расслаблено помещенные на её стройную талию. Он проснулся в ненависти. Ко второму сну он был не готов так же, как и к первому. Они оба, уже в своих телах, находились на школьном уроке, разодетые в формы учеников и лежащие то друг на друге, то на парте, делящие между собой скуку и нежность. Потом, словно промотав весь день, они возвращались домой. Было уже поздно и темно. По-моему был снег, по крайней мере их одежда состояла из меха и варежек. Она была впервые очень расстроена и замкнута. Она была так сильно непохожа на себя, что только сильнее стало её жаль. Он пытался что-то предпринять, но в итоге смог лишь проснуться. Проснуться в страхе.
Тогда, выверено по талончикам и личному плану действий, он провёл над собой пару опытов и экспериментов, выяснив, что, вероятно, влюблён. Не до дрожи, но и не безразлично. Просто она не проявляла отчётливых негативных факторов, она была неплоха с какой стороны не посмотри. Она была такой непримечательной и индивидуальной одновременно, что хотелось просто находиться рядом или сделать то, что не успел во сне. Быть нежнее, общительнее, интереснее. Никогда не увидеть её грустную сторону.
Он сделал так, как просил его организм, и вскоре сам заметил, как настойчиво проявляет, казалось бы среднюю, любовь. Просто позабыв о том, что она легкомысленная, обитающая в своём мире и своей реальности, заботящаяся о других вещах, ведь до любви ей не было никакого дела.
Через два года он носил её как талисман. Она являлась его камнем удачи. Он везде её показывал, везде ею хвалился. Они посещали театры, но он думал только о ней. Они объезжали весь Париж, а он всё думал о том, как же её занесло сюда и как же ему повезло. Она просто занималась своими делами, вышивая картины и рисуя портреты, а он смотрел и думал: эта женщина когда-нибудь думает о других? Эта женщина когда-нибудь отвлекается? Она когда-нибудь замечает что будет дождь или град? Когда-нибудь знает что-то наперёд? Когда-нибудь останавливается, смотря ровно в твои глаза?
... Когда-нибудь испытывает трудность?
Он определенно завидовал её непоколебимости и бескрайнему энтузиазму. Жизнерадостность никогда не была постоянной у людей. Ей же это давалось легко. Она плакала или расстраивалась только по пустякам, которые он считал глупыми, но такими по-детски несправедливыми. И тогда он понял. Ему удалось найти такого же ребёнка, как и он сам, который если и будет ссориться, то из-за забытого дома бумажника, порванного пакета продуктов или очередного опоздания. Некий пункт сохранения разума, которому можно всё рассказать, всем отплатить и вернуться к работе, чтобы потом снова прийти за помощью и снова уйти на фронт за потерями. 
Но брелки никто не ищет, если они откололись. Ароматизаторы никто не разбирает, чтобы найти накладку. Пластырь никто не клеит, чтобы он подержался подольше. Всё одноразовое говорит само за себя, сделано из пластика и оказывается в мусорке. Поэтому узнав, что раньше эта женщина жила в детском доме, он пережил страшнейший ментальный инфаркт, словно его игрушка с ним заговорила. Что-то в нём щёлкнуло, и он это почувствовал. Дни проводил молча, не замечая её существования, а глазами искал место, где не будет о ней вспоминать. Теперь вместо обычных вещей, его брелок стал занимать слишком много места, и он это почувствовал. Всё становилось слишком серьезным и он не мог сконцентрироваться на стандартном приеме пищи, хождении и даже дыхании. Ей больше не пользовались, что удручало обоих. Она беспокоилась за его психическое состояние, прося записаться на семейную терапию или вновь начать ходить в театры, главное чтобы он находился не за кулисами, а рядом с ней, рядом с ней и мысленно тоже.
Тогда он попросил рассказать о её прошлом, решив, что узная подробности, он сможет простить ей этот выпад откровения. С тех пор всё оставалось неподвижным. Время по-настоящему остановилось, но не вокруг, а между ними. Непонятые, две полярности.
- Ещё хромаешь?
Она отчётливо хромала.
- ... Надо сделать тебе новые костыли. Да?
Она недовольно передвигалась по дому, тяжело трясясь.
- ... Тебе тяжело?.. Сесиль!.. Сесиль! Сесиль! СЕСИЛЬ!
На последнем крике он почувствовал, как разодрал себе горло, откашлявшись и запив кипятком из остатков фракции чайного пакетика.
Они не разговаривали больше трех месяцев, то-есть с отъезда Бюффе в Шамбор. Рин чувствовал себя отлично всё это время, словно выбросив из головы большую опухоль, познав счастье в простом и сложном. Вернувшись под крыло, всё снова встало на место. Он обрёл необходимость в объекте, который просто ходит по дому, целый день спит и заваривает чай. Так и не раскрыв загадку её принадлежности, он принялся названивать Фабрису, жалуясь на безделье. Для Фабриса, на тот момент, начался долгий отпуск. Он отъезжал к родителям в Гренобль, подхватив оттуда долгожданный загар и новый костюм, который, по его словам, стоил половину их бюджета из «Байопика». Он ходил в нём везде и даже изредка навещал Рина, не боясь подняться в нём на высокую поляну.
Позже он предупредил Творца, что пока что его творения снова должны настояться, чтобы зрители возжелали новых работ и, проголодавшись, впитывали в себя всё, что он только сможет им показать. Тем более, раз идеи к нему ещё не приходили, он сам должен направить к ним шаг и проявить хоть какую-то активность, но чтобы без этой самодеятельности, когда он возомнил себя французским Малевичем.
Его речи всегда помогали, но почему-то не в этот раз. Он, наполненный мотивацией, заходил в сарай и отчаивался, да так, что забывал где у него нужные инструменты, бумага и карандаши. Сесиль же больше не обращала внимания на его просьбы, она совсем притихла, напоминая больше столетнюю старуху из древних народных легенд. Любое с ней взаимодействие стоило ему дорого. Он терял и время, и терпение, и надежду, утрачивая последнюю мысль в огромной дамбе его черепной коробки, уносящую тысячами стоками, раскрывающимися в каскад и зарывающимися под бурлящих монстров-опасений, держащих его глубокую фантазию в узде, после того, как ему запретили использовать супрематизм, для акцента на основах мироздания.
Единственное, что сначало давало чувство благополучия и надежды, это та часть сбора, которая осталась после расточительной дележки и процентов, уходящих продюсерам, инвесторам, труппе, администрации замка и кому только не вздумается. Ещё половина ушла Фабрису, как раз в то время, когда он решил отчалить на поиски лучшей жизни, а вернулся с пустым бумажником, а поэтому частенько неловко названивал и давал понять, что у него есть некие неотложные платежи, на которые в данный момент у него не хватает денег. Рин, будучи не настолько иступл;нным в доверии, заподозрил что-то неладное, а поэтому на время запретил ему снимать деньги с его банковского счета.
После такого дерзкого отказа, Культурщика заметно понесло. За один звонок, он смог обматерить Творца какими только словами умел и знал, не ограничиваясь ссылаться на его родство, карьеру и, самое дорогое, самооценку. Это было настолько непохоже на него, что Рин просто решил сбросить звонок, параллельно думая не ошибся ли он номером и какой такой порок в него вселился, но перепроверив цифры с того самого потр;панного листочка, убедился в личности абонента, а поэтому решил перезвонить и самолично выяснить причину таких громких слов, особенно зная этого человека так хорошо, как ему казалось.
Он долго не обращал на ситуацию внимания, но впоследствии скомкано извинился и пообещал не просить о деньгах до следующего месяца, или пока у него не начнутся настоящие проблемы.
Рин придумал своё оправдание на его агрессию: любой контакт, сообщение или приглашение, высланное Творцу, проходит только через Фабриса, поскольку создатель решил остаться в полном суверенитете и отрешённости от любой ответственности и внимания со внешних сторон. Он всё ещё живёт в деревне; в месте, где его достанет, разве что Марсель Госс, да и то, он уже давно к нему не приставал. Поэтому любой контакт или предложение о сделке, контракте и встрече, передается через Фабриса, у которого ещё и куча долгов. Но ведь в долгах виноват только он сам, что в данном случае оставляло единственный вариант действий - их отсутствие.
Но как бы Рин не любил покой и независимость, бездействие его буквально убивало. И после взаимодействия с таким огромным количеством людей, знающих людей, людей профессиональной обученности, он не мог отойти от, ещё кое-как кипящего внутри него, адреналина.
Так днём, его взор упал на коричневую смерть, сжирающую его скучавшую Renault Estafette. Коррозия покрыла низ каждого крыла, задев бампера. Каждый вырез, сделанный специально и случайно, сочился ржавчиной, а на особо тонких поверхностях проделывал дырки, словно паутинный клещ на листьях.
В сердце заболело чувство обиды, а затем заиграло чувство приключений, особо подпитанное красочными рассказами Фабриса о Гренобле. Он отковырял дверцу и уселся на, принявшее его форму, сиденье. Вдруг, его нахлынули далёкие дни-картинки, где ровно так же, он сидел у себя на участке на второй день их с Сесиль приезда. Таким довольным он больше никогда и не был. А сейчас, почувствовав то же самое, он открыл для себя чудо бездействия и откровенного наслаждения в полной пустоте бытия. Ему ничего не надо было делать, не надо было никуда ехать и спешить. Всё всегда было здесь, как и свобода, так и заключение.
Одновременно озадаченный и воодушевленный своим открытием, он вернулся в дом и, отыскав слившуюся с темнотой жену, побежал с ней наружу, позабыв, что она инвалид. Сесиль больно упала, но не издала и звука, просто тяжко поднявшись и вновь облокотившись на два костыля.
- Сейчас, Сесиль!.. Погоди минуту...
Он, ощущая себя мальчишкой, отбежал, чтобы открыть вторую дверцу и снова подошёл, чтобы сопроводить её до машины.
Как только Сесиль поняла, что он хочет усадить её в автомобиль, она хрипло попыталась закричать, но ничего не вышло:
- Черт тебя дери, я не сяду в неё! Ты, проклятый аутист! Умри, умри!
Она била его культями и брыкалась так сильно, что снова растеряла свои палки и упала на траву.
- Мы никуда не едем, Сесиль. Я просто хотел кое с чем поделиться. Тебе-то и делать ничего не надо... Ну, давай, вставай.
Он попытался взять её под мышки, но, забыв про её здоровую ногу, получил в колено импульсивным пинком. Он запрыгал на одной конечности, держась за вдавленную чашечку, и уже очень скоро закурил, смотря куда-то вдаль и готовясь ко второму заходу.
Не волнуясь о её диких виртуозностях, Рин перешагнул лежащее лицом вниз тело и повторил свой приём. Сесиль, поняв, что не справляется, начала истошно орать:
- Помогите! ПОМОГИТЕ! Насильник! Насилуют! Меня насилуют! ТВАРЬ!
Последнее слово она особенно выскаблила, увековечив его растянутый крик во времени, пока дверь наконец не закрылась.
Измученно сев рядом и пристегнувшись, Рин замер, закрыв глаза и открывая только тогда, когда нужно было обновить картинку перед собой. Услышав плач, он подумал, что его мысли превысили предел возможного, особенно когда рядом находилась Сесиль, а значит получалось воссоздать фотографию до малейших деталей. По-моему тогда она тоже плакала, или это уже погрешности контуженной от возбуждения головы. Единственное, что точно было ровно так же, - это его вид с участка, охватывающий весь горизонт полей, вершин, похожих на большое скопление маленьких гор, и древ, идущих по бокам всего пейзажа, будто бы лесные врата, которые вот-вот закроются.
Но тогда он очнулся и принял ясность.
- Почему ты плачешь?.. Мы же никуда не едем.
Он говорил спокойно и слегка безразлично, терпя нарушенный строй воспоминаний её бестолковым плачем.
- Я просто хотел показать тебе... точнее воссоздать сцену нашего приезда. Я думаю ты помнишь как всё было, так? Так всё было?.. Пристегнись. Сеси, пристегнись, прошу.
От такого обращения её плач прекратился и она злобно уставилась на него.
- ... Ещё раз!.. Ещё раз твой грязный рот меня так назовёт, и я нажму на газ, чтобы ты вылетел со скалы!.. Отдай мои костыли и выпусти из машины. Сейчас!
- Тебе разве не нравится? Ты так и не вспомнила как это было? Сеси... ль... я не хочу тебя расстроить, я хотел поделиться впечатлением.
Борзая ножка ткнула педаль газа, но ничего не произошло.
- Она не заведена, Сесиль. Побудь со мной.
Не отчаявшись, она пробила своё окно, перемотанное синим скотчем, бессильно пытаясь просунуться в маленькое отверстие.
- Сесиль!
Рину пришлось встать и обойти машину с другой стороны, когда в этот момент Сесиль переместилась на водительское и, найдя ключи в запасном отсеке, завела двигатель. Глаза его расширились от ужаса до такой степени, что стали больше покрышек закрутившихся в разодранной земле. Фургончик двинулся в направлении склона, прямиком в небо, как только земля из под его колёс окончательно не ушла. Рин не успел даже двинуться, когда Estafette больше не было видно. Потеряв связь на радиоволне, он сначала попытался всё исправить, но тут же понял, что больше нечего. След двух коричневых, примятых полос пересекал поляну на две части, трагично опускаясь вниз. Ноги дрожали от такого сильного притяжения. Казалось, что кто-то незаметно заменил планету. Обрыв выглядел куда ниже и круче, чем обычно. Машина словно испарилась в перистых облаках, улетев, махая дверцами-ушами, как Дамбо. Больше не было слышно никаких звуков, только глубокие вздохи, учащающиеся с каждой секундой. Тогда Рин и заметил чёрное пятно, одну отвалившуюся деталь, выпавшую из салона. Обгоревшее брёвнышко переворачивалось от боли туда-обратно и держалось за голову одной рукой, второй придерживая перевязанную ногу.
Подошва скользила по травке, намокали колени и руки. Приближаясь, он заметил красно-бурые кровоподтёки на щеках и подбородке, а потом целый ручей из рассеченной макушки. Ей заливало глаз, так, что она не могла понять где находится, всё ещё думая, что падает.
Время от времени в мозгу шевелилась встреча, произошедшая прошлым месяцем.
Фабрис приглашал месье Реинманда к столу, за обсуждением новой идеи, посетившей Рина на днях. Реинманд занимался продюсированием некоторых кинолент учеников Фабриса и, хоть и не получал ничего особенного, но хвалился хорошей репутацией в сфере доверия.
- Господин Бюффе, вы всё ещё думаете, что сможете осилить вторую картину так рано?
- А иначе никак. Да. Я хочу. Нет, я требую. В первую очередь от себя.
- И сколько вы хотите?
- ... Меньше. В больших деньгах нет необходимости. У меня есть план.
- ... Вы нам его расскажите?
- Придётся. Мне больше нечего терять, поэтому я хотел бы организовать съёмку моего участка.
- В каком смысле? Где вы; живете?
- Да.
- Это глупо. Или вы переезжаете?
- Никогда. Поэтому-то не факт, что плёнка выйдет. Мы снимем, но я не выпущу фильм, пока не решу, что подходящий момент настал.
- Вы не можете этого сделать. Нам нужен результат и число.
- Иначе никак, я же говорю.
- ... Фабрис, а вы что скажете?
- ... Его выбор.
- Может... может вы повремените с этим проектом? Давайте подумаем о новом релизе, который с точностью до ста сможет выйти в свет.
- Не получится.
- Как тогда вести бизнес? Вы откладываете? Это самая большая ошибка, месье Бюффе, вы понимаете.
- Я ему уже говорил. Он упёртый, слегка туповатый, да я шучу... Ну, в общем, вопрос спорный, он требует ответа, всё как всегда. Давайте тогда посмотрим на другую сторону. Сколько работ уже вышло? Сколько раз в нём разочаровывались? Есть ли понятие или единица для таких суждений?.. Именно поэтому мы должны дать шанс юному... почти что юному творцу, проявить себя на поле боя. Вы хотите прорывных вещей - только так они и создаются. Он хочет перед всем миром раскрыться, показать себя, а вы хладнокровно ему отказываете!
- По-моему это он хладнокровно меня отшивает. Я не тот человек, который готов тратить деньги на призрака. Фабрис, я тебя очень уважаю и возможно делаю большую ошибку, но волен отказаться. Слишком рисково. Спасибо де Мовуазен. Бюффе.
Тогда он попрощался, и больше инициативы делиться идеей у Рина не было. Конечно он хотел зайти с козыря, во банк, сделав себя прозрачным. Раскрыть всю колоду и проиграть. Но сделать хуже - вот настоящий проигрыш, поэтому его не волновало кто или что с этим поможет. Ему было важно занять эту позицию и, если что, выстрелить ей дробью, дабы в каждое сердце попало по осколку его боли.
Он тащил жену вверх по поляне, по его запястью текла кровь, капая, как из дырявого ведра, с её потухшей головы. Он занёс её в дом и положил на кровать. Твердый алый цвет сразу впитался в бельё, а её туловище впало в постель, невесомостью и нежностью, съело её тело. Старушка умирала, но упорно продолжала бороться за ненужную никому жизнь. Тогда он в панике раскрыл новые запасы пробитой аптечки, достав оттуда твердый медицинский бинт. Теперь она была ещё сильнее похожа на подбитого бойца, только что вернувшегося со смертельной миссии. А миссия и правда была, но в последней момент она почему-то передумала, и это оставляло больше всего беспокойств.
- Да. Алло. Здравствуйте, это я, Рин Бюффе. Вы должно быть забыли как мы встретились...
- Нет, я помню. Что вам надо? Вы передумали?
- Не сказал бы... Но у меня появилась новая идея.
- ... Она так же призрачна, как и всё что вы предлагали?
- Нет, нет на этот раз всё точно будет. Ваш номер мне дал Фабрис, я обычно никому никогда не звоню, но в этот раз я хотел бы сделать проект без его ведомства, это возможно?
- Эээ... не уверен, что это ему понравится. Вы поймите меня, я с ним работаю давно, и любые связи с его учениками, клиентами, коллегами, друзьями и другими людьми, я поддерживаю только при помощи наших общих встреч, и, очевидно, он должен об этом знать. А почему вы решили ему не говорить?
- ... Я ему не доверяю. Говорю вам честно.
- А мне вы значит доверяете?
- Я предпочитаю никому не доверять, но мне необходим минимальный бюджет, просто необходим.
- ... И какой у вас план?
- Сесиль! Сесиль, ты слушаешь?! Послушай меня! Послушай, послушай... Слышишь? У меня всё схвачено, я всё устроил. Тебя снимут, ты станешь известной. Я сказал им снять нас обоих, нашу жизнь. Все узнают, Сесиль. Все о тебе узнают. Даже твой отец. Он наконец увидит в каком положении ты живёшь. Они придут к нам на помощь и мы снова заживём. Я сниму фильм и тогда... тогда у нас появятся деньги. Знаешь, знаешь как я тебя представлю? Твоё имя будет... Инженю... вот так. Именно. Ты моя Инженю. Но только не умирай, потому что, чтобы это увидеть, ты должна жить... И тогда у нас всё получится. Тогда мы...
Кластер человеческих клавиш. Глава 33.
Это произошло днём. Когда тишина стянула дом и движение воздуха. Когда даже солнце остановилось, чтобы сильнее прогреть прохладу утра.
Фабрис предупредил о визите ещё давно, но так и не приехал. С тех пор прошло больше пяти дней. Они совсем растеряли связь, но сегодня он неожиданно приехал. Рину не было это известно, поскольку точной даты он не назвал. Всё было очень близко к распаду, особенно если бы Фабрис приехал на день раньше.
Прошлым днём сюда приезжал месье Реинманд. Бюффе решил всё ему рассказать, поскольку подумал, что тот сможет его понять, а затем ещё и вложить в проект денег. Столько, сколько позволит его совесть. Он хотел создать образ жалости, но в последний момент отказался от этого, понимая, что скорее всего этот человек встречал много таких же жалких людей.
- Фабрис.
- Рин. Приятно тебя снова видеть, приятель!
Они коротко обнялись, и он сразу попытался зайти к нему в дом. Творец продолжал стоять у него на пути, делая вид, что ничего не понимает.
- ... Давно мы с тобой не виделись, правда? Не пустишь в гости? Хотел выпить с тобой, поговорить о планах.
Фабрис всё больше напоминал Госса в самые его раздражающие времена.
- Выпить хочешь? Что, жажда напала?.. Или денег не хватает на чай?
- А, да, я понял. Смешно, Рин, подловил так подловил. Я тебе за эту услугу на чай дам, и все инвестора тебе на чай дадут, только чтобы ты сделал хоть что-то.
- Так ты об этом хотел поговорить?
- А о чем с тобой ещё разговаривать?
- Не знаю, но раньше-то как-то получалось.
Где-то далеко завыл ветерок.
- Ну, ладно, проходи, чего уж стоять.
Глыба отошла и темная пещера оказалась открытой.
Словно в первый раз, спец заходил в этот дом и оглядывал его владения, представляя, как каждая его деталь будет использоваться, а любой кадр превратится в картину маслом. И только краем глаза он заметил, как во тьме лежало тело, привычно окутанное с ног до головы одеялом, создавая видимость гроба для того, кто не любит свет. На подушке он увидел бордовое засохшее пятно, уже плотно впитавшееся в белую ткань. Он побоялся спросить, но показательно задержал взгляд на коконе, переведя его на хозяина.
- Плохой день.
Такой легкий тон сделал ситуацию ещё напряжённее. Было видно, что бедняга потеряла много крови, и что вряд ли это был несчастный случай, хотя часто люди получают серьезные травмы в бытовых вещах, глупо упав или поранившись во время готовки, здесь же, скорее всего, была совсем другая ситуация, включая то, что Сесиль не особо хозяйственна, зато бытовой конфликт мог быть самой естественной вещью.
- ... Хочешь я отвезу её в больницу?
- Ты про что?
- Сесиль.
- А, нет-нет, не надо. Не беспокойся.
- ... Есть какие наработки? Приходили идеи?.. Может ты отснял чего-нибудь?
- ... Спорно всё.
- Спорно, да? Ладно... А вот эта... твоя эта идея про участок? Про вашу жизнь. То, что ты рассказывал продюсеру. Надумал делать?
- ... Да так. Не особо. Спорно это всё.
- Ну и подход. Может есть какие-нибудь старые заметки? Такое иногда очень помогает, особенно когда ничего в голову не лезет. Вот вроде со временем глупым стало, но если подправить, то и ничего. Тут и мораль, и лица интересные.
- Ничего больше не осталось, Фабрис. Пусто. И в голове пусто.
- А если... если сделать мини театр? Снова притащить твоих кукол?
- Ты сам всё прекрасно знаешь. Я закончил этот этап и больше не намерен к нему возвращаться. Я знаю, что ты хочешь, Фабрис. Ты хочешь поиметь с меня денег - вот твоя единственная задача. Больше тебя ничего не интересует.
- Если ты помнишь, я - человек, находящий таланты, людей искусства. Это моя работа, поэтому глупо обвинять меня в том, что я хочу с этого прибыль. Сейчас вообще все хотят обогатиться.
- Кроме меня.
- Все, кроме тебя. Ты в принципе человек не нашего времени. Я даже не знаю откуда ты и где должен быть. Такие аутсайдеры всегда живут вне основного темпа жизни.
- Следи за своим ртом. Это мы тебя наняли, а не ты нас. Ты должен выполнять наши указания и мотивировать к производству, а не наоборот.
- Вы - это кто? Полу мёртвая женщина и её родственник, который даже не в состоянии взять ответственность и отвезти её в больницу? Какие будут указания, босс? Я слушаю.
- ... Давай волю таким как ты... и всё пойдёт в упадок. Я почему-то сомневался в интуиции, но она ещё не подводила. Ты, паршивец, должен умереть за такую наглость. Пытался нас ограбить. Пытался... нас ограбить.
- Вы, месье Бюффе, тоже поаккуратнее со словами. Я не последний человек во Франции. Вам повезло, что вы меня встретили, но не повезло, что нарвались на свою же глупость меня отпустить.
- Я ничего не теряю, Фабрис. Я никогда ещё ничего не терял.
Днем ранее, всё тут же, произошло непредвиденное.
Машина остановилась снизу поляны. Это был длинный черный седан Cadillac Fleetwood, доступный только на музейных витринах знаменитой семьдесят пятой серии.
В тот раз это был господин Реинманд, которого сопровождали ещё пару человек, но даже при таком раскладе Рин верил ему больше, чем Фабрису.
Его стрижка соответствовала строгому депутатскому стилю, хоть и была полностью седа. Лицо, как и форма волос, строилось квадратом. Первым и последним индикатором эмоций оставался маленький и незаметный поначалу рот, опускавшийся при недовольстве и расширяющийся при крайнем наслаждении и спокойствии.
Когда он начал подниматься, то рукой показал своей охране остаться позади, видимо, считая, что Рин не настолько безумен и агрессивен, как о нём говорят.
Прежде чем пожать руку, он осмотрелся вокруг, теперь больше похожим на главного следователя отдела полиции. Ему так и не хватало дать в руки ордер и пистолет, чтобы картина всё таки сложилась. Вернувшись к виновнику, Реинманд слился в сухом рукопожатии и быстро вернулся в прежнее положение пня.
- Здесь вы живете?
- Здесь.
- Со скольки лет?
- Не помню. Лет с двадцати.
- А сейчас вам?..
- Около пятидесяти.
- Неужели тридцать лет вы выживали в этой дыре?
Рин, сквозь зубы, подавил свою назревшую злость и его некомпетентность. Он хорошо знал, что Реинманд слишком важен для него, а поэтому тот мог говорить всё что угодно, ведь он последняя надежда на спасение утопающего.
- ... Вам показать участок?
- Извольте.
Рин, как мог, держался вежливого тона, словно продолжая жить жизнью своего персонажа Мон К;ра, проводя экскурсию по каждому уголку его хлипкого пристанища. От господина Реинманда он слышал только редкие комментарии, идеально описывающие любую часть жилища Творца: «ужас», «да... », «господи».
В конце увлекательного путешествия, месье следователь вышел на видную поляну и, заметив обрыв, уставился вниз. Гипнотизирующая высь и резкий спад будоражили его настолько, что рот расплылся, а глаза продолжали окружать Землю. Постояв так еще с минуту, он выдал:
- ... Знаете, Бюффе... А в этом что-то есть. Я дам вам денег. Немного. Как вы и просили. Бюджет будет больше студенческого, но всё равно наравне с любительским. Очень уж шаткое это дело... Но, я готов дополнительно внести деньги на дистрибьютора. Помолимся, чтобы рекламные постеры и трейлеры сработали на кинопрокатах. Будем молиться вместе. Но чтоб вы знали - я хотел отказаться, когда сюда приезжал. У меня было больше сомнений, нежели твердых убеждений о ваших карьерных планах. Меня переубедило место.
- Место... Да, оно - главный герой. Именно оно нас заставляет быть, встречаться и уходить.
Ветер далеко свистел, зовя их с собой, но ему было опасно доверять. Тогда Реинманд повернулся к Рину и снова протянул руку.
- Значит, договорились?
- Не совсем. Фабрис де Мовуазен остается в деле, а мне необходимо от него как можно скорее избавиться. Меня знают, а значит я могу идти без него.
- Могу я спросить, что с вами произошло? Вы поссорились? Что-то не поделили?
- Денег не поделили. Неважно.
- ... Оправдайте мои ожидания, Рин. И он ничего не узнает.
Одни руки в замк; сменились другими - так прощались Рин и Фабрис, когда так и не смогли ничего решить. Силы обоих утратили не то, что эффективность, а скорее нужду в этих силах. Они друг-друга не знали, как не знали с самого начала. Этой дружбы не должно было случиться, как и брака с Сесиль. С Рином никогда и ничего не должно было случиться. Как и для Мон К;ра, жизнь бы закончилась куда раньше, если бы не он сам и чудо, подарившее вначале свет, а потом тьму.
- Звони мне если что.
- Зачем?
- ... Просто. Вдруг появятся идеи.
- Ага.
Ветер звенел холодами. День стоял на месте.
- ... Неужели это конец, Рин?
- О чем ты?
Поняв, что дальнейший диалог бесполезен, он решил забрать с собой последнее, что могло ещё понадобиться обоим.
- Не отдашь ту камеру со съемок? Я не нашёл её у тебя дома.
- Это же подарок мне.
- Это был подарок на время сотрудничества, но поскольку теперь мы сами по себе, прошу отдать её. Моим клиентам она будет нужнее.
Рин научился игнорировать любую пассивную атаку, исходящую из чужого рта. Ему уже было плевать на всё, что связано с Фабрисом. Он больше его не увидит.
- Сейчас принесу.
Творец вышел на улицу, оставив за спиной отстающего деятеля, который, благодаря внутренним порокам, успешно погубил своё искусство.
Это произошло днём. Когда тишина стянула дом и движение воздуха. Когда даже солнце остановилось, чтобы сильнее прогреть прохладу утра.
Рин возвращался из сарая, прихватив под плечом большую кинокамеру. Перед входом, будто принимая этот момент за новый этап жизни, самостоятельный, независимый, какой он и должен быть, Рин двинулся дальше. Третий чёрный глаз смотрел на дверь до последнего, пока в нём ни отразился силуэт худого человека, пойманного на краже. Сажевое тельце выпало из рук и громко приземлилось на порог страдальческого дома. Но никто не услышал этого. В ушах, как ветер, звенел гулкий писк, а в глазах качался горизонт, внутри корабля подверженного штормом.
В позе сгорбившейся крысы, в мизансцене замершего вора, выглядывающего из большого сундука с куклами, стоял знакомый сегодняшним днём человек. Его видели совсем недавно, но тут же потеряли, разучившись пользоваться памятью на лица. Тут же он стал прохожим, по-другому пах, двигался и ощущался. Как быстро он снова превратился в предвещающий беду листочек с номером. Так же быстро, как Рину захотелось убить в нём бумажного Риви.
- Э-это не то о чем ты подумал, Рин!
- Дьявол...
- Дьявол?.. Рин, давай поговорим. Ещё немножко поговорим. Да? Давай, Рин. Спокойно. Хочешь скажу зачем я туда полез? Я скажу, ты не волнуйся так. Мне, мне... мне надо было узнать про куклу. Ту, которая вселяла ужас. Да. Я просто хотел посмотреть на неё. Ты должен сказать мне для чего она нужна. Ты обязан сказать мне почему она так пугает. Да? Да, Рин? Рин, ответь мне! Я серьёзно! Рин!
Он тряс в руках фарфоровую девочку, словно держал её в заложниках, угрожая, что перережет Силвианн юное горлышко.
- РИН!.. ОТВЕЧАЙ!
- Ты дьявол...
Быстрый шаг обошёл любые олимпийские гонки - так резко он приблизился к Фабрису. Тот, от страха, даже завалился на сундук, ногами пытаясь оттолкнуть медведя, а потеряв надежду, просто стараясь ударить в живот. Так же резко и покадрово, медвежьи руки оказались у него на тонком шейном отрубе. Перед глазами сразу предстал космос, его вакуум, его темнота. А рука в невесомости почувствовала ещё одно инородное тело, последним инстинктом самосохранения, поднимая его и обрушивая куда-то вперёд. Кислород поступил через кашель и проглоченный кадык, снова давая взглянуть и оказаться на ногах в осязаемом мире.
Силвианн уткнулась в паркет головой, а медведь куда-то делся. Достаточно надышавшись, пора было вставать, ветки тянулись к магниту. Дверь владела всем.
Тут же в бок вонзился острый носок чьих-то заброд, а потом их же подошва толкнула его на спину, не давая пошевелиться. Нога в сапоге надавила на грудь, а ровно сверху, фигура склонилась в другой мизансцене убийцы, держащего двумя руками нож перед собой. Лезвие было направлено ужасающе промеж глаз, что заставило проснуть в жилах кровь и увернуться, прижавшись к обутой ноге, а после вскрыть пальцами дырку в ткани и уткнуться онемевшими зубами в волосатую, толстую, немытую кожу.
Стряхивая шавку с ноги, Рин решил вырвать ногу самостоятельно, дёрнув ею в свою сторону. Ему не показалось - пару зубов осталось в конечности, посаженных глубоко в мясо. Бывший специалист мучился от боли и вопил, извиваясь на полу, как червяк или тюлень.
Игра продолжалась. Они боролись за звание лучшего зверя; животного, которое сможет победить разум и сознание; создания, которое готово унижаться до последнего, лишь бы остаться в живых.
Рин не понимал, что ему делать. Ему уже светил срок за покушение на убийство, но завершать грязное дело он не мог. Было бы только хуже. В любом случае - свой фильм он больше не снимет. Между мечтой и Рином уже длятся пятнадцать лет тюрьмы. И всё из-за него. Из-за жалкого человечишки, который смог им казаться всё это время, а в самый последний момент обратиться дьяволом. Всё было спланировано. От и до. С самого начала. Этот эксперимент влился в жизнь. Всё вокруг ненастоящее. Главный вопрос: как это животное будет реагировать? Какие действия он предпримет? Сможет ли он остаться в здравии? Или хотя бы в живых?
Но Фабрис встал. Пытка ещё не закончилась.
Он держал в руках что-то на подобии смычка, что после оказалось палкой. Искусной палкой. Палочкой дирижёра. Он держал рот открытым, потому что не мог его затворить. Дырявый, белый забор истекал тонкими венами, которые то шли по подбородку, то заливались в глотку, из-за чего он кашлял снова и снова.
Взмыв руками вверх, воздух и поднявшаяся пыль зашевелились. Ещё раз, теперь в стороны. И опять, теперь вместе. И ещё, снова в стороны. А потом опять, опять вместе. И вдруг, одной долгой нотой началось представление. Иммерсивный театр, театр не имеющий сцены. Как и звук, не имеющий предела. Рин услышал именно струны. Скрипки в одночасье зазвучали в холодном доме, то поднимаясь, то опускаясь, повторяя каждое движение Фабриса. Указательный и большой пальцы были нежно сомкнуты на палочке, изящно поворачиваясь всем запястьем и возвращаясь на ту же точку. И это был не ветер, хотя он тоже завывал снаружи.
Дьявольские силы нахлынули новой волной. Рин брал в руки первое что попадётся, через секунду бросая это в сторону руководящего. Рамки, фигурки, старые газеты, не идущие часы, отвёртки и шурупы, табуреты и столовые приборы. Всё снарядами пробивалось по телу Фабриса, уродуя грязью и ранами его новый костюм из Гренобля. Несмотря на дискомфорт и идущую из носа кровь, он продолжал управлять оркестром невидимых струн, сбиваясь из-за ударов и боли, нарушая целостность общего строя и мелодичности, сея в красоте хаос, а в хаосе новую надежду на красоту.
От прекрасной мелодии из ниоткуда, проснулась и спящая красавица, перебинтованная красно-белой марлей. Она потянулась, совсем не обращая внимания на животных в доме и так же ровно замерла в сидячем положении. Красный веер вырвался родником из открывшейся кожи, поливая левую руку дирижёра, кровать, потолок и стены кухни. Один предмет угодил ровно по горлу Сесиль, прошибая его как масло ножом. Удивительно, ведь это был всего-навсего осколок её куклы, которая наконец раскололась под натиском межчеловеческого насилия. Фарфор фарфором не бьётся, - подумал Рин, с ускользающей мыслью желания жить.
Дирижёр продолжал гладить руками призрачных дам, даже с окровавленной палочкой, а Сесиль так и легла, словно не вставая. Графемы прыгали со строчек, танцуя и скидываясь в конец листа, желая закончить нотацию как можно скорее. И палочка выпала из ослабшей руки, оставляя махать голые культи. И весь апофеоз стремительно превратился в писк, тот самый, с которого всё начиналось. Гул затих и воздух снова встал, когда глаза дирижёра закатились назад, а кочерга в его животе закончила коду. Театрально падающее тело, смертельно насадилось вышедшей снаружи чёрной шпагой на живот супруги, похоронив их тела шашлыком из фарша.
Аплодисменты.
Деструкция материализма. Глава 34.
1. Не знаю, София это или Премудрость.
Не знаю, София это или Сапиенция, но она летит на меня со скоростью атома, хоть и выглядит медленной из-за такого расстояния.
Не знаю, София это или Премудрость, но я не стал мудрее, даже к самому концу. Всё закончилось, а я только начался. Всё продолжится, но без меня, став мостом и поддавшись Заратустре.
Похоже, что никто не знает честен ли этот приговор и достоин ли я жить или умереть. Но они уверены в себе, просто никто не смотрит. Я один, как был им всегда, оставался собой даже в толпе. Я премудрым вернулся к хвосту и пожирал его Уроборосом, пока наконец не исчез.
Кто-то осудит меня, кто-то скажет: «так ему и надо», но кто скажет слово за тех, кто погиб? Разве я тут главный персонаж? Разве мою тень вы видели всё это время? Видно ли вам с ваших трибун их лица, раз мне не видно? Осудите самих себя, я так уже давным-давно сделал.
Кто-то взглянет на меня и скажет: «бедный, мой бедный мальчик, кем же ты стал»? А кем был?
Здесь и заканчивается моя граничащая со Вселенной мудрость. Я отупел, мне не дано слова. Теперь я навсегда поражён своим же ружьём и вы ничего не сможете противопоставить, а Сапиенция сокрушается в Землю, уничтожая одного лишь человека.
2. Ироикомедия моей травестии.
Интермедия прошла, можете перестать смеяться. Точнее ещё не прошла, но очень скоро прекратиться, а оставшаяся элегия будет нарочито скучной. Скучной, потому что ничего не осталось. Скучной, потому что иначе быть в ловушке нельзя. Скука не из-за бездействия, а из-за пропажи интереса.
Мне сложно говорить, когда на меня смотрят. Мне сложно молчать, когда я один. После трагичных попыток выяснить сложность этого мироздания - я стал старцем, мудрецом, который не способен на живую красоту простоты, который не умеет говорить ясно и чётко, лишь зарываясь вопросами, на которых нет смысла отвечать.
Я с детства поражался людям, говоривших и творивших такие основополагающие вещи таким простым языком. Я их понимал и оценивал эти суждения, как обыкновенную аксиому, не нужную для более подробного изучения. Но добравшись до тех умов, готовых говорить о невероятных вещах невероятным и непостижимым языком, я выяснил, что болтали они о том же самом.
Для меня не нужно невозможных описаний, научных статей и философских эссе. Мне не нужно посвящать заголовки газет и тома критики. Мне не нужно наследство поколений, несущих мою мысль из рода в род. Теперь. Теперь я могу быть описан за одно слово, которое даже ко мне не относится.
3. Козлиная песнь от слова трагедия.
Теперь это прискорбно, что я передвигаюсь по дому, словно спектрум, не чая ответственности и тягости, пока снова не наткнусь на их тела, наколотые чёрным вертелом. Всё смазано чем то густым и нечётким. Теперь это куча хлама и мусора, ведь души их уже покинули накидку. Линька прошла, а значит от кожуры надо избавиться.
В чертовском чемоданчике Культурщика я отыскал его портмоне. В нём ещё оставались пара купюр. В прозрачных карманах кошелька я нашёл водительские права и паспорт. В строке фамилии был указан: «Лашевр».
Больше в голове не должно было оставаться ни намёка на сожаление и желчь. Боль в животе могла быть только из-за голода, а в горле только из-за жажды. Больше не было материи, я создал её деструкцию.
Деструкцией материализма я залил их кожу, всю мебель и обои, намочив штанины и заброды. Капля бензина попала и на рукав, смешавшись с моим резус-фактором. Странно, что я ещё давно не возгорелся изнутри. Странно, что меня ещё не покарали свои же руки.
Тогда вспыхнула прочерченная мною линия, она длилась какое-то время, после зайдя в дом и осветив тёмные закоулки помещения. Я помнил, что тропы разделились: одна двинулась к бывшей комнате Сесиль, другая пробралась в бывшую спальню Рина, а последняя замкнулась кругом под столом, дав потоку подняться на уровень тел и распространиться по тюлю на стены, кончиком пламени рисуя на потолке сажевые фигуры.
Видя в окнах махающее мне огненное приветствие, я принял это как отчёт к действию, направив оставшуюся в зажигалке бутано-пропановую смесь к ногам, а после к запястью. Очаги возгорания активизировались моментально, подвижной жидкостью порождая стоячую, жаркую смерть.
Да, я не Тхить Куанг Дык и не Норман Моррисон. Я не смелый, я не храбрый, я неподвижный, как мор. Я размякшая винная пробка, что единственная в своём роде не справилась с единственной данной задачей. Я ответил вопросом и всё решил задолго до этого. Я не знаю зачем всё это было нужно. Даже не знаю для кого это всё.
Моё неудачное самосожжение было снято на склееную в порыве беспорядка камеру, которую я всё же успел спасти. Но всё оказалось ещё позорнее и глупее, как понять, что врал себе, боясь смерти меньше чем жизни. Я остановил себя не потому что было больно и страшно. Мне показалось, что это слишком просто, недостаточно наказуемо. Я лирично истлею, ничего после себя не оставив, даже сладкого подарка для будущих следователей.
Теперь я окончательно решил свою миссию. Лучи света и справедливости прольются только тогда, когда я начну умолять о прощении. Умолять самого Творца.
Жалкие попытки были прибиты широкой ладонью, и огонь поддатливо затух, превратившись в дымовое поле.
Катарсиса не случится.
Сокусимбуцу. Глава 35.
«Один буддистский монах однажды сказал мне: “Всё, чему я научился за двадцать лет, пока был монахом, я могу свести к одному предложению: всё, что появляется, — исчезает. Это я знаю”.
Он имел в виду вот что:
“Я научился не сопротивляться тому, что есть; я научился позволять настоящему моменту быть, и принимать непостоянную природу всех вещей и обстоятельств. Так я нашел покой”».
1. Дело Доминичи.
Всё началось с того, что я собрал все свои вещи. Каждая из них окрасилась в неотмываемый оттенок глубокой ночи, захороненных прямо под тёплыми досками и пеленой дыма.
Пару часов назад я ещё сидел у костра и наблюдал праздничный огонь освобождения. Почему-то не становилось легче или тяжелее, как будто таков конец был мне прописан за кадром. Ощущением и целью управляли другие. Двигали рычаги и дергали нитки. Просовывали чужую руку и пинали пальцами. Вдохновились Трумэном и выстроили декорации. В процессе создания мирового шедевра, знаменитостью дела Доминичи.
2. Последний ультиматум.
Ограниченная органическая продукция. Полная замена пластиком.
Сегодня не тот день, чтобы умирать и точно не тот, чтобы дать жить. Мы не добьёмся ничего в этот день, от него ничего не надо ждать. Всё главное уже произошло, мы - остаточное воспоминание зрителя, пережиток растворившийся по истечении пары дней. История на ночь, пугалка для детей, но никак не тот самый день, где погибла династия великих творцов из деревни у которой нет названия.
Мы остались выдумкой. Где-то весёлой, порой нравоучительной и в конце-концов занудной. Мы мысли взрослых людей у которых был опыт, но не было мозга. Мы ничего не изменили и никак не изменились. Чудо перестало существовать с начала существования слова «реальность».
Мы тот последний, ликвидирующий ультиматум, который не зависит от своего ультимативного выбора, а просто даёт иллюзию свободы и независимости, ведь его придумал ты сам.
3. Могильная червоточина.
Мой первый выбор. Или не мой. Тогда и не первый. Гипотетический.
Я желал найти тот способ смерти, который заставит меня расколоться пополам. Достойный названия самого жестокого суицидального опыта. Тогда и пришло то осознание: ничего так не отчаивает, как боль своего тела. Для внешнего воздействия придумано так много изощрённого и насильственного, что это полностью противоречит моей новой концепции принятия всего простого и понятного.
То, что находится в корнях, в земле, в почве под ногами - это и есть осознанная причина покоя и буйства, космоса и хаоса. Выбор был сделан.
Я решил себя закопать, уродуя последний чистый участок моей поляны.
Подходила зима.
Раньше мы укрывались в доме и пили чай. Делали то же самое, что и в любой сезон года. Только бедная Сесиль совсем не выходила, а когда замерзала - переставала есть и говорить.
Моя Инженю похоронена там, где было дешевле всего, так и не выйдя на свет, так и не сказав своего заслуженного слова.
Когда копаешь себе могилу, есть странное чувство, будто ты идешь наперекор всему, но забываешь самое главное, забываешь настолько сильно, что это тебя будоражит, потому что ты не знаешь насколько это важно.
Лично я вспомнил только по завершению ямы. Это не было похоже на могилу, больше на землянку, но очень узкую и неравномерную. Всё с самого начала пошло не так. Было неудобно и холодно, а попытавшись себя закопать, я нечаянно смахнул себе на лицо. Попало в рот и на глаза, я был обездвижен.
И вот что вспомнил: когда горел дом, когда Сесиль плакала, когда Фабрис философствовал, когда тучи сгущались и когда приходил Марсель - каждый раз, я хотел, чтобы меня спасли, но чем больше становилась возможность, тем сильнее я сопротивлялся.
Поэтому каждую секунду я хочу сбежать, как хотел сбежать ещё в детстве, из города в город, из деревни в деревню, от человека к человеку. Сегодня, в этот день, я так много сомневался и оборачивался, что больше нет таких возможностей и чудес, чтобы они произошли бесследно, а потом дали ещё один шанс. Такого не бывает, потому что после чуда идёт удача, а после удачи - случайность.
Я на перепутье. Ещё живой, но уже в могиле. Я жду кого-то, я надеюсь, что кто-то смотрит, ведь не хочу делать это без зрителей. Спектакль не может быть без зала и без аплодисментов. Моя мизансцена рушится, я чихаю не из-за земли, а из-за холода. Никто не смотрит, а мне приписано замёрзнуть, чтобы в итоге никто этого не увидел.
И тогда я вспомнил ещё кое-что. Мой последний ультиматум. Мой посмертный выбор, что будет продолжаться ещё долгое время, растянув бессмыслие на неделю вперёд, а покой перевоплотив в сокусимбуцу.
Деревянный концлагерь. Глава 36.
1. Неопознанная хижина-улей.
Лампа, настенные часы, кружка, гвозди, топор, набор стамесок и пара кукол - это всё, что я смог найти на останках моего сгоревшего театра. Его склеп я тоже осквернил.
К моему несчастью, на развалинах мой глаз заметил продырявленную аптечку, где, сбившемся по счету чудом, почти всё осталось на своих местах. Но это не было проблемой, поэтому сразу после того, как я переехал в сарай, перетащив туда все необходимые для этого вещи, мне пришлось вернуться и выкинуть аптечный шкафчик туда же, куда убежала Estafette.
Я не мусорю, я избавляюсь. Ничего из того чем я жил не должно быть материей. Оно должно раствориться в небытие. Кроме меня самого. Таково моё желание и таков мой указ.
Тогда пошёл первый день со дня, как я заперся.
2. Скромный мавзолей памяти никому.
Когда мне говорили, что я зря распускаю нюни и тревожусь по пустякам - я начал тревожиться естественных вещей.
Когда мне указали на то, что я должен делать - через какое-то время я уже бездельничал.
Когда мне сказали не верить в чушь - я перестал верить в себя.
Когда меня похвалили - я перестал верить им.
Всё моё новое - моё старое. Все мысли - предшественники. Шаг - век. Слова - пустота.
Иногда так не хочется тратить своё время на всё пустое, особенно в эти решающие часы, когда никто никому не верит и ты будто отстранён своей головой от всего сущего и бесполезного, выполняя роль человека, используя человеческие приборы, конечности для передвижения, чувства для наслаждения... но про чувства будет в другой раз. В тот, когда они проснуться после приходящей зимы.
Как только выпадет снег - я умру. Так написано Творцом. Выгравировано в камне Великого. Инсценировано жизнью.
Я окончательно решил, что моим склепом станет деревянный концлагерь и по совместительству рабочее место, где я проводил большее количество времени своего существования. Мавзолеем - всё вокруг.
Мой мавзолей - моя Земля. Мой склеп - мой сарай.
Это поймут немногие, потому что немногие хотят быть усидчивыми. Оставаться там, где они должны быть, где им суждено родиться и оставаться до конца. Я человек - я делал и делаю ошибки. Не буду делать только потому, что скоро умру голодной смертью. Может быть я ошибаюсь снова, но я хотя бы сделаю это там, где и должен быть. Я сделал ошибку, чтобы потом сделать правильное решение. Так и играют в жизнь. Просто учитесь, чтобы потом снова ошибиться, посмеяться, исправиться и снова ошибиться.
Пока что я сумел лишь подражать образу человека, порой думая, что сам человек не знает как им быть. Я зажёг лампу, поудобнее разместил вокруг себя инструменты, сел на табуретку, рядом на стол поставил часы, а на них кружку, как на подставку, - стол был с заваленным горизонтом и при любом напряжение переваливался.
Когда всё было готово - я развернулся и взглянул на хлипкую конструкцию, которую не замечал ранее. Не замечал, когда она хлопала, мычала и скрипела. Не замечал, даже когда удосужилась заговорить, а я наконец послушал.
3. Закрытый гештальт.
Как давно этот лес не слышал надоедливый шорох, грохот и гром моих приборов. Как долго я не брался за эти ободранные рукоятки и не чувствовал их вибрацию после отдачи каждого удара.
Я смешано помню как проходил мой последний ремонт. Я закрыл последний выход, перекрыв себе кислород и зрение. Самостоятельно заключил себя в тюрьму и только ради протеста против Рина.
Этот мелочный преступник, борец без прав, прирождённый нигилист по Базарову. Я ненавижу его больше всего на свете, я презираю его в глаза и частенько напоминаю о ничтожности напрямую. Я люблю говорить ему то, что хотел бы сам услышать, я больше не нарушаю обычаи и не следую им. Я делаю то, что привык делать - создавать.
Погибшая гипотетическая Тейя. Глава 37.
1. Последний век третьего тысячелетия.
В этом туалете нет ни единого окна, есть только щели.
В этом склепе больше нет людей, есть только куклы.
Мне кажется я достиг предела. Тот тип человека, который не готов пробиться сквозь потолок. Это удручает, но мои эмоции больше не действительны. Мои чувства больше не активны. Лицо и тело больше недееспособны. И мне не о чем думать, потому что всё уже давно пару раз повторилось, отрепетировалось сбившейся по окружности игле, когда музыка стала одинаковой и периодичной.
Да, моя пластинка поцарапана или, даже более того, сломана. Я сбитое животное на трассе постиндустриальных просторов, которое необходимо добить; погибшая гипотетическая планета Тейя, которую надо забыть.
2. Когда умрёт Земля.
Когда умрёт Земля - не вспомнят ни о ком. Не будут помнить и в последние дни, часы и минуты. Первое, что придёт в голову людям - это собственная важность, потому что конец света ни для кого и для всех одновременно. Это личная и массовая казнь и такая же ответственность.
Я умру ещё раньше; я планирую долго, но точно не доживу до момента, когда Земли уже не станет.
Моя последняя инициатива будет организована в двух актах. В совсем недоброжелательных звоночках, антонимичных в своем значении.
Сколько помню, я ни разу не писал письма. В этот раз нужда проснулась в последний момент, остановив спектакль и добавив в него вводную часть, где у героя появляется мнимая надежда на связь с живым миром, даже оставив после себя лишь материю тела и сарая.
Не многие удостоились письма. Если быть честным, то только два человека.
Арлет я исчеркал последнее слово:
«Любовь - это, в первую очередь, я, а во вторую, поскольку всё тесно связано, это ты. В моей голове бурлят захватывающие мысли, кадры и события связанные с тобой и моей жизнью, но это так глупо и по-детскому, что в них просто абсурдно верить, но ведь я живу абсурдом, я думаю и ты живёшь абсурдом, поэтому у нас получилось поговорить, но я отдал бы жизнь, чтобы ещё раз рассказать тебе как у меня прошёл день».
Измученно вытерев слезы, я сложил листики в стопку и подровнял с каждой стороны, полностью осознавая, что адресант у них у всех будет один и тот же.
3. Капли Мю Цефеи.
Я ещё не причинял себе увечья, но запястья выглядят изуродованными. Я забыл истории своих шрамов, как поочерёдно забываю всё, что было до инцидента.
Чем дольше я длил, тем дурнее мне становилось. Я взял первое попавшееся на глаза приспособление. Оно было очевидным и нисколечки не оригинальным. Почему-то я думал именно об этом.
Нож-косяк ржавел закипающей карамелью. Скоро всё это бы брызнуло венозной подливой.
Сначала я приложил к нему обух, чтобы представить как это будет выглядеть. Я боялся промахнуться, но потом понял, что так, возможно, будет лучше. Так я покараю свое тело чуть сильнее.
Как же молниеносно этот вариант полетел в стену, глупо отскочив рукояткой от стены. Он упал рядом, лезвием указывая на меня. Я мог порезаться, но не дёрнулся. Это был знак, я обречен. Я вижу знаки теперь везде, где их можно увидеть. Таких людей в последнее время много, суеверия не обречённые масштабом, суеверия даже в отношении к естественности.
Я больше не принадлежу к определениям нормальности. Теперь я вижу гвоздь. Он не моложе ножа, уж точно валялся где-нибудь на дне кортонных коробок с нашего с Арлет приезда.
Я принялся за работу. Немного проскаблил по первому слою кожи, оставив белые росчерки, как конденсационный след. Они пропали как только я моргнул.
Пальцы упруго сжимали шляпку; ладони изливались потом.
Стержень расчищал оболочку всё глубже и глубже с каждым новым резким взмахом декоративно-выдуманного пера. Я рассказывал им свою жизнь, повествовал на тонком льду. Как всё или ничего. Как да или нет. В этом была другая надежда, очень темная и кровопускающая, но из штрихов выделялись только маленькие пузырьки и не было видного результата. Я неумышленно издевался.
На адреналиновой волне, я заметил краем глаза изнасилованный предмет, поврежденный и униженный, а поэтому самый эффективный.
Гвоздь канул в Лету, в дело пошла стамеска.
Сенсорная депривация. Глава 38.
1. Эффект плацебо
Я сделал это. Я хотел смотреть, но, направив плоское лезвие вертикально и ускорившись в секунде, я откинул голову и идиотски промычал. Всё куда хуже, чем может показаться. Я надеялся на болевой шок, но он, отставши, настигнет сразу после кульминации, преображая поступок в трагическое отступление, но никак не в решение нависшей проблемы.
Долгое время я боялся посмотреть вниз, чувствуя, словно грязь наяву просачивается в нежное запястье и жжется кипятком, битое крапивой и струйками кислоты. Когда я заставил себя стянуть веки, то лицезрел выдранное мясо и свисающую со внешней стороны тонкую кожицу, уныло склонившуюся к полу.
Тогда бред зашевелился. Я почувствовал это резкой бдительностью, когда чувства вдруг снова стали активны. Онемение понемногу стихало - его сжирали мозговые сигнальные импульсы предупреждающие об опасности и повреждении, как сирены на тонущем корабле.
Я то брал в рабочую руку кровавый прибор, то снова бросал обратно. Когда боль поднималась - поднималось желание взять стамеску, когда наоборот стихала - рука плавно, опускалась, слегка подергиваясь, считая, что в следующий раз точно сможет, совершить преступление против личного тела. Но тогда рука обрекала себя на погибель, а значит каждый был бы в проигрыше. Я смог превозмочь инстинкт самосохранения, а значит я уже чего-то добился.
За меня мой рот двигало внушение. Очень искусное, точно выкованное мастером.
Всё, что я делаю - это клоунада, кодирование и плацебо.
2. Аутофагия, как вид самодисциплины.
Да, я чувствую, что сейчас мой живот разъедают тысячи и тысячи мальков - это погибающие клетки.
Смерть сдирает с меня оброк в виде мышц, мяса и сил. Моя энергия тратится на утешения мозга и, сошедшего с рельс, сознания. Последние два часа я развлекаю себя выдуманными аттракционами и сценками из прошлой жизни. У меня получилось достать до ног пары кукол. Одной из них оказалась Бибабо - она счастливчик, переживший пожар, но полный неудачник, запертый в тюрьме со мной. На кого-то стал похож, не говоря уже о чертах лица. Они все массово изменились и стали одинаковыми, объединенные не только местом, но и судьбой. Труппа не вернётся с гастролей, премьера сбита в планах, как атака противоспутниковых оружий. Мой свет тихо гаснет, как мёртвые звезды. Я состою из их вещества. Я блекну, как наступающие холода и слякоть. Становлюсь пасмурным облаком, точно тёмной туманностью, чёрной точкой, поставленной наугад. Маленьким хаосом в космосе, создающим его название и всё ещё целостно не имеющем смысла.
3. Гуляющий маразматик.
Самое страшное - это когда замечаешь в себе те вещи, в которых винишь других. Ты так борешься за правду, за правосудие, но милосердие к себе, что совсем забываешь про зеркала, - они окружают тебя в каждом поступке, здесь везде есть твои частицы, которые словно налёт осыпают каждый запятнанный тобою момент. Вот в чем проблема большинства борцов за справедливость - они не видят во врагах себя.
Почему-то это я решил понять в свой последний момент, ни раньше, ни позже. Кто-то бы точно сказал: «затянуто», на что я бы предложил сказать это в два раза быстрее.
Я струсил, когда убивал Лашевра, потом струсил, когда решил себя поджечь. Струсил, когда лёг в собственную могилу и струсил, когда вырезал на запястье фигуры. Я побоялся не смерти и даже не жизни. Я побоялся действия, как человек наступивший на мину. А судьбу смерти оклеветал глупой, потому что так много от нее ожидал.
Чего можно ожидать от смерти? Да, вот что глупо - что-то ожидать.
Спасибо вам, дорогие зрители, что были со мною честны, что пытались думать, что слушали и не перебивали. Я должен отклониться по важным делам, будто у меня горы всяких важных деловых встреч с придурками, которые только что и умеют говорить формальностями. На небесах, я уверен, таких будет много, и я уверен, что они там не любят людей с врождённым сарказмом и иронией, ведь я уже давно перерос Творца в создании всего сущего.
Капает снег, софиты затухают, бордовые шторки растягиваются и замыкаются, а Мон К;р продолжает стучать.
Человек, называющий себя Богом. Глава 39.
1. Я есмь.
Мой взор окинул просторы этого места.
«Боже!»
Воскликнул я, но по скалам пронёсся лишь ветер.
«Боже, как же тяжело, но вместе с этим и хорошо!»
Продолжил я, окрикивая всё живое к себе.
Вдоволь испустивши клохчущие изрыгания, я принялся за мотыгу, что так одиноко торчала из растерзанной земли.
Мои силы были на исходе, а инструмент бы вот-вот развалился пополам, если бы не яркий облик, ослепивший меня, словно отражающее солнце стекло.
Лучезарная фигура торчала на самой вершине одной из скал, напоминая горящий тотем или дерево без кроны.
Удивленным я продолжил работать, но через секунду же за спиною пробежал голос мужчины.
Не так громко, очень даже мягко, но чувственно, где-то приятно.
Мне послышалась какая-то глупость, я захотел обернуться и выяснить тайну человека, всё больше и больше манившего своею загадочностью.
Он сказал ровно то, что я услышал:
«Не поможете провести козлёнка?».
Я переспросил, но всё ещё не мог разглядеть его вид - было очень жарко и ясно.
Человек назвал себя Богом, но не заострил на этом почти никакого внимания, а только ещё раз попросил помочь ему перевести козлёнка и, более того...
«... направить к его семье, к другим козлятам. У него точно есть родители, он совсем маленький».
Я, перекрывая лучи своей ладонью, добавил:
«Таких сразу режут, господин, так что нет нужды в его спасении».
Разглядев его лик, мне пришлось заметить глубокое разочарование, но не во мне, а в человечестве.
«Я не хотел вас обидеть, господин. Если он вам понравился я могу его продать».
«Мне просто нужно провести его к родителям».
К тому моменту я уже с интересом рассматривал его накидку.
Точно плебей в римских обносках, создающих светлую мантию хитона и верхнюю тогу, а выше - тёмные волнистые длинные волосы с обильной растительностью на лице.
«Кто вы, господин?».
«Сын плотника из Галилеи»
«Ясно... Это где?».
«Далеко на севере, сын мой».
«А здесь что делаете?».
«Провожаю козлёнка».
Этот человек меня очень смешил, я и не скрывал своего смеха, но что-то заставляло меня верить; наверняка его несбиваемая серьезность и искренняя грусть, как у наивного ребёнка.
«Так вы не видели здесь никакого скота? Даже маленького стада коз или гонящего табун пастуха?».
«Вам это так важно?».
«Тогда ничто не важно. Помогите, прошу. И вам воздастся».
Я представил в своих руках пару золотых монет, какое их количество бы идеально подходило для покупки чего-то стоящего.
Только я не знал что покупать и что значит «стоящее», но главное было их заполучить, чтобы такая возможность вообще была.
«... Ладно, плотник из Галилеи, сейчас разберёмся».
Я похлопал руками, землетрясением ладоней подняв в воздух пыль и забрав с собою орудие труда, но обернулся, будто прощаясь и уходя в последний раз.
Но с кем?
2. Великомученик.
Я наблюдал, как тучи сгущались с каждым пролетавшим километром.
Почему-то сердце дрожало, как от озноба - ничего не боясь и просто принимая должное.
Сзади моего двухместного Alcyon, прижимая к груди козлёнка, сидел Бог.
Волосы его ранимо колыхались на ветру, пока я свои придерживал дырявой соломенной шляпой.
Даже мотоциклетные очки не спасали от слез - мы оба утопали в маленьких глазных потопах.
Так быстро я ещё не ехал.
И каждый задавался вопросом: спешим ли мы куда-то?
Получая подсознательный, необъяснимый ответ, который только сильнее заставлял давить на газ.
В небе уже поднимались ураганы из дальних и могущественных облаков, а картофельные поля справа от нас шелестели волнами.
Я чувствовал, как по моей спине обдает теплом и что-то очень мягкое дёргается и переворачивается в воображаемой люльке из рук Бога.
Тогда он мне что-то крикнул:
«Долго ли нам ещё путь держать?!».
«А вы торопитесь?!».
«Не тороплюсь, но боюсь как бы козлёнок не замёрз!».
«Уже темнеет, надо бы успеть до заката, господин! Ещё обратно возвращаться!».
«Верно! Верно...».
«А вы что-то ещё хотели сделать?!».
«... Есть у меня одно дело, но не волнуйтесь, больше я вас не потревожу! Мы держим компас куда-то на юг! Всё выше и выше! Быстрее и быстрее! Вот это приключение! Так я никогда ещё не веселился!».
«Так вам нравится?!».
«Спрашиваете! На посмертной дороге только так и надо гнать!».
Я подумал, что мне опять послышалось то, чего он не говорил, поэтому я притворился, что этого не услышал, а сам только сильнее сжал руль, больше не оборачиваясь назад.
Но, помня дорогу наизусть и приближаясь к знакомому забору ведущему к ферме, я вдруг почувствовал себя в сто раз лучше, а как только я успокоился и размяк на холодной сидушке мотоцикла - небо сразу развеялось и открылось свежестью и невинностью.
Тогда и слова потеряли свой всякий смысл, а путь показался единственным и неповторимым, сравнимый событием из прошлого, что уже ощущается, как быль.
Ветер перестал гнать нас вперёд, а козлёнок наконец успокоился.
3. Небесный Эридан.
«Вот и всё».
Произнёс он, поставив козлёнка на ноги, в загон таких же маленьких и хлипиньких созданий, уравновесив их цветовую гамму чёрного и белого.
«Теперь всё на месте».
Добавил он, смотря на созданное им чудо, видимо желая уйти не получив и не отдав ничего взамен.
Тогда я сразу подумал: как любит этот мир гармонию.
Если что-то уходит, тогда что-то приходит.
Никогда ничего не напрасно и не просто так, только если ты сам не захочешь отнять у этого смысл.
Чуть дальше стояло деревянное сооружение - оно тоже медленно погибало, а его стержни и брусья гнулись под тяжестью лет.
Мне показалось, что здесь уже давно никто не живёт, кроме этих самых полумёртвых созданий, всё ждущих и ждущих в каком году или столетии их навестят.
Мне показалось, что козлёнок, которого мы спасли, на самом деле убегал, а не возвращался, и на самом деле здесь нет никакого героического подвига, а мы лишь испортили замысел самого храброго и умного козла.
Увидев моё замешательство и растерянный взгляд в никуда, Бог подошёл ближе и коснулся плеча.
«Теперь всё на своих местах, ты должен радоваться, сын мой, но вместо этого ты печалишься, а вместе с тобою и я. В чем же проблема?».
«... Я этот козлёнок, господин. Я тот, кто убежал и не вернулся. Я тот, кто бросил и не поднял. Тот, кто обесценивает труд и счастье. Тот, кто его не заслуживает. Великомученик. Паразит на Земле, что должен сгинуть в космосе от своей беспорядочности. Маленькая ложь и неуверенность, что должна раствориться и забыться, как сон, как прошлое, как время, как... как... как что-то, как...».
«Не надо, остановись, приятель. Ты убиваешь меня своими словами о себе. Так ты только всё портишь и останавливаешь, когда застой даже хуже падения. Ты думал о себе смотря на козлёнка? Ты думал, что это грязь? Думал о том, как бы от него избавиться? Не надо, прошу. Ты убиваешь себя. Неважно что мы видим в животном: демона, ангела, вестника или собственное отражение, ведь личный дьявол каждого не находится в округе, не заточён в предмет, животное или выдуманного героя. Дьявол всегда внутри нас, олицетворяющий всё плохое, как и Бог, живущий с ним по-соседству и каждый день бьющийся за равновесие тьмы и света... Вы не великомученик, сын мой; вы - самый обычный человек. Проснитесь. И засните. Пусть в вашем сне заиграют новыми красками обычные вещи, пусть они станут вашим главным экспонатом. Пусть во сне вы проснётесь и тоже заснете, но это будет самым обычным днём, просто чуть более холодным и печальным. Ваша эмоция - не отчаяние, а глупость, потому что вы всё о себе придумали, придумали всё и обо всех, а теперь выставляете это за реальность. Вы уже не ребёнок, вашего отца уже нет в живых, нечего бояться ошибок и правильных ответов. Лучше бойтесь того, что будет если не будет ничего. Тогда и тьма не так страшна, - страшно отсутствие. Тогда и смерть не так страшна, - страшно отчаяние. Сожалейте о стоящем - о других».
Из уст вырвалось одно лишь слово, что решительно пошатнуло весь мир и сознание заодно. Всё потянулось вниз, полярность сменилась. Небо и земля. Космос и хаос. Я полетел. Я потерял. Я ускользнул в необъятные просторы черной пустоты. Туда, куда ещё не долетали космонавты и спутники. Туда, где ещё не образовался мусор человеческих комет. Туда, где растает любая звезда и замёрзнет любой астероид. Словно сбитый со своей колесницей Фаэтон, я сгинул в Небесный Эридан. Словно Фаэтон расколовшийся на пять октиллионов атомов, я подарил их своим собратьям, но сразу же отобрал. Я остался покалеченным, хотя и все куски были при себе. Я остался собой, хотя и просто игрался. Игрался на большой сцене театра сюрреализма, где всё выдумано и высмеяно. Где актёры бояться показать свои чувства, где им проще кривляться, чем жить. А потом взяться за руки по обычаю, поклониться по традиции и незаслуженно уйти, так и не раскрывшись пустоте зала.
Я просто повторяю судьбу чего-то несбывшегося, а так, если подумать, сколько людей так и сгинули в пустоты своих убеждений. Сколько были обмануты самим собой. Сколько потерялись в пучине бессмыслия и отчаяния, когда так легко можно найти что-то противоположное.
Посмеяться над жизнью. Глава 40.
Бог покинул меня, поднявшись на Голгофу, спасая последнего человека и оставляя за собой исчезающую ленточную пелену прошлого. Это всё я, только я и никто больше, как капокомико без труппы, как бенефис без зала. Я целен с самим собой и это моя правда, только я уже упустил свой шанс стать таким же последним Богом для последнего человека. Я упустил быть счастливым на последнем пути, думая о подвохах и страхе. Я упустил дать возможность расти кому-то ещё, потому что так хотел выжить сам и стать своей же копией вербатим, оказавшись очередным «Старым рыбаком» Тивадара.
Потому что так боялся всего и сразу, хотя надо было просто разок посмеяться над жизнью, вместо того, чтобы становиться лицом её карикатуры. И теперь даже сердцу надоело биться и работать на своего хозяина, теперь Мон Кер умирает.
Через щель был заметен девственный иней на жжёной траве, подгоняемый ранними зимними вьюгами. Онемелость не давала почувствовать неприятный холодок, но я его очень хорошо представлял, особенно когда на нос вдруг упала медленно парящая снежинка. А за ней ещё две, а за ними ещё одна, и ещё, и ещё, и ещё, и ещё.

КОНЕЦ.

Послесловие. Методика Бюффе.
Сосед Рина Бюффе Марсель Госс нашёл его тело рано утром, через день после того, как владелец дома умер. Тело было найдено в сарае. Марсель интуитивно понял, что Бюффе может находиться именно в нём, а поэтому вежливо постучал, а через время попытался открыть помещение, что у него с лёгкостью получилось сделать.
Видимо, месье Бюффе пытался заделать выход, заперев себя изнутри, но конструкция оказалась слишком хлипкой, из-за чего дверь сразу поддалась. На месте гибели были найдены два письма. Одно посвящалось некой Арлет, чья личность так и не была установлена. Второе было посвящено самому Марселю. Он признался, что не смог сдержать интереса его прочесть, и поэтому оно уже было распаковано, когда полиция прибыла к месту преступления. В письме он искренне благодарил и извинялся перед Госсом, а в конце указал на некое завещание, которое сохранил перед тем, как сжечь дом. Данное закрытое завещание о наследстве было официально подтверждено нотариусом и оформлено на имя Бюффе. Там говорилось о том, что все банковские счета, наличные и безналичные сбережения переходят в руки Марселя Госса, под необязательным предлогом, который Бюффе тоже оставил: «самому близкому ныне живущему человеку». В посмертном письме, он попросил Марселя опубликовать всё, что было отснято на подаренную кинокамеру, а также его личную методику съемки.
Ниже представлены три этапа Бюффе, под заголовком «Творческая революция»:
1 этап Бюффе. Полностью анти-логичное, хаотичное и максимально беспорядочное творчество или творческий период. В нём могут присутствовать формы различных размеров, цвета различных оттенков и чаще обходится без присутствия любых персонажей и вообще чего-то кроме этих же форм и цветов.
2 этап Бюффе. Совмещение крайней точки безумия и крайней точки адекватности. Чаще точка безумия остается в оформлении и дизайне окружающего мира персонажей или в определенных событиях в которых участвуют или не участвуют персонажи. Точка частичной адекватности находится либо в самих персонажах, либо в животных, поскольку они не имеют разума; либо в определенных мыслях, которые направляют и разбавляют сюжет.
3 этап Бюффе. Откровенная строгость, стойкость и серьезность. Слегка тяжёлые или просто черные и серые тона. Яркие краски либо отсутствуют, либо редки. Основную часть времени занимают персонажи, мало показан окружающий мир. В мыслях, разговорах и представлениях присутствуют философские рассуждения, полная осознанность происходящего, разумность каждого из персонажей. Как минимум один из персонажей должен быть с кардинально противоположными взглядами и мнениями, а также может присутствовать некая шизофреническая наклонность, т. е. неадекватность.