Ч1. Глава 6. Морок

Дорогой читатель! Вы открыли шестую главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с начала. Помимо первой главы, там вы найдёте также аннотацию и предисловие к книге.

Я также являюсь автором и всех иллюстраций, которые встретятся вам на страницах «Огней» (включая обложку). Больше красоты к этой истории — на моём сайте (ссылка в профиле).

Приятного чтения!

* * *

ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 1. Слуга колдуна
Глава 6. Морок


Наутро, наскоро перекусив, Оллид погнал коня дальше. Гиацу видел, как торопится господин, и тревожно становилось на сердце. Кто же такой идёт за ними, что даже колдун волнуется? Но спрашивать семанин не решался: разозлит ещё хозяина — ему и без того забот хватает. Так что Гиацу просто выполнял то, о чём его просили: искал лапник или сухой мох для ночлега да молчал — больше Оллиду ничего не требовалось. Остальное он делал сам: добывал еду, готовил её да прятал следы, прежде чем тронуться с места. Мальчика сильно интересовало, как удаётся господину излавливать дичь даже в темноте? Мало какой охотник способен на такое! Но колдун отмахивался от всех вопросов:

— Потом, — бросал он раздражённо и, завернувшись в плащ, мгновенно засыпал.

Так минуло три дня. Порой Туринар бежал спокойнее, и начинало казаться, что неизвестный преследователь сбился с пути, а то и вовсе бросил погоню. Тогда тревога покидала лицо Оллида, и колдун принимался учить слугу алльдским словам. Он указывал мальчику на всё вокруг, легко называя растения и животных сразу на двух языках.

— Господин, откуда ты так хорошо знаешь семанский? — поражался Гиацу.

— Я много путешествовал раньше, — уклончиво отвечал Оллид.

Он оказался терпеливым учителем, а Гиацу — прилежным учеником. И колдун быстро перешёл к задачам потруднее: целым выражениям вроде «я хочу есть» или «у меня болит живот». Семанин так уставал от этих уроков, да ещё и от верховой езды, к которой совсем не привык, что вскоре перестал вспоминать о преследовании и бояться местных зверей. Он засыпал сразу, едва смыкал веки, и во сне всё продолжал учиться и выговаривать эту ненавистную алльдскую «р».

Оллид не раскрыл ему лишь одного слова — «колдун», побоявшись, как бы слуга не выдал его. Вместо этого он заверил Гиацу, что «колдун» по-алльдски — «свинья». Люди поднимут семанина на смех, если тот решит сказать: «Мой хозяин — свинья!» Оллиду было даже немного любопытно, захочет ли мальчишка признаться в этом кому-нибудь? Вряд ли, конечно. Маленький семанин слишком умён. Ему всего девять зим, но он уже насмотрелся и натерпелся всякого по дороге сюда. И понимает, что никому не нужен в алльдском краю, кроме своего хозяина. Так что будет держаться за него обеими руками.

На пятый день, уже в сумерках, Туринар вынес седоков к широкой тропе. По краям её теснились редкие кустарники, а позади них торчали тонкие молодые деревца, беспокойно шевелившие ветками. В сгущавшейся тьме они казались высокими людьми, дрожавшими не то от страха, не то от холода.

— Это путь в Лисью Падь, — пояснил Оллид негромко. — Одни зовут его Лисьепадской дорогой, другие именуют путём «От Риваны до Лисы». Днём тут можно встретить торговцев, воинов и даже разбойников. Поэтому мы проедем мимо.

Туринар шагом пересёк дорогу. Деревья задрожали сильнее, и сумерки обволокли их от корней до крон. Тропа, испещрённая следами копыт и повозок, почти потонула в подкравшейся ночной мгле, и Гиацу не мог разглядеть, куда она уводит. Но ему стало сильно не по себе: вместе со мраком по тропе вился и сизый туман, густо оседавший в низинах.

— Мы близко к Гиблым болотам, — шепнул Оллид.

Гиацу оглянулся: дороги больше не было — тьма съела её без остатка. Впереди тянулось поросшее травой поле, укрытое сероватой дымкой. Земля казалась сухой: если Гиблые болота и раскинулись поблизости, то явно не прямо здесь. Туринар пошёл быстрее и вскоре перешёл на бег. Ещё немного, и Гиацу различил лес, черневший впереди, и вновь деревья послушно приподняли ветви, повинуясь воле колдуна и пропуская его вглубь.

Ехали долго. Оллиду хотелось быть как можно дальше от тропы, от людей, от любых любопытных глаз и случайных встреч. Неотступное, тяжёлое чувство погони, которое, подобно паутине, липко цеплялось к колдовскому плащу, стало утихать, едва Туринар пересёк дорогу и скрылся в лесу за ней. Похоже, не пойдёт сюда неизвестный преследователь, свернёт по тропе в Лисью Падь. Но наверняка Оллид не знал и оттого гнал коня, пока от усталости не начала кружиться голова.

Светало, и с тёмного низкого неба посыпала мелкая морось. Капли ожерельями повисли на ветках и листьях, и лес засверкал. Сырой воздух захолодил лицо и руки, и колдун, недовольно оглядевшись, наконец остановил Туринара в малопроходимой чаще, окружённой поваленными деревьями. Травы для коня здесь было совсем мало, но дальше ехать Оллид не мог: он с трудом держал глаза открытыми, точно марево застилало их.

— Надо поспать, — сообщил он Гиацу, растирая лицо.

Мальчик ничего не ответил: он и так спал, и, если бы не руки господина, придерживающие его, давно бы свалился под копыта. Оллид снял слугу с лошадиной спины, и семанин сонно покачнулся. Он присел на мокрое полено, заросшее мхом и мелкими грибами, и безучастно смотрел, как колдун ищет подходящие палки да втыкает их в землю, сооружая костяк для палатки. Вот Оллид выудил из-под седла плотную ткань и набросил её на палки.

— Просохни! — хрипло велел он клочку земли под навесом, и влага, недовольно шипя, стала послушно испаряться.

Гиацу подумал, что можно было бы и удивиться очередному колдовству, да сил уже не осталось. Хотелось лишь одного: заползти под навес и рухнуть там, как только хозяин позволит. Но спалось на сей раз плохо: то и дело чудилось сквозь сон, словно кто-то бродит вокруг. И тогда семанин вскакивал и беспокойно всматривался в облако дождя. Но никого не было в этом облаке. Стоило лечь обратно и провалиться в дрёму, как снова раздавались осторожные крадущиеся шаги. В конце концов Гиацу проснулся оттого, что кричит: во сне его душило что-то вязкое, навалившись сверху.

Мальчик сел, тяжело дыша. Что за морок! Горячее лицо покрывали капли пота, одежда волнами прилипла к груди, тело сотрясала мелкая дрожь. Господина рядом не оказалось, но снаружи доносился треск костра, еле слышимый за дождём. Гиацу выбрался из-под навеса и огляделся. Было настолько сумрачно, словно день так и не наступил. Даже лицо Оллида покрывала серая пелена, и на лбу и щеках колдуна прибавилось морщин. Он сидел на поваленном дереве, которое уже успел просушить, и угрюмо глядел на слабый огонь в костре. Голову его укрывал потемневший от влаги капюшон. Мальчик присел рядом:

— Мне снились кошмары, — пожаловался он.

— Неудивительно, — вздохнул Оллид. — Нам стоило ехать дальше. Я выбрал не лучшее место для ночлега.

Гиацу обвёл взглядом чащу:

— Это плохой лес?

— Лес как лес, — задумчиво протянул колдун. — Но он нам не рад. Я был слишком усталый, чтобы понять это сразу.

— А как это можно понять?

Оллид ткнул мальчика пальцем в грудь:

— Вот тут тревожно очень и не хочется оставаться на месте, — он с неприязнью покосился на деревья. — Чувствуешь сам, как здесь неприятно? Будто зуд по всему телу.

— Пожалуй, — согласился Гиацу, хотя на самом деле ощущал лишь холод и надеялся, что не умрёт от него.

Слабый костёр потух окончательно, и Оллид поднялся:

— Поедим в другом месте. Я хочу убраться отсюда скорее, — он кивнул на коня, нетерпеливо переступавшего с ноги на ногу: — Даже Туринару неспокойно.

Гиацу помог собрать навес и со вздохом взгромоздился на лошадиную спину: он бы не отказался поесть прямо сейчас, да не смел перечить господину. Живот возмущённо заголосил, но мальчик лишь плотнее закутался в шерстяную накидку: в другом месте, так в другом месте.

Деревья неохотно раздвинулись, выпуская колдуна из чащи: Оллиду пришлось дважды прикрикнуть на них, прежде чем они подняли ветви достаточно высоко. Но ветер тут же зло промчался по кронам, и град холодных капель обрушился на путников. Гиацу содрогнулся и принялся вытирать лицо рукавом, а затем, как и господин, набросил на голову капюшон. Но изнурительная мелкая морось всё продолжалась, и вскоре шерстяной плащ промок, а лицо покрылось брызгами.

Лес густел, и, казалось, Туринар заходит только глубже в чащу. Ноги коня утопали в грязи, и бег его то и дело прерывался. Тёмные угрюмые стволы стояли непроходимой стеной и низко клонили тяжёлые мокрые ветви.

Усталость окружала Гиацу, подобно сырому холодному кокону. Порой чудилось, что кто-то движется рядом с Туринаром — не то тень, не то живое существо. Конь шёл невыносимо медленно, он еле-еле отрывал копыта от земли, и земля всякий раз недовольно чавкала. Мальчик повернулся влево, но там никого не было. Теперь надо бы повернуться вправо, но голова кружилась, глаза застилала вязкая пелена, и тело никак не желало слушаться. Наконец Гиацу удалось посмотреть в другую сторону, но и там никого не обнаружилось, лишь поваленные деревья, наискось застрявшие среди плотно стоящих стволов. Сверху свисали тонкие ветки, похожие на огромную паутину. Они липли к лицу и плащу, и мальчик с отвращением отдирал их от себя и от шеи Туринара перед собой.

Голова… голова такая тяжёлая… Что-то мокрое и волосатое лезло Гиацу в рот. Он с трудом отодвинул это и понял, что уткнулся лбом в лошадиную гриву и, похоже, спал уже какое-то время. Мальчик с тревогой обернулся: господин сидел прямо, но глаза его то и дело закрывались.

— Что-то… очень тяжело… — медленно произнёс Оллид, всматриваясь в расплывающееся лицо своего слуги. — Что-то… не то…

Колдун остановил коня и огляделся. Гиацу тоже стал осматриваться, но сосредоточиться никак не мог: ему казалось, что деревья то приближаются, то отдаляются, то странно дёргаются, вызывая тошноту. Мальчик опустил голову и у ног Туринара увидел остывшее костровище, а за ним — полено, точь-в-точь такое, на каком они сидели с хозяином утром. Даже поросль маленьких бледных грибов торчала там же.

— Господин, — заплетающимся языком проговорил Гиацу, указывая вниз, — смотри… Разве это не то место, где мы ночевали сегодня?

— Как… так? Я никогда не оставляю следов…

— Но ты не убирал костёр сегодня, — возразил семанин.

— Разве? — нахмурился колдун. — Мне кажется, убирал.

— Нет! — настаивал Гиацу. — Мы только собрали навес и сразу поехали.

Оллид помрачнел:

— Проклятая Инганда… — выругался он, и тотчас холодный ветер хлестнул его по лицу, отрезвляя затуманенную голову. — Похоже, мы куда ближе к Гиблым болотам, чем я думал.

Колдун спешился. Он с силой похлопал себя по щекам, заставляя их раскраснеться. Капюшон от резких движений съехал с головы, обнажив растрёпанные волосы, крупными прядями выбившиеся из косы. «Сосредоточься! — приказал сам себе Оллид. — Земля… Нужно призвать землю». Наконец он откашлялся и хрипло крикнул:

— Поглоти! — но земля лишь слегка взбухла вокруг костровища, а промокшие, наполовину прогоревшие дрова так и не шелохнулись.

Гиацу с беспокойством теребил полы плаща. Он и не представлял, что колдовство может не всегда работать: сначала ветки не с первого раза послушались, теперь земля не желала подчиняться. Оллид сжал челюсти, и из горла его вырвалось рычание.

— Поглоти! — громче прежнего велел колдун.

На сей раз земля вздыбилась, и тяжёлая чёрная волна рухнула на костровище, погребя его под собой. Оллид утомлённо вздохнул: так трудно колдовать было разве что в юности, когда он ещё делил дар с матерью. Весь этот лес кругом изо всех сил противился его воле, будто ненавидел за что-то и желал лишь одного: мешать. Нужно скорее выбраться! Колдун взлетел на коня и похлопал Туринара по вороной шее:

— Вперёд, дружище!

Конь побежал как мог быстро. Копыта его всё равно упорно вязли в грязи, но теперь Оллид приходил на помощь, остервенело приказывая:

— Отпусти! — и влажные комья откатывались прочь.

Ветви со скрипом приподнимались, давая путникам дорогу, и лес понемногу раздвигался и светлел. Гиацу с облегчением выдохнул: стало хоть видно, что на дворе — день, а не вечные сумерки! Усталость больше не наваливалась на плечи и не баюкала в липком холоде, и уже легко было держать глаза открытыми. Морось по-прежнему сыпала с неба, но не так колко, как раньше. Мальчик посмотрел вверх. Низкие тёмные облака расходились: похоже, дождь кончился, и капало просто с веток. Гиацу протянул руку к ближайшему дереву, и целая лужица с листьев опрокинулась к нему в ладонь. Он омыл ею лицо и опять ощутил голод.

Туринар бежал теперь веселее, словно новые силы наполнили коня. Да и господин сидел ровнее: морщины на серьёзном лице разгладились, и плащ бился позади зелёным знаменем. Холодный ветер ударял по раскрасневшимся щекам всадников, путал их волосы, бросал в глаза дождевые капли, и резво раздвигались деревья, не дожидаясь окрика колдуна.

Наконец впереди показалась маленькая поляна, полная красных ягод. Оллид остановил коня и спешился. Гиацу тоже слез, озираясь и растирая замёрзшие руки. В надежде согреться он начал прыгать на месте, но ноги подкосились, и мальчик упал, уткнувшись носом во влажную землю. Красные ягоды окружили его, мелко-мелко закачавшись, будто приветствуя.

— Что это? — удивился Гиацу.

— Земляника, — сказал Оллид по-алльдски.

— Земля… что?

— Зем-ля-ни-ка. Это можно есть, — не глядя на слугу, бросил колдун.

Он прошёлся по поляне, выуживая из кустов трухлявые ветки да мелкий хворост. Расчистил землю, сложил в кучу мокрые дрова. Затем подул на ладони. Разжечь костёр из гнилушек — задача не самая простая, но посильная. Инг мог заставить гореть даже влажное дерево, но Оллид предпочитал сначала высушить его.

— Просохни! — велел колдун. Дрова зашипели, и взвился над ними едкий тяжёлый дым. И тогда Оллид добавил: — Гори! — и тотчас вспыхнуло яркое пламя, тепло озарив одетый в пасмурное платье лес.

Гиацу собирал землянику, пытаясь унять голод. Ягоды были вкусные, но больно мелкие, и непослушные руки то и дело случайно давили их. Свои босые ступни мальчик вообще не чувствовал: казалось, пальцами на ногах шевелит кто-то другой. Тут наконец затрещал костёр.

— Гиацу! — окликнул господин. — Иди сюда, погрейся. А я попробую придумать что-нибудь с обедом.

Гиацу на негнущихся ногах приблизился к огню и опустился на землю. Его трясло, и неприятная слабость разливалась по телу. Мальчик засунул ступни почти в самый костёр: ноги быстро отогрелись, и теперь Гиацу точно знал, что пальцами шевелит именно он, да легче от этого не стало. Холод вроде бы отступал, и семанин понимал, что не умрёт от него. Но вязкий туман, привезённый из сумрачной чащи, не желал отпускать. Гиацу в раздражении потёр лоб: казалось, туман свербит между бровями и в носу, не давая свободно дышать. Мальчик несколько раз быстро вдохнул и выдохнул, чтобы прочистить нос, да без толку.

Голова была тяжелее некуда, так и хотелось положить её. Огонь уютно пылал перед лицом, стремительно переливаясь из ярко-рыжего в чёрно-красный и обратно. Посвистывали и шипели не до конца просохшие дрова, и маленькие искорки порой выстреливали из костра, да тут же затухали на влажной земле. Неподалёку Туринар уже с наслаждением щипал свежую траву. Господин сейчас тоже отыщет что-нибудь поесть, и всё будет хорошо. Наверное, надо ему помочь готовить… «Ну, встану, когда он вернётся, — решил Гиацу, закрывая глаза. — Встану… А пока просто немного полежу». И тёплое дымное облако окружило его кольцом.



* * *



Оллид неслышно брёл через лес. Ноги осторожно ступали по мягкой земле, приминали траву да опавшие листья, которые набухли и потемнели от дождя. Колыхался от ходьбы зелёный плащ, выискивали дичь внимательные глаза…

Порыв ветра обрызгал Оллида холодными каплями с веток, заставив остановиться. Лес притих и затаился, и лишь издали доносились всплески. Колдун прикрыл глаза, пытаясь определить направление, и ветер вновь помог ему, слегка подталкивая в плечо: направо. И тотчас за очередным всплеском раздалось похожее на смех утиное кряканье.

Тёмные деревья замелькали быстрее, но когда впереди показались камыши и вытянутые бурые головы болотных рогозов, Оллид замедлился. Он пригнулся и стал красться, будто дикий зверь, почти не дыша и уже совсем не глядя под ноги. Длинные заострённые листья тихо раздвинулись, повинуясь колдуну, и глазам его открылась тронутая ряской заводь, по которой туда-сюда сновали утки.

Некоторые, выйдя из воды, стояли на зеленоватых камнях и чистили пёрышки, настороженно глядя вокруг. Иные ныряли, и их крохотные хвостики на мгновение мелькали над тёмной водой, прежде чем исчезнуть в глубине. Затем утки всплывали и быстро беспокойно осматривались: нет ли кого? Кря-я-я-я-кря-кря-кря-кря. Нет никого. И колыхался над заводью полупрозрачный туман, и ветер толкал его в белёсые бока.

Одна утка выглядела особенно встревоженной. Она неприкаянно скиталась по заводи, расталкивая грудью мутную ряску, и всё больше приближалась к берегу, где затаился Оллид.

«Вот ты-то мне и нужна, — колдун сосредоточил на птице всё своё внимание. — Ближе! — велел он, неотрывно глядя в чёрные утиные глаза. — Ближе!»

Утка не сопротивлялась и покорно поплыла к нему. Оллид слышал, словно в своей груди, как быстро-быстро бьётся маленькое сердце, чувствовал, как гладкие рыжие лапки преодолевают холодную толщу воды. Утка покачивалась всем телом, рывками вытягивая вперёд шею и возвращая обратно. Ветер касался перьев и, точно рукой, подталкивал птицу. Но та ни о чём не думала и не имела никаких желаний, и оттого управлять ею было легко. Она лишь немного боялась, в одиночку плывя к дальнему берегу, но не могла не плыть. Воля, куда более сильная, чем её собственная, вела птицу прочь из заболоченной заводи. Прочь от стаи и от жизни.

Утка достигла зарослей рогоза и стала протискиваться сквозь них, и зашуршали, задвигались высокие узкие листья. Наконец она выбралась на берег и остановилась. Птица не замечала колдуна, который сидел на корточках прямо перед её клювом. Оллид не шевелился и даже не дышал. В это мгновение он сам стал уткой, и уже ни к чему было повелевать ею. Это он сделал шаг, ещё шаг, ещё, чувствуя мягкую траву под перепончатыми лапками. Это он лёг, зачем-то вытянув свою длинную шею. Это он прикрыл маленькие чёрные глаза и в последний раз вздохнул…

Быстрым, отточенным движением колдун выхватил нож, и горячая птичья кровь хлынула на землю. Оллид стиснул зубы и зажмурился, едва не упав от острой боли, пронзившей его самого.

— Прости, — пересохшими губами прошептал он, хотя и знал, что утке уже всё равно: душа её вылетела вон и вновь стала частью незримого мира.

Колдун перевёл дыхание, с трудом возвращаясь в собственное тело: никаких лап, никакого клюва, никакой боли. И всё же боль, причиняемая животным, не сравнится с тем, что можно испытать, забирая жизнь человека. Ведь животные устроены куда проще. Они живут здесь и сейчас и не умеют бояться своих мыслей. Люди же, напротив, словно сотканы из бесконечной злобы и страхов. И чем их больше, тем неподъёмнее такая жизнь, тем сильнее она отравит колдуна, наполняя ядом его собственную душу.

Оллид в задумчивости пригладил растрепавшиеся утиные перья. Он хотел подняться, как вдруг с противоположного берега донеслось странное кряканье: то была явно не утка. Звук издавал тот, кто подражал ей, и подражал неумело. Оллид замер, так и не подняв мёртвую птицу с земли. Он слишком сосредоточился на охоте и не заметил, как к воде подкрался кто-то ещё.

Утки испуганно отплыли подальше и столпились на середине заводи, с тревогой оглядывая берега. Даже те птицы, которые до того дремали, сидя на камнях и спрятав головы под крыло, тотчас соскочили в воду и присоединились к взволнованной стае. Кряканье повторилось — на сей раз звучало оно получше. Но уткам всё равно не понравилось, и они быстро-быстро забили крыльями и полетели прочь. Вслед им взмыла стрела, но, никого не догнав, канула в тёмную воду.

— Болван! — раздался чей-то голос. — Зачем тетиву спустил?! Будто стрел у нас много — в озере их топить!

— Отвали! — огрызнулись в ответ. — Твоё кряканье всю стаю спугнуло! Кто ж так крякает?! Корова — и та бы лучше крякала!

— Корова вообще не крякает!

— Но коли закрякает, тебя уж точно переплюнет.

— Ну я тебе сейчас!..

На другом берегу завязалась драка, и рогозы негодующе закачали головами да затрясли узкими листьями. Ветер погнал по воде ряску, и рябь большими кругами заторопилась по тёмной заводи. Оллид бережно поднял мёртвую утку и едва слышно приказал земле:

— Поглоти!

Земля тотчас вздыбилась над окровавленной травой и рыхло накрыла её. Поёрзала немного, будто устраивалась удобнее, и наконец разгладилась и замерла. Колдун медленно поднялся и так же бесшумно, как явился на берег, вновь скрылся в чаще. Лишь ветер засновал меж деревьев, качая когтистые ветки.

Оллид спешил назад. Раз в лесу он столкнулся с охотниками, значит, неподалёку деревня — а такое соседство ему совсем не нравилось. Колдун мысленно крутил в голове карту горнских лесов и понимал, что где-то просчитался: то ли спутал дороги, то ли болота Инганды сбили его с толку. Небо вновь затягивало сырой хмарью, и вскоре по листьям посыпала мелкая морось. Лес наполнился шуршанием дождя, зачавкала грязь под сапогами, и Оллид раздражённо набросил капюшон на влажные волосы.

Инганда жила на границе Горнского и Лисьепадского княжеств, и многие люди пропадали в её сумрачной трясине. Оллид ещё даже не появился на свет, когда эта колдунья уже облюбовала Гиблые болота и поселилась в самом их сердце, куда не мог добраться ни единый человек. Только Мевида из Медвежьей низины навещала её, без страха ступая по твёрдым кочкам да обходя роковой мох. Оллид же Инганду не жаловал: хоть и не сама, а с помощью трясины, но она много сотен зим забирала чужие жизни. И неизвестно, насколько это разрушило её.

Одно было ясно: эти места вот-вот восстанут против поработившей их колдовской воли — и Оллид прочувствовал это на себе. Никогда прежде он не встречал леса, который бы настолько ему противился, настолько бы не хотел выполнять приказы, как тот, где пришлось ночевать сегодня. Лес ненавидел Оллида, потому что он тоже был колдун и нёс в себе ту же силу, что и Инганда. Добром это явно не кончится, и надо бы как можно дальше отойти от сердца Гиблых болот. Как и от деревни.

Маленькая светлая поляна, на которой Оллид оставил слугу, уже показалась впереди. Вон и могучее тело вороного коня, и еле теплящийся огонёк в костре, у которого, съёжившись, лежит Гиацу: уснул, видно. Колдун шагнул к костру и направил руку на густой едкий дым, велев ему:

— Скрой нас! — и дым послушно окружил поляну, обнимая туманом мокрые деревья и расползаясь шипящими змеями по веткам.

Морось прекратилась, оставив кругом ожерелья из капель. Оллид подбросил дров и принялся ощипывать пойманную птицу. Гиацу будить не стал: пусть поспит мальчишка. Сейчас от него всё равно никакого толку, лишь мешаться будет да вопросы задавать. Но Гиацу лежал как-то странно, и это вызывало у колдуна беспокойство. И, покончив с уткой, он принялся толкать слугу. Плечо того оказалось очень горячим. Оллид тотчас потрогал лоб и понял, что у семанина жар.

— Вот так-так… — нахмурился колдун и позвал громко: — Гиацу! Ты слышишь меня? Гиацу!

Мальчик разлепил веки и непонимающе уставился на господина.

— Уже пора ехать? — слабым голосом спросил он.

Оллид покачал головой:

— Нет. У тебя жар, — и, постелив свой плащ на землю, переложил мальчика на него. — Я тебя осмотрю, лежи смирно.

Но семанин и не думал сопротивляться: его трясло и знобило, невзирая на близость пылающего костра. Даже голод, грызший с самого рассвета, отступил. Гиацу не мог теперь представить, что когда-нибудь вообще захочет есть. Он ощущал себя прозрачным и невесомым, подобно призракам из маминых историй.

«Вот и пришло моё время, — решил Гиацу, глядя в затянутое облаками небо. — Не сильно же я пережил свою семью».

Ему чудилось, будто мама уже держит его за руку, собираясь увести за собой — прочь из этих холодных краёв, туда, где колышутся высокие травы на золотых лугах Семхай-тана, где весело смеётся маленькая Ная, пытаясь поймать порхающих вокруг неё бабочек, и отец подхватывает её и машет сыну: иди к нам, иди… Только зачем так сжимать ладонь, мама? Больно же, больно…

— Больно! — пожаловался Гиацу вслух и с удивлением понял, что держит его вовсе не мама.

— Уйти захотел? — тихо спросил Оллид, отпуская руку мальчика.

Гиацу попытался ответить ему, но никак не мог облечь мысль в слова — они ускользали от него, будто выловленная, но ещё живая рыба. И, устав бороться, мальчик сдался и закрыл глаза. Что-то давило на грудь, совсем как в той чаще, где было так страшно и всю ночь кто-то ходил, шуршал, пугал… Как трудно дышать, как же трудно! Как надоело поднимать тяжёлую грудь, делая вдохи и выдохи! И вновь эта боль в руке… Ну зачем, зачем?

— Гиацу! — звал властный голос. — Гиацу!

«Я просто хочу спать, — думал Гиацу. — Я не хочу отзываться».

Но голос был настойчив:

— Гиацу!

Мальчик открыл глаза и увидел мутное лицо, наклонившееся над ним. Никак не получалось сосредоточиться, и лицо расплывалось, будто Гиацу был под водой, а звавший человек — на суше. Вот губы его разомкнулись и стали произносить странные звуки. Семанин заворожённо смотрел, как шевелятся эти губы, как сходятся они и расходятся…

— Гиацу! Останься!

«Но зачем? Зачем? — вопрошал мальчик. — Здесь ведь так холодно…»

— Здесь не только холодно, — возражал настойчивый голос. — Бывает по-всякому. Ты всегда успеешь уйти. Попробуй остаться и прожить свою неповторимую жизнь, какой не будет больше ни у кого и никогда. Если уйдёшь сейчас, так и не узнаешь, насколько прекрасно и разноцветно небо над Дикими горами. Не увидишь снег, похожий на муку, которую рассыпают по земле боги, и не сможешь пройти прямо по воде — потому что она покроется льдом.

Слова стихли целую вечность назад, а Гиацу сквозь сон всё размышлял: интересно, что такое «льдом»? Как будто знакомое слово. Надо спросить у господина…

— Возможно, впереди у тебя много приключений, — вновь заговорил голос, и звучал он сильнее и громче прежнего. — Представь: когда ты явишься наконец на золотые луга своего Семхая и родные встретят тебя — сколько ты им поведаешь!

«Сколько поведаешь…» — повторил про себя Гиацу, задумчиво перекатывая эти два слова и разбивая их на части: сколь, ко, по, ве, да, ешь. Ко, по. Сколь, ешь. Да, ве. Какие странные слова… «Может, это на алльдском?» — вдруг подумалось мальчику. Тогда ясно, почему они так звучат, что он никак не поймёт их. Поведаешь. Сколько…

Колыхались перед ним золотистые травы. Нежный ветер легко тёк средь них, взмывал ввысь и гнал пышные облака по голубому небу. Было так тепло, и мама в синем платье — том самом, в котором она провожала отца, — шла Гиацу навстречу, и в волосах её сверкала алая лента. Вот мама всё ближе и ближе и наконец заключила сына в крепкие объятия и расцеловала его. А потом вдруг отстранилась и посмотрела сурово:

— А где Ная?

Где Ная? Гиацу в ужасе обернулся. Где же он потерял сестру? Как вышло, что её с ним нет? Ветер поднялся и принялся бить по разгорячённым щекам мальчика и наклонять высокие травы. Набежали на небо хмурые облака. Затрепыхалось мамино синее платье, и лицо её сделалось страшным и тёмным:

— Я доверила тебе Наю, — промолвила она, и голос её зазвучал угрожающе, подобно далёким раскатам грома. — Доверила! А ты потерял её.

— Мама, прости…

Гиацу попятился, но мать крепко держала его… за шею.

— Ты потерял сестру! — обвиняла она, и Гиацу чувствовал, что задыхается.

Он висел высоко над землёй и барахтался, пытаясь высвободиться, но железная хватка на шее не ослабевала. И тогда он в ужасе глянул на мать и увидел, что у неё теперь лишь один глаз, такой бесконечно голубой и холодный. Губы её открылись и произнесли по-алльдски:

— Ты умрёшь.

Затем она сунула сына в мешок. Края его сомкнулись, и солнце над головой Гиацу погасло навсегда. Тьма окружила мальчика. В ней недовольно ворочался липкий густой туман, и сквозь него доносился чей-то упрямый голос, такой знакомый и незнакомый одновременно:

— Гиацу! Гиацу!

Гиацу вновь сидел на постели в своём доме, и было слышно, как весело плещется невдалеке Тахай-море, укрытое ночной мглой. Звёзды сияли над ним — звёзды, в которых так хорошо разбирался Чусен-тан и которые едва-едва помнил теперь Гиацу. Какие они были там, дома? У кого бы спросить об этом?

«Есть в алльдских лесах чудища, — жарко шептала мама, наклоняясь над маленьким Гиацу, — ченам атау. Они огромные, трёхголовые, и шкура у них цвета древесной коры. Каждая лапа — что всё твоё тело! Каждый коготь как птичий клюв. А силища… немыслимая! Поймает ченам атау свою добычу: две головы едят, а третья в оба смотрит».

«Мама», — хотел позвать Гиацу, но пересохшие губы никак не желали шевелиться. Из горла вырвался сдавленный хрип. Огромные зубы подхватили мальчика и начали пережёвывать его безвольное тело. Захрустели, ломаясь, кости, брызнула алая кровь, разлетаясь по тёмной пасти…

— Мама! — крикнул Гиацу во весь голос, и жуткая пасть выплюнула его.

Он поднял глаза вверх: три головы нависли над ним. Одна, средняя, злобно скалилась, роняя слюну. Вторая поглядывала по сторонам и принюхивалась. А третья смотрела ему в самую душу:

— Ты потерял сестру, — обвинила эта голова.

И наклонилась, желая вновь приняться за незаконченную трапезу.

— Мама!

И мама услышала. Она схватила Гиацу за плечи, прижала к себе и велела:

— Быстро, как ветер, сын мой!

И он бы побежал, да не мог. А в чёрных маминых глазах заплясало багровое зарево костров — то горела вся их деревня. И Гиацу понял: перед ним вовсе не мама, а Ная, и в тот же миг сестра рухнула ничком, и кровавое пятно стало расползаться по её рубахе — там, куда вошла стрела.

«Ная, нет! Нет! — Гиацу в отчаянии ухватился за древко и попытался вынуть стрелу, но та сопротивлялась, прочно засев в маленьком теле. — Не умирай… пожалуйста… — всхлипывая, молил мальчик. — Что же мне делать?!»

Ная не шевелилась и не вставала.

«Надо позвать господина! — сообразил Гиацу. — Он же колдун, он наверняка поможет…»

И семанин с усилием распахнул глаза:

— Оллид-тан! — он был уверен, что кричит ужасно громко, но на деле еле шептал: — Оллид-тан!

Оллид оказался рядом, и его внимательный взгляд тотчас устремился на мальчика.

— Моя сестра, — проговорил Гиацу. — Моя сестра умирает. Помоги… Пожалуйста!

Колдун положил прохладную руку ему на голову и пригладил вспотевшие волосы:

— Хорошо, Гиацу. Я сделаю всё, что смогу.

— Спасибо, — выдохнул мальчик. — Спасибо…

Он благодарно сжал ладонь господина и, успокоенный, закрыл глаза. Теперь можно не бояться. Ная обязательно поправится. Обязательно. Ведь господин — сильный и могущественный колдун, он заставляет двигаться землю и повелевает ветром! Он поможет Нае и вытащит стрелу из её спины, и сестра будет жить. Теперь можно и самому поправиться… И Гиацу мгновенно провалился в крепкий сон без сновидений.



* * *



Оллид стоял над Гиацу, усталый и измученный. Сколько зим он никого не лечил! Так давно, что, казалось, едва не растерял всё мастерство, едва не упустил мальчишку, уже почти выскользнувшего в объятия смерти. Колдун и сам не понимал, отчего так волновался: ведь Гиацу с ним совсем недолго — всего-то седмицу. За такое время к человеку не привяжешься… И всё же мальчик нравился Оллиду.

А стоило переместить семанина на свой плащ, так память ещё и услужливо дорисовала высокие сугробы кругом и Инга Серебряного, без сознания лежащего на том же плаще. Красноватые отсветы пламени плясали по лицу старика, но он уже наполовину тонул во мгле. Оллид моргнул, и наваждение развеялось. Гиацу тихонько застонал, и колдун стиснул зубы: «Ну уж нет, — рассердился он. — Мальчишку я не отпущу!»

Оллид положил руку на грудь Гиацу и прикрыл глаза. Он почувствовал её сразу: хворь заполнила маленькое тело, как вода — яму. Этот образ принёс колдуну облегчение. Он-то уже успел укорить себя за невнимательность, за то, что это по его, и только по его, недосмотру семанин заболел. Ведь Гиацу был одет в тонкие тряпки и не имел никакой обуви! А алльдская погода? Разве можно к такому приспособиться за несколько дней? Одним шерстяным плащом тут не отделаешься…

Оллид отвык от обычных людей, не умеющих разводить костёр из мокрых поленьев. А ведь мальчишка вырос совсем в других краях, и он не так крепок здоровьем, как любой из колдунов. Да что там? Любой из алльдов, рождённых на этих холодных землях! И нужно Гиацу куда больше, чем самому Оллиду.

Но образ ямы с грязной водой всё изменил. Это означало, что хворь обосновалась в уже открытой ране. Колдун принялся звать семанина и уговаривать остаться. Он пытался выяснить, что выгрызло в мальчишке такую дыру.

Гиацу шептал про холод, от которого он обязательно умрёт, и Оллид на разные лады расхваливал ему Дикие горы и убеждал, что в алльдских землях бывает не только холодно. А когда холодно, то очень красиво… «Чем же зацепить его? Чем?» — отчаянно гадал колдун. Он рассказывал Гиацу про приключения, которые того обязательно ждут, про то, как он поведает об этих приключениях своим близким, встретив их на золотых лугах Семхай-тана.

Но и это не заставило дыру дрогнуть: казалось, она стала лишь шире. Гиацу принялся отчаянно звать маму. Голова его металась, тело раскалилось, и крупные капли пота заблестели на смуглом лице.

«Мама, прости… Прости», — повторял мальчик.

«За что же ты извиняешься? — думал колдун, чувствуя, как хворь жадно занимает всё больше места. — Что тебя мучает?»

И тут Гиацу распахнул глаза и позвал его — Оллида. Колдун тотчас наклонился к самым губам семанина.

«Моя сестра, — прошептал тот. — Моя сестра умирает. Помоги… Пожалуйста!»

Вот, значит, как, понял Оллид. А вслух произнёс:

«Хорошо, Гиацу. Я сделаю всё, что смогу».

И мальчик тут же успокоился и забылся сном, но сон этот теперь был совсем другой: спокойный, даже радостный. Оллид вновь положил руку на грудь Гиацу и почувствовал, как уменьшается дыра, заполнившая всё его тело, как недовольно шипит загустевшая хворь, выползая из своего укрытия.

— Уходи! — приказал колдун хвори: теперь у неё не осталось выбора, ведь прятаться больше негде.

Оллид знал, что у Гиацу была сестра. Тахиё показала это, приоткрыв свою боль — за сына, который ещё жив, и за дочь, которая никогда не вырастет. Что именно стало с девочкой, колдун не видел, но Гиацу явно винил себя в её смерти. И вряд ли заслуженно.

Оллид завернул семанина в свой плащ, будто в кокон, и поднялся. Что ж… Хоть и обманом, но он уговорил Гиацу остаться. Теперь надо помочь ему жить. И колдун направился к утке, чтобы приготовить обед.



* * *



Гиацу пришёл в себя ночью, когда тьма укутала лес в непроглядные покрывала. В небе, средь тёмных крон, то появлялись, то исчезали звёзды, застилаемые быстрыми облаками. Рядом тепло горел костёр, и по земле причудливо двигались вытянутые тени. Дым, поднимаясь над огнём, шёл отчего-то не вверх, а вбок и огибал поляну по кругу, хотя ветра не было. Оллид сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к дереву. Рыжие отсветы не доставали до него, и Гиацу показалось, что господин спит. Мальчик привстал, чувствуя себя ужасно слабым, и с удивлением понял, что плотно завёрнут в зелёный колдовской плащ. То-то так хорошо! Ведь это наверняка непростая вещь!

— Тебе лучше? — голос застал врасплох, и Гиацу вздрогнул.

Он посмотрел на Оллида. Теперь багряные всполохи дотянулись до лица господина: он внимательно наблюдал за слугой. Оллид подошёл к мальчику — потрогать лоб:

— Да, тебе лучше. Есть хочешь?

— Очень, — признался Гиацу.

— Я сварил похлёбку из утки, — сообщил колдун. — Но ты так долго спал, что всё остыло. Придётся подождать, пока я подогрею, — и он сунул котелок в самое сердце костра.

Похлёбки оказалось так много, что часть её расплескалась, и огонь зашипел, отступая. Но Оллид взмахнул рукой, и пламя занялось вновь. Гиацу радостно сел: наконец-то! Наконец-то будет еда! Он плотнее закутался в плащ и вдруг подумал, что, наверное, должен вернуть его. Но так не хотелось! И Гиацу решил не спрашивать об этом, пока господин сам не вспомнит про своё одеяние.

Вскоре у семанина в руках оказалась деревянная миска, годившаяся и для еды, и для питья. И в этой миске дымилась густая, нажористая похлёбка, в которой плавало мясо, коренья, кусочки грибов и листья. Гиацу помешал варево ложкой и принюхался: местная пища была ему непривычна, но пахла всё же вкусно. Оллид наложил и себе тоже.

— На плащ мой не капай, — предупредил он, и в молчании оба они — и алльдский колдун, и семанский мальчик — принялись за еду.

Кругом шуршал лес. Лёгкая, еле слышная капель обрывалась с мокрых веток и устремлялась к земле, переполненной от дождей. «Шлёп, шлёп», — падали капли, и тотчас на их месте набухали новые. Они пробегали струйками по травинкам и тоже устремлялись вниз.

Но на поляне было сухо, и земля дышала спокойным теплом. Лишь подрагивали листья земляники: взбирался по ним маленький вытянутый слизняк, оставляя за собой блестящую в свете пламени дорожку. А его приятель рядом уже доедал красную ягодку. Порой ветер сбрасывал холодные капли с деревьев, нависших над костром, и тогда огонь на мгновение вспыхивал ярче, словно то была не дождевая вода, а незримое колдовство.

За обнявшим поляну туманом бродили тени. То ли любопытные лесные животные, то ли просто отсветы костра. Слабые шорохи раздавались тут и там, и слышалось совиное уханье глубоко в чаще, и отвечали ему с другой стороны, точно две соседки обсуждали последние сплетни.

Гиацу доел похлёбку и, сжимая в руках тёплую миску, стал глядеть на огонь. Пламя трещало, поглощая полено за поленом и обнажая переливающееся красным сиянием древесное нутро. Отчего-то нынче было особенно хорошо и спокойно рядом с господином: может, дело в колдовском плаще, а может, в том, что колдун не бросил своего слугу и позаботился о нём в болезни. Маленький семанин ощущал себя под надёжной защитой незримых чар. Будто огромная птица расправила своё сильное крыло и позволила Гиацу укрыться под ним.

Оллид подбросил дров, и сноп багряных искр полетел ему в лицо, но ветер тут же сдул их прочь. Внимательные глаза обратились к мальчику:

— Как умерла твоя сестра?

Гиацу резко дёрнулся, словно все холодные капли с деревьев разом опрокинулись ему за шиворот. И совсем другая — кошмарная — ночь мгновенно вспыхнула в памяти. Уши наполнились чужими криками и треском пожираемых огнём деревенских домов. И Ная — Ная больше не двигается.

— Ей в спину попала стрела, — выговорил Гиацу.

Казалось, пальцы его по-прежнему впиваются в плечи сестры и безуспешно трясут её изо всех сил. Но не было в мире силы, способной пробудить Наю. Гиацу и не заметил, как Оллид вздрогнул от этих слов. Лицо колдуна помрачнело:

— В спину, значит… — повторил он тихо.

— По-моему, она умерла сразу, — вставил Гиацу.

Ему хотелось так думать: хотелось верить, что Ная не мучилась, что у неё ничего не болело. И ещё — что у него не было возможности её спасти. Ведь если возможность была, а Гиацу ею не воспользовался, какой же он ужасный брат!

— Ты винишь себя? — вдруг спросил колдун.

— Да, — признался мальчик, потупившись. — Может, если бы я побежал другой дорогой… Или… Может, мне надо было держать Наю спереди, а я тащил её за руку… — сбивчиво заговорил он. — И, может, мне… может, я мог что-то сделать, чтобы она не умерла… А я не сделал.

Слёзы, опять эти слёзы подступали к глазам! И словно иголки рассыпались по горлу и теперь так больно кололись при каждом глотке. Гиацу поднял взгляд к чёрному небу и часто-часто заморгал, не видя ни звёзд, ни подсвеченных рыжим светом деревьев. Может, продолжай он нести Наю на спине, она выжила и стрела пролетела бы мимо? Мама ведь доверила ему сестру! Доверила! А он всех подвёл…

— Гиацу, — голос Оллида мягко вернул его на поляну. — Не всякому взрослому хватило бы духу бежать от врага, когда тот уже на пороге. И следить при этом ещё за кем-то. Ты сделал всё, что мог.

— Но я должен был отвести Наю к скалам на берегу! — возразил Гиацу, и глаза его заблестели. — Должен был! А я даже… не дошёл до них.

— Но ты пытался, — заметил колдун. — Твоя мама, явившись ко мне, ни в чём тебя не винила. Напротив: она умоляла помочь тебе. Потому что прекрасно понимала, что на твоих плечах оказалась непосильная ноша. Она хотела, чтобы ты жил. Пусть и не в родных землях.

Слёзы потекли по щекам Гиацу. Он глядел, как пляшет у самых ног костёр и красноватые пятна прыгают на зелёный колдовской плащ да бегают по нему туда-сюда, будто играют в догонялки. Ная, Ная…

— Но мне всё равно очень плохо, — пожаловался Гиацу. — Даже если я ни в чём не виноват.

— Ну, с этим придётся жить, — вздохнул Оллид. — Ты же помнишь, я рассказывал тебе про Инга Серебряного, — мальчик кивнул, потихоньку вытирая щёки. — Когда князь Рован пронзил его копьём, я был там. И я корил себя за то, что мог бы повернуться на несколько мгновений раньше, и это проклятое копьё не полетело бы Ингу в спину. Но я не повернулся. И потом… Потом я смотрел, как умирает мой друг, и ничего не мог с этим сделать.

— А я думал, колдуны всё могут вылечить, — разочарованно протянул Гиацу.

Оллид прикрыл глаза: когда-то и он сам так думал. И он сам… И вновь трещит у его ног ночной костёр и ярко блестит снег, сугробами окруживший поляну. Лежит перед ним Инг Серебряный. Рана его багряным пятном запеклась на белых одеяниях и покрылась тонким инеем. Глаза Инга то потухают, то вновь разгораются холодным блеском, и жизнь, кажется, вот-вот покинет их.

«Оллид… — с трудом выговаривает он пересохшими губами. — Ты винишь себя?»

Винит ли он себя? Ещё бы! Ему нельзя было сводить глаз с Рована!

«Не стоит, мой друг, — Инг положил ладонь поверх руки Оллида. — Это должно было случиться. Есть вещи, которые нельзя изменить. Я уже слышал звон кубков из чертогов Халльфры, когда явился к тебе на Лосиную гору. Слышал голоса давно забытых предков, пирующих за длинными столами… Они звали меня…»

Оллид с трудом сглотнул.

«Они звали меня, — повторил Инг, сжимая руку друга. — И что ты можешь с этим поделать? Ничего, Оллид. Ни-че-го».

Ничего. И блестел снег, серебристыми волнами устлавший ночной лес. И блестели глаза Оллида от невыплаканных слёз. И с еле слышимым морозным хрустом шла по сугробам Халльфра, богиня смерти, и тень её мелькала меж скованных серебром стволов…

— Я всё гадал, — голос Гиацу вернул Оллида в летний лес, наполненный листвой и каплями дождя, — если бы ты тогда оказался рядом со мной, смог бы ты оживить мою сестру?

— Нет, — покачал головой колдун. — Смерть часто оказывается сильнее. Мне семьсот зим, Гиацу. И половину этого времени я лечил других — ещё до того, как лисьепадские князья открыли охоту на колдунов. Я лечил и видел, как уходят люди, как истончаются они и утекают подобно воде. И что бы я ни делал, они не оставались. Одни говорили мне, что их время пришло. Другие просто умирали. А я мог лишь облегчить боль, и всё, — колдун запрокинул голову к небу. — И твою сестру я бы не спас, — добавил он. — Скорее всего, она в самом деле умерла мгновенно. Никому не под силу поймать чужую душу и посадить обратно в тело, если она уже вылетела вон.

Гиацу вздохнул.

— Господин, — позвал он, и глаза Оллида вновь уткнулись в него. — Почему моя мама выбрала именно тебя? Почему не обратилась к кому-то другому?

— В алльдских краях осталось мало колдунов: кто-то бежал, кто-то прячется. Из тех, кто прячется, никто не захотел бы взять тебя к себе, это уж точно.

— А она не могла явиться простому человеку, не колдуну?

— Могла бы, — согласился Оллид. — Но лишь к тому, с кем она чем-то связана. Другой бы попросту не увидел её.

— Ясно… — Гиацу помолчал немного. — А почему ты согласился? Ведь ты, наверное, мог отказаться. Ты говорил, я буду твоим слугой… Но так и не даёшь мне никаких поручений, кроме мытья мисок и котла.

Оллид остановил на мальчике задумчивый взгляд и долго ничего не отвечал. Да и что сказать? Что сам не знает, зачем прервал своё уединение и отправился за семанином в такую даль? «Он станет тебе другом… станет другом», — обещал голос Тахиё. Но станет ли в самом деле? Под силу ли мёртвым пророчить будущее? Да и жизнь Гиацу так коротка в сравнении с жизнью колдуна: не успеешь оглянуться, как вновь окажешься один.

Пламя потихоньку затухало, и Оллид взял ещё несколько поленьев и положил в костёр. И вновь посмотрел на семанина. Огненные змеи принялись таинственно извиваться в зелёных глазах колдуна, и он вздохнул:

— Не знаю, что тебе ответить, Гиацу.

Сегодня, когда он гнал прочь хворь из маленького смуглого тела, а та сопротивлялась, Оллид сильно беспокоился. Не так много времени провели они вместе, а ему уже совсем не хотелось отдавать этого мальчишку ни госпоже Халльфре, ни даже Семхай-тану, сияющему с золотых семанских лугов. Готовность уйти, которую Оллид видел у Инга и своей матери, ещё можно было понять: как-никак, они прожили на свете многие сотни зим, и не им ли в самом деле слышать звон кубков да голоса давно умерших родных? Но Гиацу не прожил и десятка зим! Рано, слишком рано!

И в то же время Оллид злился, что обрёк себя на такие трудности. Ну зачем ему в самом деле этот мальчишка? Ведь теперь из-за него придётся встретиться с другими людьми.

— Мы ещё день пробудем на этой поляне, — промолвил колдун. — Пока ты не восстановишься достаточно, чтобы сидеть верхом. А затем заедем в ближайшую деревню и раздобудем тебе одежду и обувь. В наших землях даже летом не стоит бегать босиком.

Гиацу вылупил глаза и возбуждённо подался вперёд:

— Заедем в деревню?! В настоящую алльдскую деревню?!

— Да, — подтвердил Оллид. — Надеюсь, задерживаться там не придётся.

Тень сомнений пробежала по лицу мальчика:

— Господин, а ты не боишься, что тебя кто-нибудь узнает? Ты ведь рассказывал мне про лисьепадских князей…

— До лисьепадского князя отсюда далеко. И в этой деревне мы на него вряд ли наткнёмся. Если, конечно, ты не будешь трубить направо и налево, что твой хозяин — колдун.

— Я?! — оскорбился Гиацу. — Оллид-тан, ты за дурака меня держишь? Ты ведь уже сказал мне, что нас за такое убьют. Я не хочу, чтобы нас убивали!

— Прекрасно, — кивнул колдун. — Мой плащ пока останется у тебя: он хорошо греет. Но я заберу его перед отъездом.

Гиацу улёгся на подстилку из мягкого мха, видно, принесённого Оллидом, пока мальчик спал. Господин же устроился неподалёку, обернувшись в ткань, которая служила навесом прошлой ночью. Перед этим он подбросил пару поленьев в костёр и указал семанину на горку заготовленных дров:

— Будешь мёрзнуть, подкидывай сам.

— Хорошо, — отозвался Гиацу и вдруг вспомнил: — Господин, а что такое «льдом»?

Колдун усмехнулся. Он заложил руки за голову и поглядел в чёрное небо:

— Лёд — это зимнее платье воды, — ответил он. — Когда бежит по земле Белый Лось, он ударяет копытами по рекам и озёрам, и те покрываются серебристой коркой — льдом. Если морозы сильные, лёд крепкий, и по нему ходишь, как по земле. И тогда на другие берега можно перебираться без мостов и лодок.

— Вот это да… — мечтательно протянул Гиацу.

Он уже почти спал, и чудилось ему, как сковывает этим самым «льдом» Тагихам-море, а следом — и Тахай-море, и прямо по воде, как по твёрдой земле, Гиацу может пойти домой. Он стоит на берегу и смотрит вдаль, готовясь ступить на лёд, но отчего-то замирает, так и не сделав первого шага. «Гиацу! — зовёт его господин. — Пора ехать!» И Туринар роет копытом землю, готовый тронуться в путь. Оллид-тан легко впрыгивает на спину верного коня, чёрного, как плодородные семанские земли, и протягивает руку своему слуге.

Гиацу вновь поворачивается к замёрзшему морю, уговаривая себя: «Здесь же так холодно, зачем мне оставаться?» Но теперь ему было так тепло, сухо и хорошо, что он уже не мог вспомнить, каково это — мёрзнуть. Казалось, это произошло вообще не с ним.

Гиацу открыл глаза. Он лежал, закутанный в колдовской плащ, а над ним нависала непроглядная высь. Облака совсем сошли с неба, открыв серебристые точки звёзд. Порой их застилал дым от костра, стеной огибавший деревья, но и он быстро рассеивался. Мальчик глядел на эти точки, пока звёзды не стали подмигивать ему, крутясь и меняясь местами, и веки от усталости вновь не закрылись.

И всё-таки… Всё-таки странно хорошо на этой алльдской земле. Уже и не хочется её покидать. И Гиацу наконец сдался и провалился в уютную черноту сна, сквозь которую струилась сверкающая белая мука — снег, обещанный колдуном.



* * *

Читать дальше: «Ночь в Илльгирке» http://proza.ru/2024/12/21/143

СЛОВАРЬ МИРА. Имена, названия и термины с ударениями и пояснениями — http://proza.ru/2024/12/22/1314