3 ч 20 гл Кича. Художник

Часть третья Глава Двадцатая

Кича. Художник

В один из дней отцы-командиры собрались на охоту — добывать изюбрей на мясо, оставив за старшего прапорщика Зверева. Конечно, это было негласно, тем более что речь шла о чистом браконьерстве. И вот в их отсутствие мои друзья по призыву Пиго, Гизбрехт и Дьяченко отправились в посёлок, чтобы поприсутствовать на дне рождения женщины-врача от погранцов. Праздновали во дворе частного дома, сидя за длинным столом. Кто их туда вообще позвал, я не знаю, как и то, почему их присутствие никого из офицеров-пограничников не смутило. Но я думаю, они сами напросились «замещать» наших офицеров, так сказать, для массовости. А то что за праздник, когда за столом три офицера? Меня не позвали, тем более что на мне была кухня. Да я бы и сам не пошёл в этот палёный самоход. В Комсомольске-на-Амуре это можно было сделать — всё-таки город, не посёлок на пятнадцать дворов, и никакого палева. Ну, в общем, сидят они, выпивают за здоровье миловидного врача, разговаривают. Дьяк, видя, что офицеры с некоторого подпития расслабились, стал подсыпать в общую компанию солёные анекдоты. А после, как заиграл магнитофон с зарубежной музыкой, кавалеры стали приглашать дам на танцы. После весьма существенного принятия на грудь народ стал стремиться к уединению — всё равно где: баня, сарай, сеновал, под лопухами в огороде; чердачная мансарда тоже не стала исключением. И вот в самый разгар этого разврата послышался шум винтов вертолёта. Ну, для служащих это всё равно что сигнал тревоги. Надеваются в срочном порядке галифе, сапоги и всё остальное. Кого там чёрт несёт, никто пока не понимает, все крутят головами, ориентируясь на расплывающийся над горами звук винтов и монотонный ритм двигателя. И вот из-за мыса Безымянного, описав затяжную дугу над бухтой, вылетает военный вертолёт. Покружив пару кругов над посёлком, экипаж вертолёта замечает весёлую компанию во дворе одного из домов, а после направляется на бетонную площадку ПВО. Не дождавшись с докладом командира части, проверяющий офицер сам идёт в казарму узнать, в чём дело и почему его никто не встречает. Там он выясняет, что Назаров с офицерами уехал на охоту, а когда вернётся — никто из солдат ничего вразумительного не сказал. Спустя некоторое время с ПРЦ прибегает прапорщик Зверев и начинает доклад, но его прерывают и спрашивают, где все офицеры и почему его никто не встречает. На что Зверев смущённо молчит: он не знал, что на точку загодя было выслано предупреждение из полковой части о том, что на Нельму летит «стрекоза» с проверяющим офицером.

Другой берег, чтобы осмотреть строения бывшего рыбокомбината. Но это была уловка, чтобы Зверев не успел предупредить военнослужащих, гуляющих в подпитии на дне рождения пограничной врачихи. Когда лодку подали, проверяющий с сопровождающими его офицерами переправился на другую сторону реки. Там они для вида обошли руины комбината, а, зайдя за его постройки и под их прикрытием, тут же направились в посёлок. Дальше — финита ля комедия. Пьяные офицеры-пограничники получили свою порцию гнева, а загулявшим солдатам ПВО он объявил от имени командира части по семь суток гарнизонной гауптвахты в Совгавани.
Узнав про такой жёсткий «залёт» моих товарищей, я в душе поблагодарил божественного старика, жующего хлеб-соль на облаках, и собственное провидение.
Проверяющий офицер написал много чего в своей служебной записке Назарову, в том числе пожелание лично самому доложить командиру части о том, что произошло, и отбыл дальше по своему маршруту.
Мы, в отсутствие Зверева, прочитали пожелание Назарову, особенно остановившись на наказании пьяных старослужащих.
Вечером «залетевшие» в посёлке ребята собрались у меня на кухне покурить и поговорить о случившемся.
— Вот чуяла моя задница, что-то будет, — сказал нервно Юрка Дьяченко.
— А как Назаров будет вас всех сразу отправлять? Андрюхе же надо на дизелях работать, — спросил я у него.
— Чадов заменит.
— Ну да, правильно. Тебя и Пиго без проблем отправят, вы же у нас как балласт, — сказал я.
— Это какой я балласт! — накинулся на меня Дьяк.
— Ну ладно, ты типа машину собираешь из ничего, а ты, Пиго, что делаешь? Жрёшь да спишь, хоть бы занятие себе какое-то нашёл, самогон бы гнал, что ли.
— А ты думаешь, что отмазался от прежних грехов? — сказал мне Пиго. — Так ты и полетишь первым!
— А кто тебе кашку варить будет? — спросил я.
— Фигня, Серёга, сядем все! — сказал Пиго.
— Командир тоже не дурак всех отправлять, он вас по одному туда посылать будет, — сказал Игорь Кагановский, наш шифровальщик, зашедший на огонёк.
— Ты сейчас договоришься, я тебя сам отправлю, куда надо, вали отсюда! — рявкнул на него Дьяченко.
— А я что, моё дело — сторона, вам же сидеть, — сказал Кагановский и, потоптавшись от такого наезда, ушёл.
— Дисбатовская кича, ребята, — это жопа, — сказал Дьяченко нам.
— А я слышал, такие там дела творятся — жуть. Конвоиры сплошь хохлы, — сказал Пиго. — Они, как настоящие бандеровцы, говорят, их специально забирают с Западной Украины охранять заключённых. И на дембель едут в охраняемых поездах, чтобы их не порвали до самой Хохляндии. Во всяком случае, я ни разу не видел хохлов на гражданке с красными петлицами либо чёрными (связь), танковыми или лётными голубыми.

Прибывший с охоты Назаров, узнав о «залёте» стариков, впал в ярость: сначала он побежал на кухню ко мне и стал с порога поливать меня матом. Я от такого крика впал в ступор, не понимая, в чём дело. Потом он немного остыл и начал мне объяснять, как меня на «киче» будут учить жизни.
— Товарищ капитан, да не пил я с ними! — закричал я ему в ответ.
— А где ты был?
— Здесь, у себя. Если бы не готовка на обед, может, ещё и пошёл бы, но не получилось.
Назаров, не удивившись такому обстоятельству, всё равно подтвердил, что «кича» меня ждёт за старые грехи, и удалился.
Вечером на разводе он сказал, что оголять точку не будет, а будет отправлять на «кичу» стариков по одному.
— Потом будете любоваться своими друзьями до петли, как хохлы вас там разукрасят. Если вам тут не жилось, там из вас сделают людей, будьте уверены! Первым полетит… — Назаров прищурился, выжидая, как старики будут накладывать в штаны.
Я прикрыл глаза, ожидая приговора, но пронесло: первым был назначен Дьяченко.
— А чё вдруг я-то? Что, крайних не нашлось? — сказал он, возмущённо выглядывая из строя.
— А кто, я, что ли? — спросил у него прапорщик Мулюков.
— Наверное, это всё-таки я, — сказал старший лейтенант Азанов с улыбкой. — Спасибо тебе, Юра.
— Да ладно, отправляйте, лучше первым, чем последним, — осклабился Дьяченко.
— Вторым полетит… — сказал Назаров, но осёкся и добавил, что там видно будет, а вот повар будет последним.
И я так понял, это он сказал для устрашения.
Как только к нам прилетел вертолёт, Назаров отправил на нём в полк Дьяченко с сопровождающим его Зверевым. Он навалил прапорщику кучу всяких заданий, в том числе — купить арбузы и копчёную колбасу.
— Да нужна она мне, эта колбаса! — ответил Зверев.
— Так ведь для охоты, или предпочитаешь консервы таскать с жилами? — спросил Назаров.
Зверев согласился и стал читать весь список пожеланий.
— Духи? — спросил он, вчитываясь в написанное кощунство.
— Ну а что, пусть женщины душатся, — сказал Назаров.
— Вон на пирсе целые бухты верёвок, пусть душатся, — пошутил Зверев.
Когда Дьяченко улетел, до меня дошли слухи, что следующим полетит Пиго. Оказывается, он повздорил с Назаровым насчёт высоко скошенной травы на стадионе. Назаров ему указал, что он скашивает траву неправильно: мол, она, когда высохнет, будет колоть пятки гуляющим свинкам. И что в посёлке нет ветеринара, чтобы лечить свиней. Пиго в сердцах чуть ли не послал его куда подальше, закинув косу на крышу мучного склада.
— Да ни хрена с этими хрюшками не случится, они сами всю траву сожрут! — возмущался Юрка.
— Достань косу и скоси всё как требуется! — крикнул ему в ответ из окна канцелярии Назаров.
Ну, Пиго побычился немного, достал косу, наточил и вырезал на стадионе всё заподлицо. На что Назаров ему объявил вечером благодарность и добавил, что он полетит на «кичу» вторым.
И по всему выходило, что третьим будет дизелист Андрей Гизбрехт, а потом и я. Только меня-то за какие грехи? Хотя, если их всех собрать, то я вообще пропишусь на Дизеле до самой пенсии, но если не пойман с поличным — значит, и не виновен.
Прошло десять дней, и на вертолётную площадку села полковая «птичка». Из салона вылез Дьяченко — лысый, исхудавший и лицом в синяках. Он молча проследовал на кухню, где и поведал о своих приключениях.
— Ребята, если кто думает, вешаться ещё или нет, вешайтесь, — сказал он, сверкая своей золотой фиксой. — Эти суки мою фиксу хотели отнять, пришлось проглотить.
— А как ты её достал, высрал, что ли? — спросил Пиго.

— Когда там пахота с утра до вечера — не посрать. Если бы сел на очко, то всё, прощай фикса, так что пришлось голодать. Потом сходил на бумажку тем, что ещё оставалось, помыл и проглотил, и по новой. Своё, так что не брезгую. Зато фиксу сохранил. Ну, ещё били каждый день, особенно перед отбоем, чтобы не забывал, где нахожусь. Приходилось косить, что очень больно, — отставали. Сами там будете, всё узнаете. Серж, дай мне что-нибудь поесть, а то оголодал я что-то.

Я тут же достал из заначки банку с тушёной свининой, вскрыл её и подогрел на сковородке. Юрка вооружился кусочками хлеба и так всё это навернул, что попросил ещё, на что я сказал ему, чтобы успокоился, а то ещё заворот кишок словит.
— Я жрать хочу!
— Перебьёшься, вот компот попей. Вечером кашку рисовую получишь сладкую. Я что, не видел кишечников в госпитале? У них от голодухи кишки вокруг себя закручивались, и всё, пипец, до исходного, — пуганул я его.

Юрка с сожалением отошёл от сковородки, потом достал сигареты «Родопи» и закурил, наполняя нас болгарским душистым ароматом.

Скоро вторым полетел Пиго.

Гизбрехт, пока тот отбывал наказание, ударился в спорт и целыми днями отжимался, чтобы не выглядеть дохляком, хотя ему это мало помогло: какой он был дохлой жердью, такой и остался. Даже мускулы не наросли.
— И зачем тебе это? — спросил Дьяченко.
— Отбиваться.
— От кого? Там хохлы, как боровы, дадут по башке — и на кладбище. Меня в первый же день так отоварили, что я до вечера кровавыми соплями сморкался. А начкар рыжим хохлам сказал, что мало дали, что я очень борзый. Ну и добавляли через час. Поставят и в морду. Так что там ты лучше не прыгай, лёг тараканом в уголке и не отсвечивай, а лучше пиши завещание.

После его слов Андрей бросил заниматься спортивной ерундой и пошёл писать письма на родину.

С Пиго было всё как с Дьяченко: прилетел обратно такой же весь побитый.
— Серж, налей мне водки, а то всё нутро горит, по рёбрам били, суки, — сказал Пиго.
Он задрал гимнастёрку — кожа на рёбрах была у него в чёрных гематомах.
Я налил ему из заначки сто граммов, чтобы Назаров не учуял.
— На ночь ещё столько же, — сказал я, убирая бутылку.

Юрка был не мастак что-то рассказывать и больше молчал, переживая случившееся. Он, так же как и Дьяченко, посоветовал мне и Андрею вешаться, пока не поздно.
— Пойду я к акулам брошусь, верёвка как-то давит, — сказал с усмешкой Андрей.
— Так они же по частям будут кромсать, лучше вон с Безымянного на камни упади: мозги в стороны — и тебя нет, — посоветовал ему Сашка Чадов.
Андрей так же слетал, с последствиями. Вернулся с разбитой мордой. Хорошо, зубы остались целые. Следующим в списке был я. Меня это уже не так страшило: ну набьют харю, ну не до смерти же. Меня сопровождал какой-то постинститутский офицерик из полка, как какого-то опасного преступника.
— Ребята, когда будете ссать у моего гроба, прощаю всех! Все бачки на кухне завещаю вам. Если что, поставьте мне памятник, — мрачно пошутил я.
Офицерик сказал мне, чтобы я не боялся, что не так там всё страшно, как расписывают эти балбесы, и вообще там почти курорт, мол, отдохну, как в санчасти.
— Хорошо этих троих там «полечили»: бодры и веселы! — думал я, глядя на хитрого офицерика, убаюкивающего меня своими байками.
А на самом деле он очень боялся, что я сбегу от него и ему потом нагорит, и был всегда рядом со мной, не отходя ни на шаг. Меня даже это позабавило. В аэропорту я отлучился в туалет, так он стал стучаться в дверь, мол, чего я так долго, а я специально сидел в кабине и курил, посмеиваясь над ним. А когда он начал барабанить, словно я там сдох, я послал его по громкой связи, после чего он заткнулся и ждал меня весь на нервах.
— Ну что, накурились? — спросил он, когда я вышел на свободу.
— Крайняя непроходимость после мармелада, — сказал я.
— Я доложу о вашем поведении, — стал грозить офицерик.
На что я ему сказал, что мы с ним почти ровесники и что ему не резон меня закладывать. Его же будут считать за стукача, а ему это надо? В полк мы приехали почти друзьями, и там по ходу выяснилось, что он в части служит всего недели две и это была его первая командировка. Просто его заняли делом, чтобы не мешался под ногами. По прибытии в полк я отправился в казарму, а он — в штаб доложить, что доставил меня в целости и сохранности. Старшина Боря Эйман сказал мне, что моих друзей на киче уже обработали как полагается и что мне там лучше не высовываться и держаться тихо, мол, может проканать. Я сходил к коллегам в столовую, где меня накормили мясными котлетами и завернули с собой. Офицерик в тот же день отвёз меня окольными путями к длинному забору и, выйдя, стал кричать караульному на вышке, где находятся ворота. Караульный, явно издеваясь над молодым офицером, долго стоял к нам спиной и не поворачивался, а потом как бы нехотя обернулся, посмотрел куда-то вдаль и наконец опустил свои очи на нас внизу.
— Где главный вход? — крикнул охрипшим голосом офицерик.
Караульный демонстративно посмотрел на него в бинокль и показал молча от себя направо.
— Вот козёл, ещё издевается, — выругался офицерик.
— Сам козёл, пёс смердячий! — крикнул ему караульный в мегафон и кинул в него огрызок яблока.
Офицерик проворно увернулся и, заскочив в кабину, приказал водителю ехать. И мы поехали. Куда у офицерика делась напыщенная манера тонко изъясняться? Он так громко стал крыть караульного матом, что наш водитель крикнул ему заткнуть свой фонтан.
— Раньше надо было орать! Наберут тут студентов по объявлению!
Скоро мы подъехали к воротам дисбатовской кичи, где офицерик деликатно постучал костяшками пальцев и попросил позвать начальника караула, чтобы сдать меня под роспись. Прошло какое-то время, и он, кашлянув, снова постучал и снова попросил позвать начальника караула. За воротами кто-то разговаривал и плевался. Тогда офицерик начал колотить в ворота кулаком.
За воротами послышался лязг тянущейся цепи и скрежещущие всхлипы щёлкающего механизма, показавшегося мне знакомым. Потом за воротами что-то щёлкнуло и заскрипело.

— Да они там издеваются, что ли! — заверещал мой сопровождающий. Он повернулся к воротам спиной и стал бить в них сапогом.
Вдруг слева от нас тихо, на хорошо смазанных петлях, открылась дверь, и выглянул рыжий боец с автоматом ППШ времён Второй мировой войны, похожий на борова, как и описывал караульного Юрка Дьяченко.
— Ну чего скандалим? Чего людям спать не даёте?
Рыжий сказал ему по-украински такое, отчего офицерик пошёл красными пятнами.
— Ну что, может, зайдёшь или тут на ветру будешь дрочить?
— Так у меня арестованный, сдать надо… — ответил офицерик, явно обескураженный таким обращением.
— Сдают бутылки, а арестованных доставляют, понял?
Боец посмотрел на меня и спросил, не я ли повар с Нельмы. Я ответил, что я.
— А ты почему ещё живой? Тебя разве не предупредили, что нужно было вешаться? Ну так как, у нас во дворе будешь вешаться или в лес пойдёшь, чтобы не мешали?
— У вас спокойнее, — ответил я.
— Что вы себе позволяете? — пискнул офицерик.
— Фонтан закрой! — рявкнул на него боец.
Просто он увидел перед собой вчерашнего студента и показал ему, что тот ему не авторитет и, мол, навидался он тут таких.
— Ну-ка, Пидпузько, что тут у тебя? — спросил рослый офицер, выталкивая из проёма двери караульного солдата.
— Да вот, товарищ капитан, повара с Нельмы доставили, — доложил рыжий караульный.
— Ну так заводи.
Я оглянулся: справа от меня находились огромные ворота высотой до восьми метров, такой же высоты был и забор, тянущийся в бесконечность.
— А что там дальше? — удивлённо спросил я у капитана.
— А это, милый мой, дисбат, то есть «Дизель». Вот слева кича — это первая ступенька на «Дизель», ещё раз — и пидорас, понял?
Ну, тут я, конечно, всё понял, куда меня привезли, и подумал: а когда же будут мутузить?
Капитан, заметив у меня свёрток, забрал его и развернул.
— Вот это номер! — сказал он, обрадовавшись такой нежданной добыче, и принялся за котлеты.
Стоявший рядом боец попросил котлету, но капитан так посмотрел на него, что тот стух и стал уменьшаться, пока не превратился в незаметную букашку.
Капитан плюнул на то место и, повернувшись ко мне, стал расспрашивать о моей службе, потом переключился на путину, спросил про красную икру и про крабов. Особенно просил рассказать ему про тигров и медведей. И пока я ему это всё красочно рассказывал, он, слушая меня, насыщался котлетами и, заметив мой немой взгляд, устремлённый на тающий свёрток, любезно предложил поесть вместе с ним. Я не успел доесть котлету, как проглот-капитан уже вытер платком жирные губы и, скомкав бумагу в шарик, отправил её ловким пинком за забор.
— А что это вы тут жевали? Вы что, не знали, что котлеты запрещены? — спросил вдруг капитан, уставившись на меня взглядом голодной анаконды.
Я растерялся и прекратил пережёвывать кусочек котлеты.

— Да они там издеваются, что ли! — заверещал мой сопровождающий. Он повернулся к воротам спиной и стал бить в них сапогом.
Вдруг слева от нас тихо, на хорошо смазанных петлях, открылась дверь, и выглянул рыжий боец с автоматом ППШ времён Второй мировой войны, похожий на борова, как и описывал караульного Юрка Дьяченко.
— Ну чего скандалим? Чего людям спать не даёте?
Рыжий сказал ему по-украински такое, отчего офицерик пошёл красными пятнами.
— Ну что, может, зайдёшь или тут на ветру будешь дрочить?
— Так у меня арестованный, сдать надо… — ответил офицерик, явно обескураженный таким обращением.
— Сдают бутылки, а арестованных доставляют, понял?
Боец посмотрел на меня и спросил, не я ли повар с Нельмы. Я ответил, что я.
— А ты почему ещё живой? Тебя разве не предупредили, что нужно было вешаться? Ну так как, у нас во дворе будешь вешаться или в лес пойдёшь, чтобы не мешали?
— У вас спокойнее, — ответил я.
— Что вы себе позволяете? — пискнул офицерик.
— Фонтан закрой! — рявкнул на него боец.
Просто он увидел перед собой вчерашнего студента и показал ему, что тот ему не авторитет и, мол, навидался он тут таких.
— Ну-ка, Пидпузько, что тут у тебя? — спросил рослый офицер, выталкивая из проёма двери караульного солдата.
— Да вот, товарищ капитан, повара с Нельмы доставили, — доложил рыжий караульный.
— Ну так заводи.
Я оглянулся: справа от меня находились огромные ворота высотой до восьми метров, такой же высоты был и забор, тянущийся в бесконечность.
— А что там дальше? — удивлённо спросил я у капитана.
— А это, милый мой, дисбат, то есть «Дизель». Вот слева кича — это первая ступенька на «Дизель», ещё раз — и пидорас, понял?
Ну, тут я, конечно, всё понял, куда меня привезли, и подумал: а когда же будут мутузить?
Капитан, заметив у меня свёрток, забрал его и развернул.
— Вот это номер! — сказал он, обрадовавшись такой нежданной добыче, и принялся за котлеты.
Стоявший рядом боец попросил котлету, но капитан так посмотрел на него, что тот стух и стал уменьшаться, пока не превратился в незаметную букашку.
Капитан плюнул на то место и, повернувшись ко мне, стал расспрашивать о моей службе, потом переключился на путину, спросил про красную икру и про крабов. Особенно просил рассказать ему про тигров и медведей. И пока я ему это всё красочно рассказывал, он, слушая меня, насыщался котлетами и, заметив мой немой взгляд, устремлённый на тающий свёрток, любезно предложил поесть вместе с ним. Я не успел доесть котлету, как проглот-капитан уже вытер платком жирные губы и, скомкав бумагу в шарик, отправил её ловким пинком за забор.
— А что это вы тут жевали? Вы что, не знали, что котлеты запрещены? — спросил вдруг капитан, уставившись на меня взглядом голодной анаконды.
Я растерялся и прекратил пережёвывать кусочек котлеты.

Спустя час меня вывели на плац и, поставив передо мной ведро с водой, предложили его замыть, бросив к моим ногам щётку.
— Ну, — думаю, — пусть убивают, а мыть я такой стадион не буду.
Капитан, проводив офицерика, вернулся ко мне и, проходя мимо, ударил сапогом по лодыжке — я свалился. Ну, теперь я точно ничего не буду мыть.
Капитан вернулся ко мне и сказал, что, если я откажусь мыть плац, то меня расстреляют.
— Ну ладно, расстреляйте меня, расстреляйте, — сказал я, обидевшись на подлянку капитана.
— Это мы всегда можем, — сказал капитан и расстегнул кобуру. — Но если так хочешь — вставай к стенке, вот туда, давай, давай, вон к сараю!
Я направился к дощатой постройке, догадываясь, что это только спектакль. Не успел я дойти до сарая, как с вышки меня окликнул толстый солдат на украинском языке. Я не понял, что он сказал, и продолжил идти к стене сарая, но услышал, как он передёрнул затвор автомата.
— Психологи, — подумал я, будучи уверенным, что он не станет стрелять в меня.
Начальник караула зачитал по памяти, что я обязан выполнять во время моего наказания, и повёл к зданию кичи. Там он меня сдал краснорожему, предупредив, что я любитель котлет и подраться и со мной нужно обходиться чрезвычайно нежно.
— В мою коллекцию определи его, как у батьки Ангела!
— Будет сделано, — ответил караульный, расплываясь в улыбке.
Он провёл меня до камеры и, театрально согнувшись, попросил войти, но я был начеку и резко отскочил в сторону, а караульный, следуя кинетической силе будущего удара, пролетел мимо меня и врезался в стену.
Выходил он с перекошенным лицом, сплёвывая кровь с разбитых губ, процедив, что я — труп.
В камере находилось несколько человек, все уже побитые, из всех родов войск, и один моряк. Мы познакомились, меня спросили, за что залетел, я ответил — на том и закончили.
— А где мы находимся? — спросил я у парней.
— Пос. Октябрьский-1, Ванинский район Хабаровского края, а напротив нас ОДБ-10, то есть «Дизель», в/ч 75142, — объяснил мне побитый рядовой, по всей видимости, «старик».
— Сейчас всех новеньких вызовут на плац выяснять, кто что умеет, так что не проколитесь. «Карандаш» по-нашему — это лом, а на языке уголовников — нож, так что смотрите сами, на что соглашаться, — предупредил новеньких находившийся здесь старожил, отбывающий последние два дня наказания.
И вдруг меня потянуло на расспросы.
— А как понять, что такое «Дизель»? — спросил я.
— «Дизель» — от сокращённого «дисбат», ну это среди воинского народа, а на самом деле это отдельный дисциплинарный батальон, или ОДИСБ, короче — дисбат или тот же «Дизель», — пояснил старожил.
И тут все, кто молчал, заговорили, но вполголоса, чтобы караульные не услышали.
— Всего таких «дизелей» в Союзе порядка десяти.
— Да ты что, их пятнадцать, если не больше.
— А наш где находится?
— А ты что, когда ехал, не знал, куда везут? Дисбат — «Десятка».
— Но то «Дизель», а мы на киче при «Дизеле».
— А сам-то за что попал?

По-хорошему, а то бы прямиком на «дизель» попали.
— Говорят, скоро будут назначать до трёх лет отсидки, и судимость в документах не указывают, чтобы не тыкали в лицо, что сидел, — сказал кто-то из сидельцев.
Скоро в камеру вошёл краснорожий хохол и сказал, чтобы новенькие выходили на шлифовку на плац.
— Ну что, фашисты, пришла ваша очередь протереть верёвку на перекладине. Никакого снисхождения к врагам Советской власти. А ну, выходите на плац, строиться…
В камере находилось несколько человек, все уже побитые. Всех родов войск, и один моряк. Полная коллекция.
— Сейчас всех новеньких вызовут на плац выяснять, кто что умеет, так что не проколитесь. «Карандаш» по-нашему — это лом, а на языке уголовников — нож, так что смотрите сами, на что соглашаться, — предупредил новеньких находившийся здесь старожил, отбывающий последние два дня наказания.
И действительно, через десять минут новеньких и зачем-то стареньких позвали на плац.
Вышло человек восемь, стоим, молчим. Спустя минут двадцать приходит офицер в чине майора и спрашивает:
— Кто умеет оформлять ленинские комнаты, писать перьями, имеет художественные навыки рисования карандашом и акварельными красками?
Все молчат, помня, что сказал моряк. Я тоже молчу.
Офицер усмехнулся и сказал, что никакого подвоха нет и что ему действительно нужны те, кто умеет, допустим, оформлять стенгазету.
Я это всё умел ещё со школы: был главой редколлегии по стенгазете, но промолчал. Тогда офицер сказал, что тот, кто согласится оформлять комнату, будет ограждён от случайного мордобоя. Так и сказал — «случайного». Совершенно не стесняясь того, что здесь происходит.
— Ну, раз никого нет, тогда се ля ви, ребята.
Я вдруг посмотрел на офицера в упор и чуть кивнул ему, но так, чтобы этого не заметили другие. Офицер заметил мой намёк и сказал караульному:
— Я, пожалуй, вот этого возьму в помощь, — сказал он краснорожему хохлу и велел, чтобы тот сопроводил меня за ним.
Пока мы шли, офицер помалкивал. А хохол всё норовил, мстя мне, пнуть меня под зад, на что шедший офицер вдруг развернулся и, подпустив хохла поближе к себе, сказал ему, чтобы он меня не трогал, а то он его самого отправит в общую камеру, и что с ним там сделают — его не касается.
— Если я увижу на нём синяк, я тебя, Добробаба, самого забью сапогами в очко, ты меня знаешь. Иди обратно.
Хохол отступил назад и скорчил рожу, словно съел стручок жгучего перца. Уходя за офицером, я оглянулся на хохла: он смотрел нам вслед с такой идиотской физиономией, что я понял — он офигел.

Караульный Стужук открыл нам дверь, держал её на пружине, пока мы не вышли, и осторожно, не хлопая, закрыл. Майор объяснил мне, что ленинская комната находится на территории дисбата, и постучал в ворота. Открылась калитка, и тут я, войдя, увидел целую вереницу деревянных бараков, уходящих за горизонт. Асфальт был настолько чист, что я догадался: его тут моют щётками с мылом. Даже листика не было видно.
Майор провёл меня в казарму и показал место моей работы — класс с убитыми планшетами на стенах, а сам Ленин был похож на якута.
Майор вручил мне плакатные перья и попросил написать несколько фраз на ватмане, закреплённом на кульмане. Я привычно взял среднее перо и быстро написал, что он просил. Потом другими перьями — до самого широкого, а после вывел фамилию моего тюремщика, Добробабы, в сложный вензель. Майор, увидев это, обрадовался и тут же набросал на семь дней фронт работ.
— Молодец! Шпаришь! Значит так: питаться будешь в нашей столовой, а спать, извини, на «киче». Другого предложить не могу. У нас бывает, проводят проверки на наличие отбывающих наказание, чтобы их охранники не гоняли в город за водкой.
— А они не убегут? — спросил я.
— Да куда тут бежать! А если заловят, то жить будут не в «киче», а рядом, за забором, в дисбате — хорошая перспектива, то-то и оно. Я бы сам не побежал. Я предупрежу наших живодёров, чтобы тебя не трогали. Читал я записку от Назарова, за что тебя сюда упекли — за козявочки; надо было тебе не обижаться и сваливать, подумаешь, посмеялись. На всех обижаться — слёз не напасёшься. А теперь вот на «губу» угодил. Ну ладно, хоть отдохнёшь от своей кухни.
— А можно меня не стричь наголо? Некрасиво это как-то, — попросил я майора.
— Это можно, только чуть подравняют чёлку, а то вон за брови волосы полезли. Что ещё?
— Можно товарищам булочек, а то кормят одной холодной перловкой.
Майор сказал, что распорядится насчёт этого, но чтобы и я не мухлевал, а то времени у меня семь дней.
— Сегодня же до обеда составь свой проект и скажешь, чтобы позвали меня, а там и решим, что и как.
— Можно вопрос?
— Давай, спрашивай, не стесняйся, ведь я помогаю тебе скоротать время наказания тут, а не там.
— А Ленина вашего кто рисовал?
Майор засмеялся.
— О, тут целая история была! Привели ко мне художника вроде тебя, но тот вообще ни в чём не шарил, ну и Ленина вот такого нарисовал, потому что сам был то ли сойот, то ли якут, да чёрт его разберёт, кто он был. Ему и бронь была от армии как от малочисленного народа — нет, говорит, хочу в армию, как все.
Вдруг в дверь постучали.
Майор открыл дверь и вышел. Минут через сорок дверь открылась, и в ленинскую комнату закатился пузатый поварёнок с подносом и пакетом. Он поставил всё, что принёс, на стол и удалился.
Зашёл майор и сказал, что сегодня я буду питаться здесь, а завтра — в столовой. В пакете — булочки для сидельцев. И что он предупредил ребят, чтобы их не забирали.
— Так о чём это я, — сказал майор, морща лоб. — Попадались нам и цыгане — вообще дикие люди!
— А этот якут? — напомнил я майору.
— Ах да, якут! Ну, взяли его на службу, и пошло-поехало… К примеру, в субботу все пошли в городскую баню, а он намылился по своей природе купаться в бухте и сидел там до посинения, а тут вообще отправился в ресторан. Напился, наелся, начал скандалить. Платить не стал, кинул свои солдатские и говорит: «Вам хватит». Он же, кроме своей тайги, ничего не видел. Большой ребёнок. Ну, его к нам из комендатуры и определили на три дня отдыха. Так он и тут начал борогозить, ударил Стужука в глаз. Маленький, а такой злющий. И сказал: кто его тронет, он позовёт всю родню, и они всех перестрелят. Боевой парень!
— А потом?
— Комиссовали, а куда его ещё, такого дикаря! Ты-то сам случайно не из малочисленного народа?
— Ага, оттуда.
— Ну, тогда ты наш клиент, — совсем развеселился майор.
Через час я представил майору проект новой ленинской комнаты. Он посмотрел, сделал кое-какие поправки и согласился.
— Работай! Вон курочку жуй. Вечером зайду, посмотрю.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 11.10.2026 г.