Истории Марты. Мамины перчатки

               
     История вторая

    Марта и Тимофей,  изнывая от жары и ничегонеделания,   оседлали качалку  на детской площадке под старыми клёнами. Сюда, в тень, изредка врывался из-за угла лёгкий ветерок. Шевельнув Мартину чёлку и краешек платья, он, охладив на миг, сам, словно утомлённый жарой, замирал где-то  в кленовой листве.   Поочерёдно  отталкиваясь от земли, Марта и Тима неспешно парили: вверх-вниз, вверх- вниз. Металлический стержень качалки монотонно поскрипывал, словно и он жаловался на зной и усталость: "уикк-уикк". Толкалась мысками лёгких балеток, собственно, одна Марта. Для Тимофея качалка была маловата: его ноги совсем не  отрывались от земли.  Но делать было абсолютно  нечего. Во дворе стояло послеобеденное затишье: это мамы разобрали малышню по домам на «тихий час». Подниматься в квартиру не  хотелось: жара там была ещё более африканская.
   Полное безлюдье. Лишь двое взрослых ребят у подъезда возятся  с допотопным, невесть где раздобытым мопедом, пытаясь его оживить.
   – А ну-ка, давайте отсюда!  – выросла, словно из-под земли, баб Тома –  добровольный страж местного порядка. – Сейчас начнёте реветь своей машиной, а в доме  дети спят. Кому говорю! Вот рыкните только – звоню  участковому.
   Баб Тома – настоящая гроза двора. Стоит явиться каким-нибудь рабочим, воткнуть лопату в землю или открыть крышку люка, тут как тут возникает она со своими глазками-буравчиками и  с неизменным: «А что это вы тут делаете?»  Далее следует её пламенная речь об отсутствии порядка, адресованная  рабочим и их нерадивому начальству. Препираться с ней, однако, никто не решается.
   Парни быстро собрали разложенное на асфальте железо и покатили мопед куда-то за площадку, подальше от глаз бдительной домоправительницы.  Баб Тома победным коршуном окинула территорию. Острый взор её пал на Марту с Тимой.
   – А вы чего на детскую качелю взгромоздились? – Ломать, что ли? – приступила она  с допросом.
   – Мы аккуратно, бабушка Тома,  – вежливо протянула Марта самым сладким голоском.
    – Ну, то-то же! Аккуратно! – снизошла баб Тома и, расставив полусогнутые в подобие крыльев руки, как это делают птицы в жару, вперевалку направилась к подъезду. 
   Тимофей проводил её задумчивым взглядом и вдруг спросил?
   – Марта, а тебя когда-нибудь, ну, это … – колошматили?
   Марта непонимающе уставилась на Тиму:
   – Это как?
   – Ну, родители за что-нибудь наказывали?
   – А, ну да!  Не разрешали смотреть мультики в телефоне, если…
   – Не-ет! – перебил Тима. – Не то! Так, чтобы прямо трясли тебя.
   – А тебя?
   – А  меня…
   Тимофей вздохнул.  Потому что  припомнилось ему тако-о-о-е…

   То была осень,  и учился он ещё в третьем.
   – Тима, Тимка! Ты куда? – выбегая за ним на крыльцо после занятий, окликнул Артём. – Айда к нам!
   – Не! Я домой!
   – А чего? Мама же твоя на работе!
   – Дела у меня! – коротко отрезал Тимофей.
   Он и так все уроки сидел, как на еже, измучился, дожидаясь конца занятий.  Ждал каждого звонка, как манны небесной в пустыне: то  ёрзал, то мечтательно замирал, не слыша ни вопросов, ни ответов, то сосредоточенно  водил ручкой по выдранному из тетради листику: колёса, руль…  Мотоцикл получался здоровский!  Внезапно захватившая его идея буквально жгла пятки, руки и все места сразу.
   Ольга Александровна так и сказала: «Тимофей, ты где витаешь сегодня?» –  Знали бы они все!..

   Рюкзак приземлился на пол  прямо в прихожей. Следом на пуфик полетели куртка с шапкой. Тимофей торопливо потянул верхний ящик комода.
   Вот оно – то, о чём он думал весь день! –  Целый склад маминых перчаток: кожаные и матерчатые, разных цветов от чётного до алого (мама Тимофея  была настоящей модницей).
   Эти! – Кожа мягонькая, новые совсем, ничуть не потёртые. Цвета спелых каштанов – таких несъедобных орехов, что азартно собирают  зачем-то осенью под старым разлапистым деревом и дети, и взрослые. Каштаны, едва опавшие, блестят в траве, будто лаком покрытые. Они – совсем  юные и свежие. И хочется ещё,  ещё и ещё.  А полежат дома – и становятся блёклыми, ссохшимися,  будто злой  волшебник внезапно состарил их. Как в «Сказке о потерянном времени», где дети превращаются в старичков.
   Да! Эти!
   Ножницами из маминой шкатулки Тима орудовал с большим усилием:  перчатки были утеплённые, с мехом внутри и оказывали яростное сопротивление Тиминому замыслу. Наконец, все десять перчаткиных пальцев были повержены, и вышло то, что надо: перчатки превратились …  в настоящие мужские «байкерки», какие носят мотоциклисты в кожанках!
   Но что-то  кольнуло вдруг внутри, словно осколок разбитого злыми эльфами зеркала Снежной королевы, и даже холодок пробежал по спине… Мама!
   –  Ай, ну нет! – успокаивал себя Тима. – До зимы ещё далеко! Да и вон сколько перчаток! Она и не заметит.


   Вернувшись с работы, мама застала Тиму за уроками. – Вот молодец! Сам. Без напоминаний. 
   – Тима! Ты обедал?
   – Да, мамуля! 
   Прямо праздник какой-то. И поел, и уроки… Мама отправилась переодеваться.
   – Тима! Это что?! – ещё не веря в реальность происходящего, произнесла мама дрогнувшим голосом, недоуменно протягивая  какой-то тёмный кожаный рожок.  – Это – перчаткин пальчик?! – возвысила она голос, всё не решаясь поверить.
   Тима похолодел по - настоящему: как он мог обронить,  не заметить этот несчастный мизинец, один из десяти братцев-близнецов,  старательно запрятанных подальше от маминых глаз!
   Глаза же мамы Али стали в этот момент абсолютно зелёными, словно две половинки разрезанной кивины.

  – Да как тебе в голову пришло! Да о чём ты думал! – мама трясла Тиму за плечи, словно сливу в дедушкином саду. – Да хоть бы ты выбрал уж другую пару! Но эти! Эти! Они же совершенно новые! Ни разу даже не одёваны! Да знаешь ли ты, сколько они стоят!?
   Мамины слова летели, словно камни из древней катапульты. Она то принималась рыдать, то снова трясла Тиму за плечи, словно решила  снять зараз весь урожай слив.  И неизвестно, что показалось ему тогда хуже: эта вот тряска или мамины горькие слёзы из небывало зелёных глаз.
    Позже, отсиживаясь в ванной, Тимофей слушал, как мама, немного успокоившись,  поочерёдно описывала тёте Свете, тёте Оле, тёте Вике – во что превратились её дивные новые перчатки.  Излагая, как потрясло её это невиданное злодеяние, она повторяла:
   – Я просто  ревела белугой!
   Тима, выныривая из воспоминаний,  ухватился мыслью за это диковинное выражение.
   – Слушай, Марта, а ты знаешь, кто такая белуга? Ну, которая ревёт.
   – Не знаю. Может, белая медведица? – предположила рассудительная Марта, поправляя дужку очков.
   – Похоже, – согласился Тима.

   А мама, излив тогда весь годовой запас слёз, отправилась в торговый центр, и, скрепя сердце, купила взамен изувеченных  другие перчатки: ещё краше. Из настоящей оленей кожи, в два раза дороже прежних.
   Едва основательно похолодало, она обновила их в стылый ноябрьский день и … в этот же самый день оставила где-то в поликлинике.  На этот раз она не плакала, а лишь подумала: «Наверное, за то, что трясла Тиму».
   Изувеченных перчаток мама так и не увидела.  Чтобы не огорчать её, Тима прятал их за дверцей электрического щитка в подъезде. Их вообще никто и не увидел. Признаться, перчатки были велики, и он лишь один раз прогулялся в них по двору, так никого и не сразив.  А потом они таинственным образом  пропали из тайника. Эх, дядя электрик!..

   Солнце давно уже переместилось, нахально пробравшись под кленовую крону. В голову припекало. Тима  тряхнул ею  и промолвил:
   – Ну, что, по домам?  Сейчас малышню поведут качаться.

21.12.2024