3 ч 21 гл Кича. Голубая тайга

Часть третья Глава Двадцать первая

Кича. Голубая тайга

Плотно пообедав, я приступил к разборке фанерных планшетов. Для начала снял все кнопки и сложил их в коробку из-под баночек с гуашью. Весь старый, ни к чему не годный ватман сложил в стопку и положил на шкаф. Потом отправился искать туалет, прихватив с собой графин. Дежурный по роте младший сержант показал мне, где находится умывальник, и, по моей просьбе, отправился поискать майора, чтобы тот принёс мне пульверизатор для воды.
Набрав в графин воды, я по пути умылся и отправился обратно. Находящиеся в казарме солдаты с любопытством следили за мной: чего это я тут расходился? Пришёл майор, принёс то, что я просил, и попросил меня не болтаться вне Ленинской комнаты. Я написал всё, что мне ещё требуется для работы. Майор изучил список и, достав портмоне, пересчитал деньги.
— Однако у тебя запросы, — сказал он и попросил объяснить, на что будут потрачены деньги.
— Нужна красная ткань, лучше бархатная штора, метра четыре под барельеф Ленина, столярный клей — килограмма два, и ватман — листов двадцать. Также нужен толстый пенопласт, не меньше пятнадцати сантиметров толщиной, и острый нож, лучше, как у обувщика. Ещё электроплитка и ведро для плавления клея.
Майор удивился такому заказу и отправился по сусекам доставать то, что мне нужно, а я продолжил работать. На создаваемый мною шум в Ленинскую комнату стали заходить солдаты, и я, чтобы они не просто так стояли и глазели, стал распоряжаться, что им делать. На «шару» все могут согласиться чем-то помочь, а вот попросить одного — это проблема. Парни по моей просьбе намочили тряпками стены, а потом сняли с них старые потёртые обои.
— Бумагу скатать в общий рулон и вынести под лестницу, чтобы не мешала, — приказал я.
— А вы в каком звании? — поинтересовался дежурный по роте, видя, как я командую солдатами.
— Старший сержант, — соврал я.
— А за что сюда загремели?
— Анекдот рассказал про Брежнева, хочешь послушать? — спросил я.
— В другой раз, — сказал дежурный по роте с лычками младшего сержанта и по-быстрому слинял в коридор.
Солдаты принесли вёдра с водой и отмыли стены от старого клея, после чего смели с пола все бумажные ошмётки и помыли его начисто.
— Спасибо, ребята, за помощь, остальное я сам сделаю, но пока не расходитесь, будет ещё работа, как придёт ваш майор, — сказал я ребятам.
Дежурный по роте после упоминания о Брежневе решил, что за рассказанные анекдоты о генеральном секретаре его могут как-то подставить, и куда-то упылил, долгое время не показываясь.
Зато другой, тоже младший сержант, старался всячески мне помочь и даже принёс из столовой поднос со вторым обедом. Окинув взглядом всё богатство по сравнению с перловой кашей, что давали на «киче», я спросил его насчёт котлет для сидельцев. Навернув обед, я открыл окно настежь и обратил внимание, что оно всё в пыли. Решив, что так не годится, ведь для сборки планшетов придётся работать с чистым ватманом, и если стены помыли, то и окна надо тоже вымыть.
Младший сержант нашёл молодых солдат, поручил им вымыть окна и послал одного из них в столовую за котлетами, после чего мы отправились в беседку покурить. Дожив до ужина, я в третий раз заправил свой прожорливый желудок и, прихватив свёртки с едой, отправился обратно на «кичу». Стужук, встретив меня, удивился вкусно пахнущим пакетам, но, будучи предупреждённым, даже не посмел сунуть в них свой нос. Добробаба, обещавший сделать из меня труп, вообще не стал со мной разговаривать и даже не посмел втолкнуть в камеру, ударив в спину, как это обычно делают тюремщики. Вероятно, зная не понаслышке крутой нрав своих офицеров, он решил, что будет лучше со мной не связываться.
Первым делом меня стали расспрашивать, где я так долго пропадал, но, когда увидели, что я им принёс, спросили, откуда такое богатство.
— Работаю придворным художником, отсюда вот такие привилегии, — ответил я.
Парни достали из пакетов булочки и котлеты и принялись за еду.
— А вот про чай я забыл, — сказал я.
— Да ладно, и так сойдёт, — сказал наш старожил, негласно выполнявший роль старосты камеры.
За дверью камеры загремел засов. Это пришёл сменщик Добробабы с интересной фамилией Выхухоль; он был уже в курсе, в каком я был статусе, и обозвал меня самородком.
— Вам кашу сюда подать или будете на улице свинячить? — спросил он, выкатив на нас рыбьи глаза.
Моряк, зная, что осталось сидеть ещё один день, посоветовал ему самому её жрать.
— Ты на кого, борзота, морскую пасть раскрыл! — заревел во всю глотку конвойный.
— Смотри, как бы не пришлось на вокзале кровавыми соплями умываться, братишки тебя везде достанут. Забыл, что с вашим последним эшелоном устроили?
Конвойный окатил его свирепым взглядом и ушёл, громко закрывая дверь камеры.
— Ну, вот зачем ты его достал, сейчас набегут, и… — сказал старожил.
— А пусть не думает, что нормально поедет домой, — огрызнулся моряк.
Но, к нашему удивлению, нас бить никто не пришёл: то ли караульный так напугался, то ли ещё была свежа расправа над хохлами. А дело было так. Дисбатовские хохлы приехали на автобусе на вокзал, чтобы ехать на дембель, а там их уже поджидали моряки в гражданке. Ну, пока улаживали вопросы с вагоном, краснопогонники потихоньку стали гонять в туалет. Сначала их было человек тридцать, потом стало меньше, пока у вокзала вообще никого не осталось. Офицеры в это время сидели в кафе и спокойненько выпивали водку, не подозревая, что их подчинённых мочили головой в унитазах. Набив таким образом борзым хохлам морды, моряки ушли в свою часть, и поэтому никто так ничего и не понял. Хотя, конечно, подозревали, чья это работа, но особо в это дело впрягаться не стали. А тут заявление моряка несколько напугало караульных, но, вероятно, до той поры, пока там содержался этот борзый моряк. Я ещё подумал, что, когда моряк уедет, то хохлы начнут срывать злость на пехоте.

О себе я уже мало беспокоился, находясь под крышей майора. Всё-таки хорошо, что я имел склонность к художеству, а то бы крутился на ****юлях все двадцать четыре часа, и увлечение восточными единоборствами мне тут не помогло бы. Навалятся такой кодлой на одного — и раскатают, как котлету по сковородке. Даже у себя в части я ничего такого не применял: боялся загреметь в дисбат и старался прикидываться дурачком. Было, конечно, в начале службы в Комсомольске-на-Амуре, что я позволил себе ударить одного наглеца: сначала ногой в печень, а потом чайником по голове до полного отруба. Так я тогда прилично испугался, когда на меня наехал командир части, полковник Гайворонский:
— Ты что творишь! Мне тут твои восточные штучки не нужны: или отправишься в дисбат, или забудь про свои навыки. А то вон, иди в спортроту к своему дружку Порезанному и там с ним развлекайся!
Помня, что мне сказал Гайворонский, я даже позволял себе поддаваться, чтобы не угодить под статью. Ну и ходил иногда с фонарём под глазом, зато не со статьёй за пазухой. Трусил я, конечно, необычайно, не поддаваясь на различные провокации, так что даже молодые говорили меж собой, что я такой здоровый, а боюсь всякую мелюзгу. А я, несмотря на всякие разговоры про меня, не обращал на это внимания, стараясь спокойно дожить до дембеля.
По коридору прошёл Выхухоль и громко крикнул:
— Готовьтесь к отбою, фашисты!
Когда он ушёл, я спросил:
— А где койки?
В ответ раздался дружный смех.
Мне объяснили, что койка — это две сколоченные широкие доски, то есть «матрас», а одеяло — всё, что надето на себя. Могут дать шинель, если будешь себя хорошо вести.
— В каком смысле «хорошо»? — спросил кто-то из новичков.
— Ну, отсосёшь или в жопу дашь по согласию!
Сидельцы опять засмеялись.
Выхухоль пришёл не скоро, отчего мы стали страшно зевать и ёжиться от холода. Из окна подуло холодным сквозняком, и моряк, поднявшись с помощью ребят к решётке, сказал, что начался снегопад.
— И что, мы так и будем мёрзнуть? — спросил я.
— Нет, будем дрожать от холода по очереди, очень помогает, — засмеялся кто-то в темноте.
За дверью загремел засов, и в камеру прошелестел тихий женский голос:
— Прошу вас забрать матрасы…
Моряк первым побежал в коридор, и все, как по команде, ринулись за ним. Побежал и я. Из открытой узкой камеры матрос подавал те самые деревянные матрасы, о которых мне рассказывали.
Мне достался немного узкий матрас, и мне его тут же поменяли на другой, более широкий.
— Запомни его и забирай, у каждого здесь своя лежанка, — сказал матрос.
— Всё получили? — спросил бабий голос из темноты.
— Всё, Сара, можешь закрывать, — сказали ей.
Я спросил у моряка, кто это такая — Сара.
— Местный педик сидит тут бессрочно за бабу, его хохлы употребляют в задницу.
— А как так — бессрочно? — удивился я.
— А куда его, он же голубой.
— Это как — голубой?
— Ну, тот, кто в задницу е*ётся, короче, опущенный.
То, что опущенных называют голубыми, я не слышал, пока не оказался на киче, и очень этому удивился.
— У него задница как у бабы, может, физическая патология, или нарушена эндокринная система и бёдра стали широкие, кто его знает, — сказал моряк.
— У него не вырабатываются мужские гормоны, я читал про это, а если так, то надо чаще приседать, в общем, делать нагрузку на тазовые мышцы, а он, судя по всему, лентяй, — сказали из темноты.
— Ну, его на этой попе и подловили, и, наверно, слышал, как он говорит, и как он только в армию попал!
— Военкому нужны показатели, так он мог его для галочки забрать.
— Щас придут к нему хохлы, и начнётся концерт, не дадут нам спокойно поспать, суки рыжие, — сказал Вася Бубенщиков.
— И что, как долго он тут будет находиться? — спросил я.
— А он тут постоянно и не находится, его постоянно перевозят по хохляцким частям, но здесь он постоянно лечится от разрывов прямой кишки. Его даже госпиталь не принимает — боится суицида.
— Говорят, что его скоро комиссуют.
— Наверное, поэтому эту кичу называют Голубой тайгой? — спросил кто-то из ребят.
— Жалко парня, доведут они его до петли.
— А чего его жалеть, сам виноват.
Где-то в полночь по коридору прошли хохлы и зашли в камеру к Саре. Скоро послышались жуткие стоны.
— На, вот держи беруши, а то фиг уснёшь, — подал мне в руку кусок ваты старожил, вероятно, вырванный из его бушлата. — Раздели вату на две части, заплюй, и она лучше заткнёт ушные раковины.
Я ещё слышал приглушённые звуки из дальней камеры, а потом уснул и проспал до самого подъёма.
— Привет, парни, а мне сон классный приснился, — сказал я, потягиваясь и зевая.
— И что там было? — спросили меня.
— За мной приехал мой командир Назаров, а я как раз в столовой с борщом разделываюсь.
Назаров, увидев у меня погоны старшины, удивился и как заорёт:
— Это что такое! Да как такое может быть!
— Да вот, за оформление Ленинской комнаты произвели в старшины, ну, как Гагарина в майоры, и ещё медалью обещали наградить, — сказал я.
— Какой медалью? — спросил Назаров, не веря своим глазам и ушам.
— Ну, «За отвагу», наверное, или дадут золотую медаль Героя Советского Союза, — говорю я ему, не моргнув глазом, на полном серьёзе.
И тут дежурный по роте Пинчук подходит и говорит:
— Товарищ ефрейтор, разрешите обратиться к товарищу старшине?
А Назаров аж онемел.
— Слушаю вас, — сказал я, поворачиваясь к Пинчуку.
— Сейчас приедет товарищ генерал вручать медаль «За отличие в воинской службе» II степени, так что прошу вас пройти в казарму на торжественное построение. У Назарова аж челюсть отпала, и, как он стоял, так и свалился в глубоком обмороке…
Ну, тут приезжает генерал, с ним начальники здороваются за руку, ведут в столовую выпить-закусить. После все идут на построение, где мне под оркестр вручают аж три геройские медали — Золотую Звезду…
— Ну, а дальше что? — спрашиваю я, видя, что рассказчик замолчал.
— Да фигли тут: как Добробаба заорёт из коридора, так я и проснулся.
— Вот тварь такая, сон человеку испортила, — сказал старожил, начищая сапоги ваксой до блеска.
За ним сегодня приедут, и он уже готовился покинуть нашу ветхую обитель.
— Извините, парни, но адреса я вам своего не дам, чтобы не было «выстрела из прошлого», — сказал старожил.
— Без проблем, — сказал моряк. — А меня зовут Валентин Семёнов, я тоже не дам адреса — может, где встретимся. И давайте без бабских истерик.
— Не пущу! — вдруг заверещал по-бабьи Васька Бубенщиков, схватив моряка за подол бушлата. — Не пущу!.. Да на кого ж ты нас покинул…
Всем стало смешно от этой картины.
Через полчаса в камеру постучали.
— Прошу вас вернуть матрасы, — прошелестел из коридора женский голос Сары.
В девять часов за мной пришёл майор, и мы отправились на «Дизель».
— Ты чего так дрожишь? — спросил майор, окидывая меня взором.
— Ну так, в окнах стёкол нет и холодно, да вон ещё снег выпал.
— А шинель у тебя где?
— Так ваши забрали.
Майор развернулся и позвал караульного.
— Найдите его шинель и верните.
— Да где я её найду? — сказал Выхухоль.
— Ну так свою отдай, а то наш Микеланджело застудится; не видишь, как его колотит?
Выхухоль закатил на меня свои рыбьи глаза и ушёл искать мою шинель, а мы пошли дальше.
На воротах стоял уже другой солдат с ряхой, как у Стужука.
— Голобородько, сейчас придёт Выхухоль, так ты его выпусти: он ему его шинель принесёт.
— Сделаем, товарищ майор! — резво ответил солдат, отчего-то сияя.
— А чего такой радостный? Опять свой карандаш в чьей-то заднице точил! Смотри, поймаешь, наконец, что-то венерическое — я сам тебе хрен отрублю.
Голобородько в тот час смахнул улыбку и открыл дверь.
А майор, не стесняясь меня, сказал ему:
— Развели тут пидорасню, скоро друг друга будете насаживать или уже насаживаете!
— Да ничего мы такого не делаем, — уставился на майора солдат.
— Ну тогда ответь мне: ты пассивный или активный? — спросил у него майор.
Тот вытаращил глаза, не зная, как ответить.
Майор смерил его презрительным взглядом и вышел за ворота.
— Наберут на службу пидорасов!
Мне стало смешно, и я чуть не рассмеялся, но сдержался с оглядкой на рыжего хохла.
Когда мы зашли в Ленинскую комнату, я увидел на партах всё, что заказал майору, и даже больше того: новые рулоны обоев и клей.
— А ты молодец, что содрал грязные обои, хвалю; а то, что звание старшего сержанта себе присвоил — вдвойне, — сказал, улыбаясь, майор. — Ну, пусть пока так и будет, а то наши орлы могут приборзеть малость. Смотри, пока я здесь, может, чего ещё надо.
Я осмотрел то, что он принёс, и сказал, что нужны цветные чернила и новые перья — старые негодные, царапаются.
— Я это как-то упустил, но пока вы будете их добывать, я займусь планшетами и буду резать Владимира Ильича.
— Смотри, не зарежь совсем, ему ещё в мавзолее лежать, — засмеявшись, пошутил майор. — Можешь припахать кого-то из наших солдат, если что — скажи, что я приказал помочь. Погоди, я сам скажу дежурному. Ну, всё, кажется, решили, а сейчас пошли в столовую.
— Погодите, сейчас клей для обоев замешаю, чтобы не терять время, и пусть пока набухает, — сказал я.
Я налил из графина в ведро воды, потом засыпал половину порошка из пакета и показал дежурному, как надо мешать против часовой стрелки. А после достижения нужной консистенции — добавить воды и так же помешивать, доведя уровень почти готового клея до самого верха.
В столовую я всегда был рад идти. Майор по пути попросил дежурного, чтобы тот выдал мне лычки старшего сержанта, как бы взамен утраченных. Я прицепил их к погонам, и мы отправились дальше.
— Так к тебе будут меньше цепляться, — пояснил своё желание майор.
— Товарищ майор, хочу вас попросить предоставить мне тетрадь и шариковую ручку, — сказал я, краснея.
— Если надо, принесу, у нас в канцелярии этого добра хватает. А ты, часом, не стихи пишешь? — спросил он.
— Ну, приходит такое на ум, — ответил я. А на самом деле мне не терпелось завести новый дневник, уже про приключения на «киче».
В столовой на меня удивлённо пялились: как так — в столовой сидит сиделец в лычках старшего сержанта и наворачивает рожки по-флотски — это что-то непонятное. Хотя за вчерашний день немногие меня узнали, их смущали мои новенькие лычки на погонах: когда я их успел получить?
Я сел за стол, и мне тут же принесли поднос с едой. Дежурный солдат сказал мне, что, если я захочу добавки, то он принесёт ещё тарелку с макаронами и шницелем, и что мне никуда ходить не надо — мол, это спецобслуживание. На подносе также были чай, масло и хлеб. Майор лично проследил, чем меня будут кормить, и удалился на кухню, а я принялся уплетать свой завтрак.
Ко мне подошёл солдат и спросил, как долго я тут буду находиться.
— Сделаю Ленинскую комнату, потом поеду расписывать местный собор, — пошутил я.
— А сюда за что угодили?
— Ни за что, я же сказал: оформлять Ленинскую комнату, раз у вас всех, взятых, руки кривые, — ответил я.
Пришёл майор и принёс яблоко.
— Держи витамин.
Я, конечно, совсем не ожидал такой щедрости от майора дисбата и даже проникся к нему уважением. Но был начеку, подумав, что он такой ласковый, пока я оформляю Ленинскую комнату, а потом, наверное, всё забудет. Но, как оказалось, я зря так думал, встретив его же, когда нас, дембелей, привезли на вокзал. Он сам подошёл ко мне и поздравил с окончанием службы.
— А вы куда собрались? — спросил я его.
— В отпуск, надо родителей повидать.
А Юрка Дьяченко мне говорил потом, что где-то видел этого майора, отчего мне стало смешно.
— Ты что, кичу забыл? — спросил я его.
— Да ну её к дьяволу! — отмахнулся он.
После завтрака я позвал дежурного и объяснил, что мне нужны помощники — человек двадцать, чтобы обтягивать ватманом планшеты и клеить на стены обои. И скоро закипела настоящая работа. Я доходчиво объяснил солдатам, как нужно обтягивать планшеты, и сказал, что потом покажу, как это делать на практике.
— А сйчас все идут в умывальник мыть руки с мылом, — сказал я.
— А у меня руки чистые, — сказал один из них и показал свои ладони.
— У нашей Сары они тоже всегда чистые, — сказал один из солдат, и все загоготали, как гуси.
— Ты что, глухой? Я же сказал: вымыть с мылом, мне твои жирные пятна на ватмане не нужны. Иди мой, я проверю.
Пока солдаты мыли руки, я развернул обои. Рисунка на них не было, цвет был светлого, слегка холодно-голубоватого тона. То, что было нужно.
Когда пришли солдаты, я проверил у каждого руки на жирность. Всё было в порядке.
— Берём лист ватмана, — сказал я, показывая, что надо делать. — Мочим его сначала с одной стороны пульверизатором, потом с другой. Поняли? А потом, аккуратно разглаживая, загибаем края. Таким образом формируем контур листа для крепежа кнопками.
Я показал, как это сделать правильно, и ещё раз спрыснул готовый планшет водой.
— Только так и не иначе, а то побежите покупать за свой счёт, — сказал я им.
Молодые ребята оказались совсем не тупые, и за полчаса все планшеты были сделаны и стояли на просушке. Потом мы сдвинули парты в один длинный стол для промазки обоев клеем.
С обоями тоже особых проблем не возникло, правда, углы комнаты немного расходились, и потолочные листы обоев пришлось немного подрезать, как и стеновые. За два часа обои были наклеены, и я приступил к резке на пенопласте барельефа Владимира Ильича.
Солдаты с интересом обступили меня и смотрели, как я это делаю. Вооружившись сапожным ножом, я делал лёгкие подрезы, на нарисованном трафарете снимая всё больше и больше пенопластовой стружки. Пришёл майор и тоже присутствовал при превращении листа пенопласта в выпуклое лицо Ленина.
— Ну ты, Микеланджело, молоток, а может, тебе к нам перевестись? — спросил меня майор.
— Да нет, лучше я у себя буду дослуживать, а то тут у вас по ночам озабоченные ищут, где свои карандаши поточить. Извините, лучше я у себя до дембеля побуду.
Солдаты откликнулись весёлым гоготом, а майор сказал, что разгонит всю эту компанию, как только Сару увезут куда подальше.
Когда я закончил свою резню, осталось прошлифовать голову вождя и покрасить её в белый цвет специальной краской по пенопласту.
— А может, Ленину лицо подкрасить, как живому человеку? — спросил кто-то из солдат.
— Ага, — ответил я и выдал: — С юношеской пунцовостью и голубыми глазами!
Тут уже давились от гогота все, кто находился в классе.
А майор так и выскочил из класса с возгласом: «Развели тут!»
А я про себя отметил некоторую странность: русские смеются как нормальные люди, а хохлы гогочут.
— Ну так на «Дизеле» всё больше деревенские хохлы и служат. А где гуси, там и хохлы. У меня так же бывает, — рассказал мне друг по двору Стас Турсуков, украинец по национальности. — Как побываю у родни в Западной Украине, так потом полгода гогочу. Причём натурально, как гусь!
А один из ивано-франковских ребят рассказал мне, как его перепутали с однофамильцем, и он вместо него угодил на службу на «кичу». Он уж и рапорты подавал о переводе в другую часть, да какой там — полковник сказал, что если он хоть ещё один раз напишет рапорт о переводе, то отправит его на «кичу». Хохол был упрямый, как осёл: взял и написал, а полковник взял и приказал доставить его на «кичу», тарабанить 15 суток. Ещё он мне рассказал, что с его документами происходили всякие приключения. Когда-то его город носил название Станиславов и был польским, и вроде так бы он им и значился, но превратности судьбы сыграли с ним злую шутку.
Польский магнат Анджей Потоцкий построил небольшой городок и назвал его в честь своего старшего сына Станислава. Спустя какое-то время пришли австрийские войска, и городок переименовали в Станислау. Потом, после перетаскивания города то в одну страну, то в другую, с выселением коренных жителей в обмен на других, город включили в состав СССР с переименованием в Станислав. Далее было предложено назвать город Сталинск-Прикарпатский, но не прошло; ну, казалось бы, всё, название Станислав устаканилось. Но Советам приспичило, что город надо переименовать в другое название — Ивано-Франковск. Дескать, писатель Иван Франко, будучи революционным демократом своего времени, бывал в этом городе и где-то работал. То есть советская власть хотела избавиться от польских корней в названии города, что она и сделала.
— Ну как с документами-то? — спросил я.
— А всё просто: наши бюрократы, поленившись заглянуть в свои формуляры, кто как мог, на свой лад вписывали разные названия города — у кого какое название запало в память. В школе я учился в Станиславове, потом ПТУ — в Сталинск-Прикарпатском, хотя это название не было утверждено, потом я был в Станислау и так далее, до самой армии. В военкомате я уже проживал в Станиславе, и только там, когда начали сверять все мои документы, удивились всему этому безобразию.
— А после армии ты в каком городе будешь жить?
— А хрен его знает, вот возьмут и переименуют в Нью-Йорк номер два.
— А почему в номер два?
— А потому что на Украине уже есть свой Нью-Йорк, а сколько у нас сёл и городов с одинаковыми названиями — это вообще кто-то считал? Просто обидно, что у нас там на каждом шагу живут идиоты. Какой-то цирк на весь мир!

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 12.10.2026 г.