3 ч 23 гл Приклад Ползучие гады Бортик и медведь

Часть третья Глава двадцать третья

Приклад — Ползучие гады — Бортик и медведь

С описанием казармы я что-то припозднился: как-то не подумал, что это самое главное в солдатской жизни, упустил. Ну, собственно, я уже давал выше описание облика нашей казармы — повторюсь ещё раз. Казарма, по одним данным, была старой рыбацкой избой, по другим — её специально построили для солдат. И последнему это больше подходило, а то воняло тухлой рыбой.
Перед казармой находился флагшток и длинный трап с перилами, на котором иногда проходил «разбор полётов»; левее от трапа, в тридцати метрах, находилось овощехранилище. Позднее к казарме своими силами сделали пристрой — веранду с квадратными стёклами. Рамы мы стыбзили с бывшего Нельминского рыбного завода, который уже был растащен сердобольными местными — сгниёт же! И покурить можно было уже выйти не на мороз, а в прохладное помещение. На чердаке вялилась красная рыба — сёмга, горбуша и др.
Я помню, как командир, капитан Назаров, приказал покрасить столовую. Краска была только красная. Я ему об этом доложил. «Вот и крась», — сказал он. Ну, я и покрасил всё, что можно было в столовой. Он приходит и рот от удивления открыл. Говорит: «Ты что, дурья голова, наделал?». Я говорю: «Сами приказали», — а он говорит, что фигурально высказался!
Историй с «точкой» у меня много, чуть ли не каждый день у нас была драма, а то и опера!
От входа справа находилась ленинская комната; там нам ст. лейтенант, замполит, белорус Володя Щегольщин, читал опусы про его любимую Советскую власть, а мы записывали. Зачем мы это делали — непонятно. По службе это не годилось. Что для нас была партия, Ленин и комсомол, было и так понятно — это всё был Советский Союз.
После посещения ленинской комнаты на «киче» Назаров каждый день приказывал мне заняться оформлением нашей, но материалов мне на её ремонт прижимистый капитан не давал, на том всё дело и заглохло.
Напротив находилась кочегарка — комната, где мы собирались покурить, обсудить новости и просто так поговорить. Там же была мини-котельная с водяной печью, топившаяся сырым углём в зимний период. Нам оставалось только подливать испарившуюся воду в бочку на чердаке, которая соединялась с трубами, опоясывающими всю казарму внутри. Там же была умывальня. Далее по коридору слева — бытовая комната для приведения в порядок формы.
Натирали пол мастикой с помощью «Машки» — от слова «махать», а не просто по женскому имени. И однажды, во время отъезда Назарова, мы, сговорившись, сняли всю мастику осколками стёкол и покрасили пол коричневой масляной краской. Так было легче ухаживать за ним: помыли — и всё! А натирать пол «Машкой» — советский дурдом! Это была какая-то генеральская прихоть: делать всё как на старинных дореволюционных плакатах, словно солдатам в казарме делать нечего. А покрасили мы пол, когда наш командир был в командировке.
Прошло приличное время, когда он приехал обратно. Ничего не подозревая, Назаров прошёл через всю казарму в канцелярию. Спустя какое-то время он вышел и удивлённо посмотрел на пол. Дошло!
— Ва-ашу мать! А я иду, не «включаюсь», что что-то не так, а тут вон оно что, покрасили! И какой момент выбрали, мерзавцы!
А потом он в столовой рассказывал своим друзьям-офицерам:
— Иду это я, а под ногами былой красноты от натёртого пола не видно, всё черно как от дыма, я этого не замечаю, ну как глаза застелило. Прошёл до канцелярии, потом чую — что-то не то, выхожу обратно, ёпта, а пол-то чёрный, словно я над кипящим котлом прошёл. Да ладно бы под красную ковровую дорожку покрасили, так нет — им надо обязательно в чёрный цвет.
— Так они правильно сделали. На чёрном фоне полосок от каблуков не видно, — сказал замполит Щегольщин.
— Ну это понятно, только цвет чёрного пола смутил, они бы, сволочи, ещё венки по краям положили!

Да, пол был покрашен в чёрный цвет через всю площадку спального помещения: мимо канцелярии до будки киномеханика — для того чтобы от каблуков было поменьше чёрных отметин. А от краёв дорожки до противоположных стен — коричневой половой краской; и пол натирать не надо. Всю нужную краску мы выторговали у местного населения за разовые работы: покосы, рубку дров и другое.
Напротив канцелярии находилась оружейная комната с глазком и замком, где хранилось оружие, рядом — комната санинструктора с медикаментами. Справа — канцелярия командира, где он проводил свои дерзкие по замыслу баталии за шахматной доской. Слева и справа в казарменном помещении — колонны, подпирающие потолочные балки. Перед окнами, без второго яруса, располагались койки, заправленные синими байковыми одеялами. Моё было с начёсом — для понта. Мы их особо не заправляли и угол на одеялах табуретками не выдерживали, как это делалось при общей постельной «шизофрении» в полках. Моя койка была почти посередине, справа у окна.
Прямо от входа, через всю казарму, в тупике находилась комната киномеханика (механиками мы были все) — кинобудка с кинопроектором «Русь».
По субботам крутили кино, это было единственное культурное развлечение: на сеанс приходили семьи офицеров с детьми. После их ухода мы перематывали фильм и повторяли. Была у нас и своя филармония. Юрка Дьяченко пел и играл на гитаре, челябинцы — Володя Аршавин играл на баяне, а Сергей Грошев — на гитаре. После их демобилизации главными гитаристами стали Дьяк со своими приблатнёнными песенками и Игорь Кагановский из Владивостока, имевший, если не врёт, личную яхту «Медуза», названную так по фильму «Человек-амфибия».
Игорь пел про попугая Кешу. Все остальные тоже играли, но «на нервах», как сводный оркестр собутыльников.
И со спортом у нас был тоже полный порядок. Особенно с боксом.
Было как-то дело: спускаюсь я из леса с грибами к казарме и заворачиваю с тропы на дорогу в сторону кухонного двора. Тут до меня доносится какой-то звук, словно стучат по оконному стеклу. Я пригнулся и присел у обочины, а сам выглядываю из-за придорожных лопухов — интересно же, кто там шумит. У нас же тайга кругом: бывало, и медведи шароёбились под окнами, привлечённые запахами из форточки кухни, и другое зверьё. Старослужащий в окно не полезет, ему это не надо: он и так без стука войдёт. Гляжу, а окно в кухню открыто!
Ну, в общем, сижу, вытягиваю шею, ну так и есть: какая-то тварь открыла окно в кухню и… при мне же рукой закрывает. Я сначала удивляюсь, и тут мне на ум приходит, что это какой-то молодой солдатик забрался за закуской — молодые частенько так шалили, забираясь закусить котлеткой, пока я отсутствовал по делам (уходя на дежурство), вместо того чтобы подойти и спросить. Так я не терялся бы в догадках, а потом не краснел перед ребятами, что недоглядел, кто хлеб спёр — то ли человек, то ли зверь какой.
Ну, бегу я, значит, наперехват, по пути хватаю в руки жердину и подкрадываюсь к порогу. Слышу, как внутри кто-то мычит и чавкает, ну, думаю, сейчас перешибу хребтину этому зверю на двух ногах, и готовлюсь к нападению. И тут на меня выходит старший лейтенант Азанов и жуёт, нисколько не смутившись. Он кивает мне и уходит на сопку, неся под мышкой свою добычу.
— Товарищ старший лейтенант, разве вас мама не учила, что воровать нехорошо! — кричу я ему вслед.
Азанов, не оборачиваясь, громко сказал, что я свободен, и наверняка был очень доволен собой. А что я сделаю против таких наглых офицеров, забиравших у меня без спроса свежеиспечённый хлеб?
Особенно донимали меня росомахи-воровки. Заскочит такая тварь на кухню, схватит, что подвернётся, и — дёру, да ещё оскалится, показав полный набор «стоматолога»: попробуй отбери! Раз схватила тварюга мой сапог, пока я в тапочках к роднику выходил, и — бежать мимо меня. Я увидел, что меня грабят, и — в погоню. Хорошо, бросила, а то как мне ходить без сапога? Потом поставили новую сетку на входную раму от комаров вместо старой, драной, так пыталась тварь такая в форточку пролезть. Пришлось и там сетку ставить. Да что зверь, если офицеру взять без спроса было делом обыкновенным? Да командир потом всё время «удивлялся», а чего это у меня так мало муки остаётся? Не приворовываю ли её? Ага, я её ем по ночам! И мне при таком воровстве приходилось постоянно печь сверх того, что я уже мог выпечь за смену, а ведь это расход дров, едрёна мать! А отдыхать когда?
А острослов Назаров, исследуя мои кладовки, спрашивал:
— Ну как так, у тебя вечно перерасход муки? Продаёшь её, что ли, кому или припудриваешься?
А кому её продать, если в местном поселковом магазине мешки лежат до потолка? Домой, что ли, её посылать — дескать, смотрите, какие мы богатые!
У Азанова жена была то ли ленивая, то ли сама неумелая в выпечке хлеба, и всё время просила передать ей булку-другую. Раз я отказал старлею Азанову в хлебе, так он на меня с кулаками пошёл: «Прибью», — говорит! А что я сделаю против мастера спорта по боксу?
— А ты тоже боксируй, ну хотя бы в паре со мной завтра, и начнём, — сказал мне прапорщик Зверев.
— Да куда мне против мастера спорта, прибьёт на месте! — говорил я.
А был ещё случай: зашёл ко мне на кухню местный дедок в широкой белой панаме. Я захожу, а он ест со сковороды кусочком хлеба подливу от печени изюбря.
— Ну вот, ещё один почитатель моего таланта! Вас что, дома не кормят, так вы солдат объедаете? — сказал я возмущённо.
Дедок так смутился, что покраснел как свёкла. «Да я, — говорит, — ищу Зверева, а тут сковородка ваша подвернулась так некстати».
— А может, наоборот? Да сколько мне ещё вас гонять! — вдруг разошёлся я.
Тут на мои вопли заходит Зверев и спрашивает, что я здесь развожу панику. Ну, я объясняю, что грабят средь бела дня. Мол, рыбаки дали кусок печени, а от него уже кто только не откусил, а потом скажут, что это я его сожрал.
— Ну что у вас случилось? — спрашивает Зверев дедка.
— Да вот ружьишко у меня поломалось, — говорит дедок. — Мне бы чуток эпоксидной смолы, а этот налетел, как коршун, чуть не заклевал насмерть!
Зверев разворачивает увесистую тряпку, а там разбитый вдребезги приклад от ружья 16-го калибра.
Дедок говорит: «Вот, соберу все щепочки и склею. Всё ж таки сорок лет вместе на охоту ходим».
— А может, вам вырезать новый приклад? Мы сделаем, — сказал Зверев.
— Да зачем? Вот же щепочки, их надо только собрать, — говорит дедок, и по всему было видно, что ему жалко выбрасывать свой старый приклад.
К этому времени у меня поспел обед, и я пригласил дедка пообедать с нами. Он сначала стал смущённо отказываться, но я настоял и извинился за проклятую печень.
Приклад собирали в столовой после обеда, не пропустив ни одной щепочки. Да ещё сделали инкрустацию из серебряной фольги от шоколадки, усыпав приклад мелкими звёздочками — это придумал Коля Каргель.
— Ну, Виннету прослезился бы, увидев такое оружие, — сказал замполит Щегольщин, пришедший посмотреть на ремонт.
Зверев замешал смолу и щепочкой вымазал весь приклад, пока я вращал его, чтобы смола не стекала в одно место. Схватывалась она быстро и через два часа совсем застыла. Приклад получился лучше прежнего: красивый, с серебряными звёздочками. Его отполировали и снова покрыли смолой. После того как приклад был готов, я лично проводил дедка до лодки и вручил две булки испечённого хлеба.
Мы позже спрашивали дедка, кто приклад разбил, но он долго отпирался, отнекивался, а после его внук Борис нам рассказал, при каких позорных обстоятельствах был разбит приклад ружья. Оказывается, на охоте на лося у ружья произошла осечка, и дедок перезарядить его не успел, пришлось бежать. Когда он удирал от лося березняком, разъярённый зверь, погнавшийся было за ним, налетел на оброненное ружьё и копытами растерзал его в щепки.
После ремонта приклада местные охотники заглядывались на посеребрённое ружьё дедка. Ещё бы — индейский раритет!
О ползучих гадах, как ни странно, я в своём армейском дневнике почти ничего не написал — общие фразы: шипела, испугался и дал дёру. И вот, помня свои встречи, я решил восполнить этот пробел.
Амурский полоз — змея довольно известная в горах Сихотэ-Алиня, и многие предприимчивые люди, в том числе и солдаты, ловят их и убивают. Снимают шкурки и используют для дамских сумочек и портмоне. Я несколько раз подвергался их атакам, если случайно натыкался на них руками, занимаясь сбором грибов и ягод, чтобы разнообразить стол солдат.
Кусаются они пребольно, но не смертельно. Они не ядовиты, но внешний вид в первый раз вызвал во мне сильный испуг после полученного укуса: а вдруг это ядовитая змея, что тогда? Бросил я ведро с грибами и помчался в казарму, но фельдшера, младшего сержанта Алиева, на месте не оказалось. Что делать? И я побежал в сторону пирса к артели рыбаков спрашивать, что мне делать. Там мне навстречу попался прапорщик Зверев; ну, я ему всё как есть и рассказал, а он, понимая, что я принял полоза за ядовитую змею, посоветовал приседать: мол, так можно разгоном крови нейтрализовать весь яд, и считать приседания. Ну, я присел, потом встал, а видя, как я ленюсь, прапорщик как закричит:
— Ты что, сдохнуть хочешь — быстрее!
Через полчаса на тропинке, где я упражнялся, появился наш Назаров, он как раз шёл на пирс за рыбой для обеда. Подойдя, он спросил, что это мы тут делаем. Зверев отвёл его в сторону и сказал о полозе. Назаров кивнул мне и сказал, что с такой змеёй шутить опасно, мол, продолжай разгонять кровь, и ушёл. Когда я уже лежал на траве, ко мне подошёл Зверев, всё это время наблюдавший за мной с веранды, и спросил:
— Сам встать сможешь?
— Нет, похоже, подыхаю.
Я даже ужин не стал готовить, лёжа на койке.
— Серж, ты ужин делать будешь? — спросил меня прапорщик Мулюков.
— Не трогай его, ядовитая змея укусила, скоро помрёт, — сказал Дьяченко.
— Надо Назарову сказать, чтобы борт прислали с гробом.
В общем, разводили меня кто как мог и буквально чуть ли не роняли слёзы. Сашка Чадов, зная, что меня укусила неядовитая змея, изображал убитого горем друга.
— Ты какие цветочки хочешь, чтобы я посадил на твоей могилке? — говорил он.
Потом Алиев сказал, что яд рассосался и мне ничего не угрожает и надо ходить и гонять кровь, что я и делал. Ужин за меня приготовил Тимаев, а я так поверил во всё это отравление, что действительно ослабел. Особенно у меня болели ноги от множества приседаний по совету Зверева.
На вечернем разводе Назаров мне сказал, чтобы я потом зашёл к нему за интересной книгой. И тут я стал смутно догадываться, о чём это он, а он, было заметно, только глазами улыбался, чтобы не вызвать приступ дикого хохота у солдат. На другой день он пришёл к моему столу, и ему я сдавал экзамен по ползучим гадам. Потом пришёл на компотик Зверев.
— Ноги как, не болят?
— Ну и шуточки у вас, товарищ прапорщик, меня потом до кухни вчетвером несли!
— А сколько насчитал приседаний?
— Да я с семисот сбился со счёта, а там уже до упора, пока меня Щегольщин с Азановым не нашли в таком виде. Щегольщин говорит: я этому Звереву отпуск перенесу на зиму и сошлю на речку Нему, там сейчас формируется новая точка.
— Зачем же ты меня заложил? — удивился он.
— А я разве знал, что вы пошутили? Ну вот, значит, к маме не полетите.
Прапорщик аж почернел от ярости.
— Ну, тогда крендель тебе, а не водка!
И, обидевшись, ушёл.
Потом, когда выяснилось, что я тоже пошутил, мы посмеялись, но бутылочку тайком от всех всё же приговорили. Прапорщик любил это дело, а вот собутыльников среди офицеров он не имел. И тогда он понял, кто его поддержит в трудную минуту. А мы, я и он, были из хозвзвода, где кроме нас больше никого не было, а стало быть, и закладывать некому, если что.
Но отмечу, что этим делом я на службе не злоупотреблял, так, от случая к случаю. Может, раз-два в месяц, ну, три-четыре...
Был случай, когда меня рядом с казармой цапнул щитомордник, пока я собирал плоды шиповника вдоль забора. Ранка была пустяковая, я даже не понял, что это был укус гада. Стебли шиповника с большими колючками, плоды с яблоко, да ещё обильная крупная листва — кого там разглядишь в густом кустарнике?
Только спустя минут двадцать чувствую: меня начало водить, как будто рюмку водки выпил. Голова закружилась. Стою и ничего понять не могу, потом чувствую, как кисть начинает неметь. Ну, я к Алиеву, он осмотрел руку, заметил две дырочки, которые уже воспалились, и стал расспрашивать, как выглядит та змея, которая меня цапнула. Я, как мог, описал её, он подумал и говорит:
— Против яда уссурийского щитомордника сыворотки у нас нет, так что готовься к ампутации.
Я думал, что он шутит, а стоящий рядом замполит говорит, что ещё час — и уже надо резать по локоть, а пока только кисть. Я вдруг как зареву, слёзы градом, испугался, конечно, — куда я без руки? Ну, тут Алиев, видя, что он перегнул, сказал, что ничего страшного и он пошутил.
Он принёс из комнаты фельдшера димедрол, дал мне одну таблетку, я запил её водой. Потом меня заставили поработать ладонью на сжимание, чтобы яд быстрее разошёлся от места укуса и его концентрация в кисти уменьшилась. Потом я стал чесаться, как при чесотке: до того был сильный зуд на коже. Меня заставили ходить, и только я в полудрёме садился, меня тут же поднимали и начинали гонять по казарме. Таблетка димедрола стала смягчать боль и клонить меня в сон, а поскольку меня постоянно отпихивали от кровати, я был как дурной. После чего Зверев повёл меня на кухню, чтобы я и про приготовление пищи для солдат не забывал.
— Ничего, пойдёт, не ты первый, все мы получили свою порцию яда, — успокаивал меня прапорщик.
К вечеру головокружение прошло, и только температура была на отметке 37,5, я всё время пил воду. Опухоль к ночи уменьшилась, но я не стал спать и ходил то на улице, то в столовой, как лунатик. Собаки, видимо, поняли, что со мной неладно: сидели и, жалея, подвывали. Что до остальных ребят — никто ничего не знал. Назаров распорядился, чтобы не было лишнего ажиотажа, и мне никто не мешал. Через неделю я был абсолютно здоров, и когда признался своему дружку Сашке Чадову, что меня кусал щитомордник, он не поверил.
— И где ты его тут нашёл! — удивлялся он.
А то он не знал, где у нас змеи водятся!
Это было в августе, а буквально через три недели я вновь получил укус от щитомордника, но уже знал, как себя вести. И даже офицеры узнали об этом через пару недель. Алиев, осмотрев место укуса, ничего не сказал, а Зверев принёс флакон, и мы это дело отметили, но позже, после моего второго выздоровления.
Назаров, зная натуру Зверева, пришёл после отбоя около полуночи в столовую и, поставив стакан, попросил налить и ему.
— После плавания с акулами наш повар переквалифицировался и стал дружить со щитомордниками, — сказал он.
— Я же не знал, что у нас акулы живут, — ответил я, помня своё первое ныряние со скалы в океан, чтобы достать двенадцатилучевую звезду.
— А у нас и тигры есть, иди погляди, — сказал Назаров, кивая на окно.
Тут приходит наш водитель Юрка Дьяченко и видит такую картину: я, Зверев и командир точки сидим при пустых стаканах и разговариваем. Он налил себе морса, выпил и ушёл. Капитан посмотрел на Зверева и сказал, что ему хватит, а то вся рота придёт морса пить.
— Георгич, на посошок, — сказал Зверев, доставая из-за пазухи бутылку водки.
— Ну, у тебя и реакция, — сказал Назаров, кивнув на бутылку и Дьяченко.
— Квалификацию не пропьёшь!
— Этому больше не наливай, а то ещё на работу не поднимется, — сказал Назаров.
— Да тут только на троих и осталось.
Утром Юрка Пиго заметил, что от меня несёт каким-то противным запахом.
— Водку я пил с командиром, он обещал мне старшего сержанта присвоить, — сказал я.
— Ага, с инопланетянами, — ответил он, не поверив.
Я ему налил браги, которую ставил в огнетушителях на чердаке, и он ушёл.
Конь Бортик был самым смирным и сильным из трёх наших горных лошадок: Мартика, Прутика и Бортика. На последнего положи хоть десять тонн — упрётся и повезёт. Но его, конечно, не перегружали, и вообще мы своих коней берегли. Был случай, когда Бортик дал отпор медведю на речке во время купания. По осени вверх по реке стали подниматься стаи горбуши на нерест, а тут и медведи, и всякая другая лесная живность начала собираться — может, что и им перепадёт на зубок. Коням-то что? Они рыбу ловить не умеют, стоят в воде да морды полощут.
И так случилось, что молодой медведь подошёл слишком близко к нашей бане, которая была самым крайним нашим строением у реки. Увидел купающихся коней, притаился и давай их скрадывать. Лайка Зверева, учуяв зверя, начала лаять в его сторону. Кони всполошились и выскочили на берег, а там медведь к ним сбоку подскакивает. Бортик был последним, остановился, да как резко ударит задними ногами косолапого в голову — и вскачь. Жена замполита как раз на крыльце с малым была, увидела и как закричит!
Медведь, вместо того чтобы тикать в тайгу — то ли от искр в глазах попёр в реку, то ли так испугался бабьего крика, — да и давай там, на глубине, воду хлебать. Короче, паника, стрельба. Медведь чуть ли не вплавь — на другой берег и дёру через посёлок до леса. После того случая кони туда купаться не ходили и бултыхались поближе к пирсу, где и народу всегда было побольше, чем одна лайка на отшибе, и вообще безопаснее.
Медведи по натуре своей — трусы чрезвычайные: чуть что — и дёру, но это в большинстве случаев. Но у нас бывали и индивидуумы… такие просто пёрли напролом. Рыбаки из артели стреляли им в шею, где было самое убойное место. Но если такой наглец идёт, не поворачивая головы, то автоматная очередь окутывала весь его корпус, приводя шкуру в совершенную негодность. Наш командир, коммерческая душа, давал им для охоты автоматы, а патроны потом списывал как расход на стрельбах. Ему, конечно, шкуру одну из убиенных медведей — на этом они и ладили.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 12.10.2026 г.