3 ч 22 гл Кича. Самородок

Часть третья Глава Двадцать вторая

Кича. Самородок

Мне один хохол сказал, что ему хотелось бы, чтобы Россия праздновала 6 мая «День дизеля».
— А зачем? — спросил я.
— День дисбата начался 6 мая 1887 года, это буквально праздник моих вооружённых сил.
— И как ты это представляешь? Вертухаи «твоих вооружённых сил» ходят со своими знамёнами и радуются, но вот чему? Ну, вот представь: тюремщики и бывшие сидельцы сидят в общей компании и пьют пиво. Нормально, да?
Хохол подумал и согласился, что это полная хрень.
Стараясь подбадривать хохлов историями на разные темы, я, будучи начитанным с детства, рассказывал им то, что прочитал, когда был ещё пионером, чтобы работы проходили весело и без скучной монотонности. Почти все мои работники бредили приключениями из романов Купера, Рида, Мая, Верна, Сабатини и других прославленных авторов знаменитых бестселлеров. Были и любители естествознания со склонностью путешествовать по картам, как верновский Паганель. Я рассказывал им о путешествиях Дарвина, Фоссета, Ливингстона и других исследователей. На этом я их и подловил и удивлялся, как это они не знают про путешествие Магеллана!
— Как вы не знаете, кто такой Магеллан? — удивлялся я.
— Ну, он вроде на Северном полюсе катался на санках, — сказал один из хохлов.
— Ребята, ну я понимаю, большинство из вас жили в деревнях, но ведь школа там у вас была, библиотека. Но не знать Магеллана — этого я не понимаю.
— Был такой пират, грабил пароходы, — сказал дежурный по роте сержант, зашедший в класс посмотреть, что мы там делаем.
Сначала я подумал, что он шутит, но он сказал это на полном серьёзе.
— Какие пароходы во времена Магеллана! — воскликнул я. — Это же тысяча пятисотый год с хвостиком, тогда про пароходы никто и не слыхивал!
Посмотрел я на тупых хохлов и решил, что в такие дебри мне лучше не вдаваться — те ещё обидятся и уйдут. Развесив планшеты на старые места, я спросил, есть ли кто с навыками столяра. Нашлись сразу четверо ПТУшников-краснодеревщиков, и все из Болехова. Это, как мне объяснили, где-то далеко за Ивано-Франковщиной. И все остальные были примерно из тех местечек. Были и русские, но мало, и держались кучно. Мусульмане были, но ограниченно.
Я показал бывшим ПТУшникам эскиз высокой тумбы и сказал, что это будет стела, на которой будет висеть Ленин.
— Высота — метр восемьдесят, ширина — семьдесят и толщина — пятьдесят. Обшить с лицевой и боковых сторон фанерой. С задней части ничего зашивать не надо: там будет помещён груз, чтобы вождь не свалился. Ваш майор принёс бруски, думаю, этого вам хватит с хвостиком.
Парни меж собой прозвали меня «Сержант с хвостиком» из-за моей навязчивой присказки говорить «с хвостиком»; я её перенял от сопровождавшего меня студента-офицерика. И вот привязалась ко мне на язык такая зараза, что даже шепелявить начал. И пока ПТУшники пилили бруски, я включил плитку и установил на ней ведро с водой.
Как раз в это время пришёл майор с заказанной ему тетрадью и шариковой ручкой.
— А это что будет? — спросил он, покачивая разложенные на парте банки с компонентами для клея.
— Буду варить синдетиконовый клей. Это лучше, чем обыкновенный столярный. С этим клеем я могу поработать некоторое время, пока он не застынет.
— И что потом будет? — спросил майор.
— Вы всё потом сами увидите.
— Ну хорошо, работай, у тебя осталось пять дней всё закончить.
— Не успею, так оставите; в общем, найдёте причину, — сказал я.
— А если Петя будет против?
— Да ему-то какая разница, где болтаться: в полку или на точке.
— Не очень-то ты вежливо отзываешься о своём командире.
— Да надоел уже: все вон с лычками ходят, а я всё с чистыми погонами, — сказал я, понизив голос.
— А что так?
— Да ругаемся по всякому поводу. Обещает ефрейтором выгнать на дембель, тварь!
— Ну, ефрейтором вряд ли кто выгонит, обычно ваш начштаба Олешко добавляет лычку до младшего сержанта. И все повара, насколько я знаю, уходят старшими сержантами.
— Ага, с нашим такое не прокатит.
— А вот я поговорю с Олешко.
— Ой, да не надо, ещё из-за этого мне позориться.
Я сказал майору, что сейчас будет немного пованивать, и ему лучше уйти по своим делам и найти где-нибудь диэлектрические перчатки с рукавицами для работы с горячим клеем.
— Запросы растут, — усмехнулся майор на очередную мою просьбу.
Открыв окна настежь, я, несмотря на внешний холодок, начал соединять компоненты для базового клея. Сухой столярный клей, сахар, пушонка, первый плановый нагрев на водяной бане смеси до прозрачности, потом ещё добавка столярного клея и снова нагревание до роспуска гранул и набухания. История, в общем-то, для тех, кто пользовался таким составом, известная.
Пока гранулы пухли в горячей смеси, я проверил работу ПТУшников. Работали они быстро, посматривая в мою сторону, явно понимая, что им нужно успеть закончить до готовности клея и дальше тянуть время нет смысла.
Развернув принесённую майором красную бархатную ткань, я расстелил её на сдвинутых партах и, собрав пальцами в мелкую волнистую рябь, прикинул взглядом на фанерную стелу. Получалось, что ткани должно было хватить без остатка. И тут я вспомнил про бронзовую пудру.
— Ёканый бабай, дежурный! — закричал я.
Тот примчался с быстротой молнии.
— Срочно за майором... нет, лучше пусть найдёт бронзовую пудру, срочно!
Дежурный умчался, а ПТУшники, сообразив, что я придумал, сказали, что это интересная идея.
— Да это не моя идея, видел такое и уже делал в школе, — ответил я.
Скоро ПТУшники изготовили то, что я просил; оставалось закрепить два крюка в фанере на том месте, где должна висеть пенопластовая голова Ленина.
Майора пришлось ждать долго. Когда он пришёл, клей уже был готов к применению, оставалось только замочить в ведре бархатную ткань.
— Несите сюда тумбу, — сказал я ПТУшникам.
— Хорошая была штора, на портянки сгодилась бы, — сказал майор, рассматривая красный бархат.
Я удивился, что он пожертвовал такой шторой, и, конечно, пожелал, чтобы про его жертву никто не узнал.
— Хорошая была штора, ни разу не стиранная, — сказал майор так, словно хоронил её.
ПТУшники принесли на середину класса фанерную тумбу и уставились на меня в ожидании, что будет дальше. Я попросил их принести рулон со старыми обоями и, расстелив их, положить сверху тумбу. После чего, взяв штору, я развернул её в длину и стал опускать в ведро с горячим клеем.
— И что будет? — спросил дежурный.
— Увидишь.
Убедившись, что ткань достаточно намокла, я надел диэлектрические перчатки с рукавицами внутри и стал вытаскивать её. Клей парил со шторы, словно это была запаренная в кипятке простынь.
— Берите отрезки брусков, цепляйте ткань и растягивайте на фанеру, — приказал я ПТУшникам.
Впятером мы медленно вытащили из ведра дымящуюся штору и стали растягивать её по фанере тумбы, распределяя её как можно ровнее с обеих сторон.
— Сейчас клей остынет, и я начну собирать его в рябь, — сказал я, пробуя ткань на температуру.
Класс постепенно стал наполняться солдатами, желающими посмотреть на нечто, о чём многие говорили, но не очень понимали, о чём именно. Клей остывал, и я уже готовился собирать бархатную ткань в рябь.
— И что будет? — спросил один из солдат.
— Парилка от геморроя: садишься на ведро и греешь очко, — сказали ему.
Солдаты загоготали.
Я осмотрел остывающую ткань, стал потихоньку собирать её в неравномерную рябь и приказал ПТУшникам делать то же с боков и тут же закреплять ткань кнопками.
— Быстрее, ребята, клей остывает, — сказал я.
ПТУшники подхватили мокрую от клея ткань и стали собирать её в рябь.
— А вы чего встали? Крепите ткань кнопками, — обратился я к стоящим рядом солдатам.
Через двадцать минут всё было кончено.
Слив клей в жестяные банки из-под мясных консервов, я попросил майора поставить их куда-нибудь на сохранение.
— Пригодится когда-нибудь.
— А когда писать на планшетах? — спросил майор.
— Сначала пообедаем.
На обед давали рассольник, бигус с печенью и подливой. Компот был особо наваристым, и, похоже, завхоз не скупился на сухофрукты, как наш жмот Назаров. Как и всегда, поварёнок принёс в пакете булочки для сидельцев, на что сидящие за столиками солдаты уже перестали обращать внимание. Уже все знали, что я непростой художник. Я попросил поварёнка налить в две трёхлитровые банки компот и принести в класс. Сказал я это так, словно это было произнесено не сидельцем, а его сослуживцем. Но поварёнок был уже в курсе, что я под крышей майора, командира роты.
Обратно я уходил с полными банками.
На выходе из класса я сказал дежурному, что иду на кичу, и он дал мне сопровождающего до ворот. Меня встретил Стужук и с недобрым сопением проводил до камеры, где я вручил пакет с булочками и банки с компотом парням, вызвав у них всеобщий восторг.
Стужук стоял рядом за дверями камеры и ожесточённо курил, вдувая табачный дым в дверное окошко камеры, думая, что мы задохнёмся.
— Хоть так покурить на халяву, — сказал Васька, показывая на клубы дыма из дверного окошка.
Поев, парни отдали мне банки, и я ушёл работать.
Клей на тумбе остыл, и я попросил своих помощников перенести её под окно на просушку, где она не будет никому мешать.
Майор посмотрел на собранную тканевую рябь и спросил, что я буду делать дальше.
— Пока тряпка сохнет, займусь Лениным: надо его покрасить, чтобы, когда всё просохнет, заняться установкой вождя на место.
— Мне кажется, что золотая голова Ленина будет смотреться пошло, — сказал майор.
— Мне тоже, но я пойду другим путём. Вы мне строительный лак достаньте, граммов там триста, потом увидите, для чего.
— Сергей, ты уж мне сразу скажи, что ещё нужно, а то я уже мозоли натёр на пятках, бегая по кладовкам, — сказал майор.
И тут я, впервые забывшись, обратился к нему по имени и отчеству, на что он никак не среагировал — ни отрицательно, ни положительно, — словно ничего не заметил. Но я понял, что допустил оплошность, и больше его так не называл, а он сделал вид, что ничего не было.
— Я же, товарищ майор, весь в творческом поиске, всё делаю на коленке. Если бы всё делать по плану, то можно пропустить что-то нужное. Вы мне, пожалуйста, лак достаньте, а пока я займусь планшетами. И ещё: я слышал, завтра ваши солдаты собираются на овощную базу яблоки перебирать, может, и сидельцев возьмёте, хоть яблок поедят.
— Какой ты заботливый, а если бы не оформлял Ленинскую комнату, тогда что?
— Придумал бы что, — сказал я.
— Я подумаю, а ты пока работай.
После трёх дней работы с планшетами Ленинская комната была закончена, а последние два дня я писал планшеты в офицерской канцелярии, в бытовой комнате, в столовой. Майор торопился меня припахивать, пока я у него в подчинении, ну и я был не прочь навернуть борща в дисбатовской столовой, а не жевать холодную кирзуху на киче.
На седьмой день майор решил, что мне пора развеяться, и сидельцев повезли на другую овощную базу на работу с фруктами. Там мы полдня грузили в машины ящики с заграничными яблоками, грушами и другими вкусными фруктами. Ну и, конечно, поели всего этого до отвала. В остальное время ничего не делали и смотрели хоккей по телевизору.
На восьмой день приехал за мной Назаров. Стоявший на карауле у ворот Добробаба сказал ему, что здесь его сиделец стал важным человеком и что ему их майор даже звание старшего сержанта оставил, хотя это было не положено. Назаров, конечно, очень удивился и отправился искать командира роты — майора Казанцева.
Тот его встретил в канцелярии и попросил оставить меня ещё на один день — доделать Ленинскую комнату, а потом он меня ему отдаст без проблем.
— Да у меня там солдаты голодают целую неделю, едят тушёнку да сухари! Забираю, и не проси! — стал отказываться Назаров.
— Петя, всего одни сутки! — стал настаивать майор, а после повёл хвастаться Ленинской комнатой, где находился я.
Назаров, зайдя в класс, прошёлся и осмотрелся; его удивлению не было предела.
— Так ты чего молчал? Наша Ленинская комната вся в дерьме, а он чужие оформляет! — обратился он ко мне.
— Так сами виноваты! Я сюда не по своей воле загремел, вы меня сами подставили! Обиделись, что я не стал списывать ворованные вами продукты! — сорвался я на Назарова.
Майор округлил глаза от моих слов, глядя то на меня, то на Назарова, — он вообще очень удивился тому, как я разговаривал со своим командиром.
— Та-ак, я всё понял: дискредитируешь меня, поклёп распространяешь! — сказал Назаров, повышая голос и не обращая внимания на майора, словно его там и не было. — Как приедешь — будешь заниматься только нашей Ленинской комнатой, а здесь давай завязывай… Завтра приеду: успеешь — полетишь домой, нет — тогда здесь будешь до дембеля в сержантах ходить. А то я смотрю, у тебя тут скоро харя треснет от столовской трапезы.
Он посмотрел на мои сержантские лычки, и его всего перекосило от злости.
— Это я, Петя, ему разрешил, чтобы наши вояки не цеплялись, временно же, — сказал майор.
— А у вас погоны разве не спарывают? — спросил Назаров.
— Так у нас же кича, да и зачем? Пришли, ушли — ну, мои хохлы пару раз дадут по ушам для ума, и всё. А твой солдат — хитрец, сразу сообразил, где применить свои таланты, — самородок! Не знаю, как у вас, а у нас так талантливых ребят называют, — сказал майор.
Пришли ПТУшники и подали банку с лаком.
Я открыл банку и понюхал.
— Свежий, то, что нужно, — сказал я и стал макать в банку кисть.
Нанеся лак на собранную в рябь некогда бархатную ткань, я наконец объяснил майору, зачем мне потребовалась бронзовая пудра.
— Значит, ты здесь самородок, в старшие сержанты пробился? — насмешливо сказал Назаров, а потом принялся советовать. — А может, лучше перемешать лак с пудрой?
— Нет, будет мутно и некрасиво, так могут делать только выпускники военных училищ: пошло и безобразно... А если на лак круглой кистью натыкать бронзу, то кристаллики порошка будут сверкать так, словно рябь покрыта золотом. И ещё нужно порешать с верхней подсветкой, ну это вы и без меня можете устроить. Направить парочку средних софитов туда, куда нужно, — и tout sera ajour;!
— Так откуда же я их возьму? — сказал майор.
— Берёте пару банок из-под дрожжей, в донышках вырезаете отверстия, вставляете патроны и вкручиваете лампы накаливания на 150 или 200 ватт — вот вам и софиты. А для пущей зеркальности обклейте фольгой для выпечки.
— Ну, я же говорю — самородок! — сказал майор.
— Ну, смотри у меня: не сделаешь Ленинскую комнату — на дембель поедешь ефрейтором, — погрозил мне Назаров.
— Ну, это вы так думаете, — сказал я с усмешкой.
Закончив работу с тумбой, я попросил ПТУшников поставить её на попа и надеть на крюки голову вождя.
Назаров с майором отошли к противоположной стене и стали рассматривать золочёную тумбу с Лениным.
— Только пусть ваши ребята не лапают бронзу, а то всё завалят, — сказал я.
— А если всё же завалят? — спросил Назаров.
— Товарищ майор уже в курсе, как всё исправить: лак и бронза. Назаров уехал, оставив меня закругляться с моей работой. По чесноку, от такой привольной жизни мне и самому уже не хотелось ехать обратно в Нельму. Кормят как на убой; правда, сплю не на коечке, но это дело временное, можно что-нибудь другое придумать. Помечтал я немного, а потом подумал: нахер оно мне тут всё сдалось? Коечка у меня и в Нельме имеется, своя личная, и одеяло с начёсом. Прошёлся я по дисбатовской казарме, подмазал все остатки и отправился к майору с новой, последней просьбой. Надо, мол, в Ленинской комнате пол покрасить, а то весь зашаркали; пока не наступила зима, можно окна открыть для просушки.
— Я уже распорядился: твои ПТУшники покрасят, но уже без тебя. Молодец, Сергей. Ты почаще к нам залетай, мы тебе персональную койку поставим с привилегиями.
— Ага, и генеральское звание на погоны, — пошутил я.
Проведя последнюю ночь на киче, я попрощался с сидельцами и попросил Стужука сопроводить меня в сортир, где, улучив момент, когда он занимался своим «малышом», врезал ему под глаз и оставил лежать на полу. После сел с Назаровым в «газик» и поехал в полк.
По пути Назаров, заметив, что я, сидя на заднем сиденье, что-то пишу в тетради, сказал мне, чтобы я прекратил заниматься тем, что мне не положено, а то я действительно снова полечу на кичу.
— Можно и на кичу, мне уже посулили там присвоить звание старшины и обхождение с привилегиями, — сказал я Назарову.
— Хрен тебе, а не кича, а на дембель — только ефрейтором. Я в твой военный билет так и запишу.
— Не запишите, иначе вам ещё одну звезду придётся снимать, майор Олешко постарается, — сказал я и продолжил писать, не обращая на него никакого внимания.
Назаров от такой наглости с моей стороны сказал, что я очень осмелел после кичи.
— Так и вы оборзели, воруя солдатское, — в тон ответил я ему.
И тут мы снова стали лаять друг на друга, как дворовые собаки, отчего у водителя уши завернулись.
В вертолёте каждый из нас сидел отдельно и смотрел в окно.
Назаров иногда улыбался и цедил, какую ему подложили свинью, прислав на точку такого наглеца, как я. А я помалкивал: я вообще был отходчив. Поорали — и хватит.
Встретили меня в Нельме с удивлением, особенно завёлся Юрка Дьяченко.
— Вы смотрите, какую он ряшку отъел, — крутился вокруг меня Юрка. — Нам, значит, по мордам, а этот хрущ косолапый там пузо набивал!
— Успокойся, рассказы будут вечером за бражкой, а сейчас мне надо чурки поколоть; говорят, вы тут совсем без меня околели, — сказал я, направляясь во двор кухни, где на трубе родника заскучавший по мне уже вовсю свистел бурундук Васька.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 12.10.2026 г.