Муттер 1941 год

Рассказ

О невероятной встрече родственников во время Великой Отечественной войны

     Более двух часов тетя Лена лежала с открытыми глазами на кровати у окна, распахнутого в яблоневый сад. Не спалось, хотя уже далеко за полночь и темнота отступала перед утренними сумерками, заполняющими пробуждающийся июньский день.  В окне явственно проступила ветка антоновки, растущей вплотную к дому и наполнявшей комнату своим тонким ароматом. По спальне загулял свежий теплый ветерок, а из близкого леса донеслась разноголосица просыпающихся птиц.
     Вдруг и Беляк, ее хулиганистый петух, захлопал крыльями, но пока промолчал.
     – Четвертый час, наверное, скоро совсем рассветет, летнее солнышко – раннее, – подумалось ей,
     – Как же хорошо, спокойно после встречи с племянницей Иришкой, дочерью старшей сестры Надежды, тягостные воспоминания переносятся легче. Пять лет назад Надежды не стало. Последние годы, более десяти лет, она проживала с семьей Ирины. Скрадывая тяжесть потери, Ирина, ее муж Ваня и дочь Оля тянулись к тете Лене, удивительно похожей на свою сестру.
      Чтобы поддержать ее, Ирина с семьей старались быть к ней ближе и несколько раз в год навещали тетю Лену в деревне Некрасино, пригороде Высоковска, в доме, где вот уже почти сто лет проживала семья Захаровых. Приезжали в выходной день всегда внезапно, до десяти часов утра, превращая день в праздник с обильным застольем и обязательными подарками.
     Прошедшее воскресенье и было наполнено их неожиданным приездом. Пока Ирина готовила обед и накрывала на веранде красивый стол, Ваня наполнил водой для полива две бочки в огороде, а Оля собрала в баночки начавших появляться в это время года колорадских жуков с цветущих кустов растущей картошки.  Она настолько прониклась значимостью борьбы с вредителями, что каждый год настаивала на приезде к бабушке Лене именно в период, когда грядки с картошкой подвергались атаке пришельцев из-за океана.
     За чаем Ирина попросила тетю Лену принести альбом со старыми семейными фотографиями,
     — Расскажи про ту удивительную встречу на войне. Мы ведь из-за нее и узнали, что стало с твоей сестрой Екатериной, которая оказалась за границей. Ты же сама всё видела, была участницей событий, что помнится? Известные мне воспоминания родных отрывочны, многие факты недоговорены. Почему – то считалось, что не время знать все подробности. Но может сейчас расскажешь, ведь в прошлом году отмечали шестидесятилетие Победы?
     Тетя Лена достала из большого старинного альбома слегка пожелтевшую, но отлично сохранившуюся фотографию с двумя молодыми женщинами, справа внизу четко просматривалось – 1915 год,
     – Смотрите ребята, вот две родные сестры: слева, моя мама Лиза и твоя, Ира, бабушка, а справа, Екатерина. Именно эта фотография основная причина случившегося. Снимали сестер на Пасху, поэтому они такие нарядные – маме 20, а Кате 25 лет.
     Все с интересом смотрели на двух удивительно красивых, высоких, стройных русских женщин с длинными косами, причем, у Лизы – лежащими на плечах, а у Екатерины – закрученными вокруг головы,
     – Катя уже была замужем за Августом, австрийцем, техническим управляющим Высоковской прядильно-ткацкой фабрики, и у них было двое детей: пятилетний Лукьян и трехлетняя Фаина. Август – сын крупных промышленников из Зальцбурга, чья семья владела фабриками по производству прядильного оборудования
     С первого взгляда он влюбился в нашу Катю и, не задумываясь, женился. Весной 1917 года Катя с мужем впервые уехала в Австрию, временно оставив Лукьяна и Фаину своим родителям. Наша семья еще успела получить письмо, где Катя сообщала, что снова беременна, как грянула революция, отрезавшая их от родины. В Россию она не вернулась и вплоть до 1941 года о ней ничего не было известно.
     – А дальше, тетя Лена, что же случилось?
     – Дальше?- помолчав, та продолжила, держа в руках фотографию двух сестер,     – Именно эта фотография висела в рамке на стене нашей залы, вот здесь, – она показала на одну из стен в комнате, – Кто мог предположить?…   

     – Вассер, вассер, шнель!, – тщедушный, закутанный в ее пуховый платок немецкий солдат взглядом показывал Елизавете на два пустых ведра, стоящих у входной двери.
     – Вот, гад, опять гонит за водой к колодцу, – в отчаянии подумала она, – Будь ты проклят!
     Лиза тяжело вздохнула: на дворе лютовал сорокаградусный мороз. Долгое пребывание еще и на сильном ветру ранним утром пятого декабря было смертельно опасным. Прошла неделя, как им на постой определили четверых немецких солдат из роты связи, расквартированной по домам местных жителей в деревне Некрасино. Тяжелейшие бои и связанные с ними бомбежки затихли, советские войска отошли за Клин в сторону Дмитрова, но орудийная канонада не стихала.
     От прежней живописной деревни не осталось и следа. Вокруг чернели остовы десяти сгоревших домов, деревенскую дорогу разворотило гусеницами. Везде разбросана разбитая военная техника. Ужасную картину дополняли пятеро повешенных на столбе и деревьях у колхозной конюшни: вошедшие в деревню в конце ноября каратели обнаружили прятавшихся раненых красноармейцев и тут же их повесили вместе с  престарелым конюхом.
     Укутавшись во что только можно, Лиза вышла на улицу с двумя ведрами и коромыслом. Помимо немцев, к слову не пакостивших в комнатах, в доме остался простуженный муж Зиновий с двумя дочками: десятилетней Леной и восьмилетней Валей. Начальник сортировочного цеха Зиновий Захаров вплоть до прихода немцев занимался эвакуацией оборудования, но уехать с семьей не успел, как и многие другие работники Высоковской фабрики.
     Колодец находился метрах в пятидесяти от дома. Возвращаться нужно было вверх по склону холма, и Лиза выбилась из сил, замерзла. К удивлению, вплотную к ее воротам стояла большая крытая грузовая машина с работающим двигателем. Увидев Лизу, из кабины вылез молодой офицер в зимней шинели с большим меховым воротником,
     – Гутэн таг, здравствуйте, это дом пятнадцать? – на русском языке, но с сильным акцентом, обратился он.
     Увидев, что Лиза кивнула, он что-то скомандовал подбежавшему водителю и тот, подхватив ведра с водой из обессиленных рук женщины, пошел в дом. Офицер и испуганная Елизавета за ним.
     Завидев начальство, сидевшие и лежавшие у жарко натопленной печи в большой комнате солдаты, вскочили,
     – Гер гауптман…, – затараторил один из них, но тот коротко ответил и махнул рукой. Солдаты сразу же перешли в другую комнату.
     – Хозяйка, с кем живете, есть ли семья? – спросил немец,  доброжелательно глядя Елизавете прямо в глаза, – Не бойтесь меня, попробую все объяснить.
     Внезапно его глаза остановились на стене с множеством развешанных семейных фотографий. Мгновение и, указав пальцем на одну из них, заметно волнуясь, громко воскликнул,
     - Муттер, Катерина, моя мама, – он снял со стены рамку с совместной фотографией сестер Лизы и Кати на Пасху и, ошеломленный, продолжил, – Нашел, муттер, нашел твою сестру, ведь вы Лизавета?
     Офицер подошел, как бы желая обнять сестру своей матери или пожать ей руку, но не решился. Ничего еще не понимающая, Лиза, в сильном смятении, попятилась и прижалась к стене. Неожиданно в комнату вошли солдат и перепуганный Зиновий с плачущими дочками. Офицер раздраженно указал солдату на дверь, а сам, взволнованный, обратился к Лизе,
     – Я, Генрих, родной сын Катерины, вашей сестры. Вы должны знать, мой отец Август работал в России, они с мамой приехали в Австрию в 1917 году и не смогли вернуться. Лизавета, у меня есть письмо к вам от муттер. Расскажите, где брат и сестра?
     У Лизы подкосились ноги, и она не присела, а упала на случайно стоявший рядом табурет: тревога и растерянность читались на ее лице. Идет страшная война, кругом кровь и смерть, невосполнимые потери, полная неизвестность, чем все закончится и невероятное известие от сестры, которую все считали исчезнувшей навсегда. Однако ей не привиделось – вот рядом стоит высокий молодой красивый и холеный парень, в ненавистной вражеской форме, утверждающий, что он ее племянник, сын родной сестры.
     Елизавета горько заплакала. Лена и Валя бросились к матери, обняли её и тоже зарыдали. Стоявший рядом Зиновий беспокойно и непонимающе смотрел на незваного гостя.
     — Не бойтесь, Лизавета. Повторяю: я здесь по просьбе вашей сестры, — Генрих снял шинель и фуражку, присел к столу и жестом пригласил Зиновия садиться. — Невероятно, что я вас отыскал... Давайте поговорим. Пожалуйста, успокойтесь.
Он перевел дух и продолжил:
     — Я служу переводчиком при штабе Третьей танковой армии. Когда началась война с Россией, муттер много плакала. Она постоянно рассказывала о своих родных, о вас, Лизавета. Описала мне этот дом, где мы сейчас сидим, и дала адрес: деревня Некрасино, дом пятнадцать. Когда я узнал, что наша часть стоит неподалеку от Высоковска, то выпросил краткосрочный отпуск и добирался сюда из-под Калинина. Разумеется, никто не гарантировал, что я найду вас живыми в этом хаосе. Но муттер твердила: «Возможно только чудо. Я верю в Бога и очень надеюсь». Она написала вам письмо и передала снимок нашей семьи. Вот — мы с муттер и фатер у нашего дома в Зальцбурге. Прочитайте, оно короткое.
     Лиза взглянула на глянцевую карточку, сразу узнав в улыбающейся, изящно одетой даме свою сестру Катю. Дрожащими пальцами она вскрыла маленький конверт с двумя тиснеными голубками:
     «Лизонька, любимая, здравствуй! Мечтаю, чтобы эти строки дошли до тебя. Не передать моей тревоги и паники из-за проклятой войны. Не выразить, как разрывается сердце от разлуки с моими бесценными Лукьяном и Фаиной... Как они там? Лизонька, дорогая моя сестренка, верю и не сомневаюсь, что ты не оставила их, вырастила как родных. Я обязана тебе их жизнями. Расскажи Генриху всё-всё. Может быть, по божественному провидению случится чудо, и вы встретитесь? Прости, что по многим причинам я так и не смогла вернуться на родину. Прости... Да защитит Бог тебя и твою семью от всех бед, что приносит война. Твоя Екатерина».
     Лиза опустила руку с письмом. Без шинели и фуражки Генрих казался совсем юным. И теперь, в утреннем полумраке комнаты, проступило главное: он был пугающе, до оцепенения похож на оставленных в России детей Екатерины. Вылитый Лукьян, а с Фаиной они и вовсе выглядели как близнецы.
     — Вы одно лицо с Лукьяном и Фаиной, тут и без писем всё понятно, — тихо произнесла Лиза. — Последнюю весточку от них мы получили в октябре. Оба сейчас на фронте. Лукьян — морской офицер, где-то на Севере. А Фаина работает хирургом в военном госпитале в Химках.
     — Как они жили? Помнят ли свою муттер Катерину? — Генрих слушал с жадным интересом и не выдержал: — Знали они хоть что-то обо мне?
     — Дети были совсем крохами, когда родители уехали. Первое время плакали, звали маму... Но от Кати не было вестей. Только то единственное письмо в семнадцатом году, где она писала, что ждет ребенка. Больше ничего. Мы догадывались, что в Австрии у неё кто-то родился, но не знали — мальчик или девочка. Наши родители умерли в середине двадцатых. К тому времени мне удалось выправить документы, будто Лукьян и Фаина — наши с Зиновием родные дети. О настоящих родителях они забыли, а мы не напоминали. Сами понимаете, время у нас было непростое, опасное.
     — Я всё понимаю. Мне многое известно о том, что происходило в России... Но сейчас не об этом. Это они? — Генрих стремительно поднялся, подошел к стене и безошибочно указал на снимок, сделанный прошлым летом. На нем были запечатлены брат и сестра: Лукьян в форме капитан-лейтенанта и улыбающаяся Фаина.
     — Можно мне взять её? Я отвезу муттер, — он с надеждой посмотрел на Лизу и Зиновия. — Она так ждет... Она верит, что я привезу карточку её детей.
     Лиза испуганно переглянулась с мужем. Внутри у неё всё сжалось от ясного, леденящего понимания: советский морской офицер на фотографии в руках немецкого — это смертный приговор. Если снимок найдут у Генриха, Лукьяна расстреляют свои же, а всю семью в отправят в лагеря.
     — Вы знаете, у нас много старых семейных карточек на чердаке припрятано, — поспешно, стараясь скрыть дрожь в голосе, обманула Лиза. — Мы туда всё перенесли, когда солдат расселяли. Давайте мы поищем и выберете несколько, даже ту, где они ещё маленькие?
     — Очень хорошо, правильно, — Генрих взглянул на часы. — Хотелось бы взглянуть. Но давайте не сегодня. Время пролетело незаметно, а в полдень должен быть в Клину - в комендатуре. Вернусь, скорее всего, послезавтра. Вот тогда и фотографии переберем, и чаю попьем.
     Генрих накинул шинель, поправил фуражку и вызвал водителя, отдав короткий приказ. Через минуту тот занес в дом тяжелый деревянный ящик. 
     — Здесь продукты для вас, на первое время. Вернусь — привезу еще. А вы, Лизавета, до моего возвращения напишите подробное письмо моей муттер. Она очень ждет новостей.  Коробку спрячьте в свою комнату. До скорой встречи! А мне нужно еще поговорить со связистами, - Генрих устало улыбнулся.
     Минут через десять послышался шум мотора отъезжающей машины. В доме повисла тяжелая, звенящая тишина. Страх и отчаяние сковали Елизавету и Зиновия. Обнявшись и крепко прижав к себе притихших дочек, они пытались осознать все последствия встречи с незваным родственником.
     — Лиза, наши вернутся, я не сомневаюсь. Слышишь, как гремят орудия? Немцы не могут отодвинуть фронт, — едва слышно прошептал жене на ухо Зиновий. — Нам не простят такого родства. Помнишь особиста с фабрики, Хвичу Нинидзе? Ты же понимаешь, что он сделает с нами и детьми, если узнает? Пока всё тихо, никто ничего не видел. Меня пугает, если этот Генрих вернется. Из соседей рядом только Малаховы через дом, они могли заметить машину, но им сейчас не до нас. После того как Наташу изнасиловали, а Володю зверски избили, они уже неделю на улицу не показываются. Вчера носил им картошку и чистую простыню на перевязку. Володя совсем плох, вряд ли выкарабкается. Семья раздавлена.
     Они шептались до самой темноты, пока девчонки не уснули. Постояльцы-связисты, к их удивлению, в большую комнату не совались и хозяев не тревожили. Ночью, таясь, Зиновий с Лизой перенесли тяжелый немецкий ящик с продуктами в уличный погреб и завалили его старым хламом от греха подальше.
     В мучительной тревоге прошли три дня. Генрих не возвращался. Измученная неизвестностью Лиза даже раскинула карты — Генриху выпала девятка пик, предвестница скорой смерти. Писать письмо сестре в Австрию она так и не решились. И фотографии не искали — слишком боялись.
     По всему было видно, что фронт стремительно приближается. Артиллерийская канонада грохотала уже совсем рядом. Начались и с каждым днем становились всё яростнее советские бомбардировки немецких узлов обороны в Высоковске и Клину. Солдаты-постояльцы теперь приходили в дом только ночевать, да и то не все.
     А спустя пару дней они и вовсе спешно покинули деревню. За день до этого Зиновий, возвращаясь от колодца с полными ведрами, столкнулся у ворот с двумя немцами на запряженных в колхозные сани розвальнях. Это были те самые каратели, что повесили раненых красноармейцев и старого конюха. Один из душегубов без лишних слов наотмашь ударил Зиновия прикладом карабина прямо в лицо, и он упал, заливая снег кровью.  Оба заорали, требуя снять валенки. На крики из-за забора выскочил немец-связист, коловший дрова. Он  выкрикнул короткую, яростную фразу и каратели моментально урезонились, бросили снятый валенок, прыгнули в сани и укатили прочь.
     Зиновий пострадал сильно: удар прикладом карабина выбил два верхних зуба, разбил нос и губы. Вся правая сторона лица превратилась в сплошной багрово-черный синяк. Но Лиза с мужем поняли: уезжая в Клин, Генрих приказал постояльцам охранять семью. Это заступничество спасло Зиновию жизнь.
      Прошло еще несколько дней. Ночные бомбардировки резко активизировались, и практически все ночи Лиза с мужем и детьми проводила в холодном сыром погребе. Опасное письмо сестры - конверт с голубками и австрийскую фотографию, сожгли в печке. Лиза со слезами на глазах глядела, как огонь пожирает единственную весточку от Кати.
     В одну из более-менее тихих ночей, пока дочки спали, Лиза с Зиновием вытащили из тайника немецкие продукты: тяжелые жестяные банки с мясными и рыбными консервами, диковинное печенье, консервированные фрукты, шоколад. Они никогда не пробовали такой заграничной роскоши. Но, ни секунды не сомневаясь и без малейшего сожаления, вынесли ящик и утопили его в выгребной яме. Случись обыск или проверка — как бы они объяснили, откуда у простых деревенских жителей немецкий паек, да еще в таком количестве?   
     Утром 16 декабря, около девяти часов, когда в Некрасино еще никто не отваживался выходить на улицу, донесся тяжелый, похожий на тракторный гул. Земля задрожала под гусеницами танков, а прямо у ворот раздались громкие, веселые молодые голоса. На русском языке!
     Все кинулись к окну. По деревенской колее, взрывая снег, шли наши танки, а к крыльцу направлялись трое рослых бойцов в овчинных полушубках. Лиза не помнила, как выскочила на крыльцо. Она буквально повисла на шее первого же красноармейца, обнимая и целуя его шершавое от мороза лицо:
     — Родные мои! Наконец-то! Как же мы вас ждали... Заходите в дом, согрейтесь, я накормлю! — она бросалась от одного солдата к другому, рядом, утирая слезы, обнимал бойцов Зиновий, а сзади радостно ревели девчонки.
     — Не беспокойтесь, мамаша, мы не голодные, — с явным вологодским оканьем улыбнулся один из них. — Вот если бы кипяточку попить — было бы хорошо. Нам задерживаться нельзя, надо гнать их дальше, на Крутцы.
     Так закончилась двадцатитрехдневная оккупация Некрасино и Высоковска. Генрих исчез, словно и не бывало этого странного, пугающего визита новоявленного племянника. Лиза больше не сомневалась: судьба его сложилась трагически. Не вовремя он выпросил отпуск и попал в самую гущу встречных наступательных боев.
     Ни одна живая душа в деревне так и не узнала, что кто-то из немцев по родственному навещал семью Захаровых.
     Особист с фабрики, Хвича Нинидзе, детально допрашивавший Зиновия об обстоятельствах жизни семьи в период оккупации, лишь сочувственно качал головой, глядя на его изуродованное лицо:
     — Нычэго, Зэновый, дарагой... Отомстым ым, унычтожим гадов!

     Тетя Лена тихо вздохнула. Тогда, будучи десятилетней девчонкой, она мало что понимала, но хорошо запомнила молодого немца — своего неожиданно обретенного двоюродного брата Генриха. Всю скрытую от чужих ушей правду о той встрече много лет спустя поведала ей мама.
     — Пора вставать, уже начало шестого, — спохватилась она, глядя на яркие лучи солнца, которые вовсю заливали комнату, обещая жаркий и ясный день. — Да и Беляк мой что-то распелся во всю глотку, вернее — обкукарекался, вовсю соревнуясь с соседским Басмачем, молодым петухом, разноцветным и щеголеватым, точно узбекский халат. Помимо Беляка со всем его суетливым курятником, во дворе уже нетерпеливо позванивал цепью пес Марс, да и кот крутился у дверей — все ждали кормежки. А сколько еще дел в огороде? Ничего, в обед посплю пару часиков, жару пережду — подумала тетя Лена и, накинув легкий халатик, вышла на веранду навстречу новому июньскому дню.