Никрофелия рассказ из цикла моё авторское кино

                НИКРОФЕЛИЯ - рассказ из цикла «моё авторское кино»
      У неё был сильный красивый голос. Абсолютный слух и вполне подходящее для певицы имя – Кристина. Не давно Костя привёл её в студию заменить заболевшую вокалистку. Она сразу всем понравилась. Её стали звать. У неё появились свои не мамины деньги. Косте тоже было 16 лет. Высокий, худой, с длинными до плеч волосами, молчаливый чумовой гитарист. Кроме того, он делал вызывавшие горячие споры аранжировки. Но даже те, кому его неожиданные сочетания звуков очень нравились все говорили, что у нас так не прокатит. Это же говорил и Тома. Полный, среднего роста, коротко стриженный первокурсник консерватории, где он много занимался «общественной работой». Ну если на чистоту, стучал ректору и на студентов, и на преподавателей. Вообще-то он Игорь Томашевский, но все звали его Тома и ему это нравилось. Он был крепкий пианист, хотя по большому счёту скучный середнячок. Также дотошно сдирал аранжировки с раскрученных песен, но, если кому-нибудь требовалось что-то эдакое это конечно делал Костя. И аранжировки, и игра Кости Тому от зависти бесили. Он бил Костю, говорил: «Это каким надо быть дураком, чтобы плевать против ветра. Америку открывать не надо она давно открыта. Твоя сельская самодеятельность никому не нужна. Враги всё уже давно сделали. Бери и пользуйся. Если попадёшь туда и там раскрутишься, тогда весь мир будет сдирать у тебя, а пока ты здесь ты должен знать своё место и быть как все.» Всё это «воспитание» Кости Тома продемонстрировал при Кристине специально, чтобы сразу при знакомстве поставить все точки над и. Когда он бил Костю она слегка вздрагивала, но очень не заморачивалась на их взаимоотношения. Она понимала, что просто они голубые и поэтому у них просто вот так. Отработав Костю, Тома сказал ей, что возникшими у неё заработками она обязана не Косте, а ему потому, что всё, что есть у Кости организовал и поддерживает он. И поэтому кто бы куда бы её не позвал она, как и Костя обязана отстёгивать ему 10%. Если будет прятать, он ей всё перекроет. Посмотрев на ничего не выражавшее грустное лицо Кости, Кристина согласительно кивнула головой. Тома торжественно заявил, что делает это всё ради их пользы потому, что без него их все зачухают. Потому, что все хитрожопые и, если бы сейчас был Сталин такого бардака не было бы. Сказав это, прищурившись он спросил её: «Ты лесби?» Она растеряно пожала плечами. Почти с детства они с Дианой целовались, но два года назад, когда дошло до этого как-то было не так как на видео. Или они все на видео претворяются, что кайфуют, но как-то не так. В конце концов она решила, что мастурбировать лучше в одиночку. А три года назад она была влюблена в одноклассника. Он тогда начал заниматься бодибилдингом. Но уже бросил. Все мышцы обвисли и вообще стал какой-то не приятный. А недавно парень из соседнего подъезда стал на неё заглядываться, но ушел в армию. В песнях про любовь ей всё понятно, а в жизни пока как-то не складывается. А вообще она стала замечать, что чаще смотрит видео, где много мужиков трахают одну бабу и всё чаще ей кажется, что это она. Не дождавшись ответа про лесби Тома очень серьёзно сказал: «Ты там про какую-то политику сочиняешь?» Ни на какую политику она никогда не заморачивалась. Просто ей надо развиваться. Песен про любовь она сочинила много, а песни протеста у неё ни одной. Вот и стала пробовать рифмовать про бардак на улицах, в магазинах, и конечно же в школе, где всё враньё, а по директору давно тюрьма плачет. Но, как и в песнях про любовь всё в итоге было похоже на переводы известных мировых хитов. Не дождавшись ответа, Тома с наигранной строгостью погрозив ей пальцем, сказал: «Смотри. За нами надзирает патологоанатом!» Она, потупив взор пыталась понять впервые услышанные слова. Тома продолжал: «За нами надзирает Роскомнадзор. Главный надзиратель - патологоанатом. Патологоанатом в морге потрошит покойников, чтобы узнать от чего они умерли. Если мы будем плохо себя вести мы умрём. Он распотрошит и расскажет всем от чего мы умерли». Продолжительно похохотав, Тома всерьёз заявил, что Сталина сейчас очень не хватает. Что каждый должен знать своё место. Слушая не очень понятную лекцию Кристина после слов Томы: «Как начнут все стучать…» по-детски беззлобно улыбнувшись сказала: «Ты уже начал?» Взбешенный Тома привычно размашисто, так же как он бил Костю, дал ей пощёчину. Но она неожиданно для себя самой, а такого с ней ни разу не было, врезала ему ногой по яйцам. Он, схватившись за них, скрючившись, вопреки своему басовитому баритону пискляво завизжал и разогнувшись, выхватив из кармана газовый пистолет, так же пискляво завопил: «Убью сука!». Она, тоже взвизгнув выскочила из комнаты и что было сил, не оглядываясь долго бежала по улицам. Отъезжавший от остановки автобус остановился. Двери открылись. Она впрыгнула в полупустой салон. Сердце сильно билось и как-то в такт ему повторялось одно и то же: «Мой надзиратель патологоанатом». Как только напечатала это в мобильнике, в голове путаясь налезая друг на друга повалили множество в том числе и не понятных ей слов. Водитель с кавказским акцентом ещё раз повторил в микрофон: «Девушка конечная остановка. Вам куда надо?» Увидев незнакомую станцию метро, преодолевая волнение, озираясь всё-таки вошла. Присев в пустом вагоне продолжила печатать. Услыхав «Конечная поезд дальше не пойдёт просьба выйти из вагона» - поняла, что пересадочную станцию опять проехала.               
      Наконец добравшись до дома, сразу набросилась на клавиши. Озабоченная мама заворчала: «Ты где так долго? Уроки?» Не отрываясь от клавиш, дочь счастливо воскликнула: «Пошли они на ***! Я песню нашла!» - «У кого?» - устало поинтересовалась мать. «У себя!» - радостно засмеялась Кристина, но тут же перейдя на какую-то загадочную интонацию заговорила под музыку: «Мой президент из каменного века. Пришедший в мой такой тревожный век. Что мне сказать Вам президент как человеку. Мой президент, но Вы не человек». Это было начало песни. Дальше были куплеты с пропущенными словами и каждый куплет заканчивался одной и той же фразой: «Но мой надзиратель патологоанатом». Мать, зная, что в такие моменты, говорить что-либо дочери бесполезно грустно спросила: «Ты ела?» Тут Кристина поняв, что ей уже давно пора в туалет засмеялась: «Я ещё не срала» и сев на унитаз продолжала какие-то без связанные бормотания. Бормотала, одновременно печатая и за едой. «Давай уроки» - строго заявила мать. «Пошли они на ***! Я певица!» - «Певица – это, не профессия» скептически, сухо, заметила мать. «Кэри – это, не профессия? Хьюстон – это, не профессия? – вспыльчиво возразила дочь. «Дают всем подряд, вот и звёзды» - укоризненно парировала мать. «Только певицы дают всем подряд. Другие всем подряд не дают» - смеялась, продолжая печатать дочь. Приняв это на свой счёт, готовая вспылить мать подавила в себе эмоции. Вот уже больше года их неожиданно возникающие доходящие до взаимной истерики стычки напоминали ей её прошлые проблемы с родителями. Она понимала, что с возрастом это пройдёт. Надо аккуратно всё пережить потом всё должно устаканиться. Так и не притронувшись к учебникам, надев наушники Кристина до глубокой ночи подбирала на клавишах, печатала текст.  Ложилась спать, опять садилась к клавишам, печатала… Наконец заснув продолжала что-то бормотать во сне. «И от куда у неё всё это?» – раздумывала мать – «У них с отцом никакой музыкальности в помине нет, а она вон как шпарит. И в музыкалке все учителя сразу сказали, что очень талантливая. Только чем всё это кончится? Как бы не зарулила она в какие-нибудь не те дела». Но вот уже и утро. Дочь спала, отвернувшись к стене.  Мать склонясь не громко сказала: «Вставай. В школу опоздаешь». Кристина не реагировала.  Дотронувшись до холодного плеча, бледного лица и не бьющегося сердца перепугано позвонила в скорую. Длинные гудки прерывались женским голосом: «Все операторы заняты. Ждите ответа». Наконец сквозь неразборчивую речь сумбурно затараторила, что дочка никогда ничем не болела легла спать, а сейчас вся холодная не реагирует… Голос в трубке прервал: «Пульс есть?» «Я Сердце трогала. Сердца нет» - «Как нет?» - переспросил скучный голос. «Ну молчит, ну не бьётся. Ну я не знаю. Приезжайте скорей. Ну что вы тянете!» - еле сдерживаясь, чтобы не зарыдать, при расспросах про возраст всё-таки не выдержав закричала: «Ну что вы тянете? Спасайте!»
     Не молодая врач дотронулась до пульса. Приоткрыв пальцами веки Кристины, как показалось матери, немного вздрогнула. Посмотрев на ноги, спросила: «А что раньше, то не позвонили?» Сказала кому-то в мобильник: «Ты где? Сейчас сможешь?» назвала адрес. Стала расспрашивать про дочь. Врач знала, что эта смерть наступила несколько часов назад во сне. Что тут уже ничего не поможет. Но видевшая много всяких трагедий, знающая, что в таких случаях бывает намного сложней с матерью, чем с покойницей, позвонила на всякий случай реаниматологу. Чтобы и как можно мягче перевести мать от неожиданного удара к несбыточной надежде на чудо. И, если вдруг самой матери потребуется срочная реанимация. «Сейчас подъедет реаниматолог. Будем надеяться на чудо …» Продолжая расспрашивать про болезни, жалобы дочери попутно как бы невзначай сказала, что времена такие. Много молодых гибнет в авариях, и она уж и не знает, что хуже сразу смерть без мучений или когда молодые выжив мучаются всю оставшуюся жизнь прикованными к постели. Вошел реаниматолог. Одним взглядом оценив среднестатистическую однокомнатную нищету и труп сразу понял свою здесь ненужность. Если бы было очень богато, можно было бы поиграть в «надежду». Типа, что хоть надежды никакой, но, если хотите хоть и бесполезно можно попробовать подключить к искусственному. Но результата, конечно, не будет, а стоит это не мало…  Если будут уговаривать, предлагая много денег, деньги взять с уговором, что только без претензий. Дескать мы Вам ничего не обещали. Спросил: «А, что раньше не вызвали?» Врач ответила: «Во сне».
      Дальше всё обычно, буднично. Реаниматолог забирает мать, для этого его заранее и вызвали. Что будет с матерью неизвестно. От чего умерла девушка тоже неизвестно. Значит вызов полиции, дать показания для протокола. Следователь, закончив свои действия отправит труп в морг. Опечатает квартиру. Ну а врач поедет дальше по следующим вызовам.
      Мимо вышедшего из туалета патологоанатома Григория Александровича Жаровского санитары катили по коридору в морозилку труп. Он, сморщившись брезгливо хмыкнул: «Опять эту бурду пили» - «На шампанское не хватает» - с ухмылкой огрызнулся один санитар. Нет ни ненавистная вонь от смеси таблеток с настойкой боярышника вызвали настороженность патологоанатома, на этот раз его напрягло нечто другое. Он резко скомандовал: «Ко мне». Санитары поменяли маршрут.
      Приподняв простынь, Григорий Александрович замер в изумлении. Конечно, его изумил не вид голой в тонких трусиках девушки он повидал всякое. Обнюхивая её, положил ладонь на левую грудь, потом на правую, опять обнюхивал, повторяя шепотом: «Этого не может быть». Полизал соски. Опять прошептал: «Этого не может быть». Оттопырив её трусы, полизал между ног. В сильном волнении с восторгом и страхом ещё раз повторил: «Этого не может быть!» Такое состояние учёного предчувствующего, что он на пороге грандиозного открытия обычным людям не понять. От трупа, не подающего никакие признаки жизни, исходит запах живого человека. Нет ни недавно умершего, а продолжающего жить.
      С самого рождения запахи были для Гриши главным ориентиром. Заходя в подъезд, тем более в лифт, он сразу знал кто здесь был до него, и только что, и недавно. Входя в квартиру, иногда он чуял какой-то чужой запах, и больше всего в кровати. А по прошествии года, когда на улице мама поздоровалась с каким-то проходившим мимо дядей, он понял кто это был. Чужой запах был и на папиной одежде почти всегда, когда тот поздно приходил, задержавшись на работе. Но запах какой-то странный в своей неопределённости. Больше похожий на мужской, но всё-таки и на женский. И сколько Гриша не принюхивался, разгадать эту загадку так и не смог. И вот только теперь поработав здесь в морге он мог бы уже составить полный классификатор запахов. Но как создать консерванты - эталоны? Может где-нибудь это уже могут? Так, или иначе его труды, его словесные описания вольются в мировую науку. Только бы не исчезли бесследно. Да то были запахи гомосексуала. Но теперь это породило другую загадку. Все запахи отца были определённые. И все мужские. Версий разных может быть сколько угодно, но ему учёному необходимо исследовать факты. А их теперь нет.  Когда ему было 10 лет гуляя во дворе он увидел дохлую кошку. К ней подошла другая стала с разных сторон обнюхивать и как будто о чём-то размышлять. Но вот ещё раз понюхав, ужаснулась, отскочила в сторону и резко куда-то умчалась. Гриша пребывал в недоумении. Неужели ей и так сразу не ясно, что дохлая? Зачем так долго нюхала, а ещё говорят, что кошки умные. Ему не терпелось самому понюхать, но сдерживал страх.  Потыкав палкой в разных местах, присел на корточки. Наклонившись понюхав в разных местах и убедившись, что запах немножко разный, встал. Ещё потыкал палкой. Произошедшее событие ему очень понравилось. Но все, кому бы он ни рассказывал смотрели на него как-то вопросительно и говорили, что так делать нельзя. А побледневшая мама сдавленным голосом прошептала: «Никогда не смей этого больше делать. Ты заразишься и умрёшь». Обняла его, крепко прижала к себе и заплакала.
     На первом курсе медицинского на экскурсии в морг некоторые студенты, храбрясь, изображая спокойствие подходили поближе к трупам. Другие, стараясь не глядеть, бледнея опускали головы. Он просто неожиданно для себя сразу почуял какую-то комфортную снимающую все напряги суетной жизни атмосферу. Прислушиваясь к тихому голосу директора сказавшего, что платят здесь мало поэтому дефицит персонала и, если кто-то захочет подработку к стипендии милости просим, испытал какое-то предвкушение долгожданного наслаждения. Сначала такой расторопный во всё с интересом вникающий помощник директору понравился. Но, замечая, что студент вникает буквально во всё в том числе и то, что ему по крайней мере пока знать не надо, а именно в «деловые подробности» оформления разных документов их финансовую нередко криминальную подоплёку, стал подозревать в нём «засланного казачка». Решил, что спокойней будет без него. Конечно, расторопный студент легко устроился в другой морг.               
    Григорий взглянул на заключение врача. Смерть во сне. Следователь? Если, она живая, уголовная статья - воспользовался беспомощным состоянием девственницы. Если, мёртвая - надругался над трупом. Некрофилия.  Уголовные статьи его уже давно не интересовали. Он учёный. Ему надо разобраться. Да и кто и как это установит? И кому, и зачем кроме него это надо устанавливать. Но случаи бывают разные. Поглаживая, её по голове он ласково шептал ей на ухо: «Кристина просыпайся. Опоздаешь в школу» И вдруг. Ему это послышалось? Или это на самом деле? Она, тихим шепотом ответила: «Пошли они на ***». Он, приложил ладонь к своему сердцу. Оно сильно билось. Вытер пот со лба. «Это сумасшествие? Ты всё-таки сошел с ума?» Она что-то тихо, неразборчиво забурчала. В сумбурной словесной мешанине он смог разобрать только слово Президент. «Политика?! Не лезь. Начнут копать. Тебе конец. А может это какая-нибудь подстава? Кто? Но другого случая не будет. Ты учёный. Это твой долг дойти до конца». Продолжая обнюхивать, колол иглой в разных местах. Тело никак не реагировало. «Может это какой-то новый не известный наркотик? Или ещё, что-то новое»
      Его научной мечтой было научить покойников танцевать. Но в этом эксперименте априори возникало противоречие. Для того, чтобы труп мог двигаться его необходимо разморозить. И чем более движение пластично, тем более разморожено. Но чем больше времени оно разморожено, тем быстрее тухнет. Чередуя заморозку и разморозку при этом меняя разные препараты собственного изобретения всевозможные газы, жидкости доводя труппы до полной иллюзии движения мимики жестов он таки научит их танцевать. Покойники будут постоянно меняться и все они будут танцевать ритуальный танец. И в этом танце будет постоянный дуэт - он с молодой девушкой. Но как сделать чтобы труп девушки не портился? А если он достигнет, осуществит этот научный подвиг, как сделать документы? Хотя, конечно, при нынешних порядках это скорее всего не так уж сложно. И вот оно! Знамение! Или всё-таки кто-то знает его сокровенную мечту и всё-таки подстава? «Но кто может знать? Бог! Как-то всё тут намешано. Бог. Политика. Или всё-таки ты сошел с ума? Но, как с ней себя вести? Как с мёртвой или как с живой?» В этот момент он почувствовал эрекцию. Решил ещё раз попытаться наладить с ней словесный контакт. Поцеловал в губы шепнул на ухо: «Кристина. Просыпайся опоздаешь в школу» И опять услышал шепот: «Пошли они на ***. Я певица» Настороженно восторженно переспросил: «Певица?!» Но ничего кроме не разборчивого бормотания без связанных слов не последовало. А может она сумасшедшая? Продолжая целовать и обнюхивать её маленькие девичьи груди, потом живот, раздвинул её ноги и удивившись, что после такого продолжительного времени с момента смерти это так нереально легко происходит, глубоко вдыхая запахи лизал её половые губы. Запахи везде были разные и все живые! Опомнившись, быстро подошел к двери. Прислушался. Резко закрыв два замка и задвижку, сбросил с себя одежду. Трепетно глубоко вдохнув, радостно прошептал: «Целка. Если она живая надо как можно аккуратней, чтоб ей не было очень больно». Но вдруг услыхал тихий смех: «Такой маленький? В интернете *** толстые! Длинные! А у тебя такой маленький». Невольно прикрывая ладонями своё только что стоявшее, но внезапно от неожиданного оскорбления сдувшееся, съёжившееся мужское достоинство, он никак не мог понять как это она с закрытыми глазами определила размер. «И что теперь делать?» - панически спросил самого себя и ту же ответил – «А зачем тебе что-то делать? Она уйдёт на тот свет. А что там никто не знает?» - задумался: «Но она с закрытыми глазами… Здесь что-то…  Ты учёный. Ты должен разобраться». Лихорадочные попытки пить, нюхать зелья собственного изготовления, дрочить наоборот усугубляли ситуацию. Хуй живой не подавал никаких признаков настоящей жизни. Его охватил ужас от того, что возможно теперь он стал совершенный импотент. «Ты должен. Ты обязан совершить научный подвиг. Это твоя судьба. Может Бог вёл тебя к этому случаю. Ты обязан» - нервно шептал он, смешивая разные жидкости. Втирал разные мази и о чудо - хуй встал! Да ещё как!!! «Так может прям сейчас как-то увеличить размер» - радостно подумалось Григорию. Раньше он почему-то не был так озабочен, а сейчас, так сразу? Пластическая хирургия? Но на это нет времени. К тому же он не специалист. Так, что же делать? «Да ничего. Просто еби. Не теряй своего человеческого достоинства. Не лебези. Не унижайся. Маленький, да удаленький. Сейчас я тебе устрою!» - презрительно фыркнув, решительно резко ввёл. На её лице с закрытыми глазами возникла гримаса перемешанного с болью страха. «Больно?! Так тебе же подлинней и потолще. Сейчас всё будет». Входя в экстаз, целуя её, он двигался всё быстрей. Теперь его за волновало, что вдруг не выдержит кончит раньше времени. А она? Она кончит? Но воодушевлённый происходящим уже не сомневался, что эрекция будет многократной и в конце концов сегодня его ждут великие научные открытия! Однако и здесь его подстерегала очередная засада. Всякий раз доходя до кульминации кончить он никак не мог.
     В нём всегда мучился учёный исследователь, жаждущий выверенного конечного научного результата и просто человек жаждущий сильных положительных эмоций от непосредственно происходивших с ним действий. И всякий раз во всех своих научных исследованиях он упирался в один и тот же главный вопрос кто он сам в этом мире людей? Во что и за чем играет или не играет. И кто, и зачем всё это придумал? Все эти переходящие в мучения игры? И сколько таких как он? Ведь они могли бы, обмениваясь информацией продвигать человеческое знание. «Кто знает истину? Кто? А, если не знают тогда почему диктуют? И кто диктует. Сами вы кто?» Он многое знал чувствовал про признанных всеми авторитетов нравственности. Этот ореол известных попадавших к нему на рабочий стол выглядел для него какой-то и успокаивающей и одновременно вызывающей отвращение карикатурой. И в который раз повторял: «Везде и церковники, и в детских домах, интернатах… Везде. И все об этом знают. Так было всегда и так будет. Так будет. Всё так и будет. Тогда зачем прятаться? Зачем? Кто мы ничтожные в этой бездне миллиардов экзопланет? Сколько нам отмерено? Тогда зачем гнобить, то, что дано? Всё, это путалось. Он лизал всё её тело все промежности. Переворачивал, тыкал свой *** ей в закрытый рот. И вдруг она опять засмеялась: «Такой маленький?» - «Маленький, маленький» - каким-то странным почти сумасшедшим смехом откликнулся Григорий Александрович» – «Если проснёшься, будешь трахаться с интернетом. Там подберёшь всё, что захочешь». Распалённый страстью он полубезумно продолжал спонтанные много раз уже повторенные им путающиеся рассуждения: «Ударились в цифру. Но может человечество свернуло не туда? Может есть другие более интересные пути. «Бесчеловечные эксперименты» в концлагерях продвинули науку. Все этим пользуются, но все помалкивают. Если это аморально, тогда не пользуйтесь. И опять по кругу его мысли возвращались к тому, что он несчастнейший из людей потому, что не как все. А сколько таких как он? И где выходы кроме смерти? И есть ли выход там? Кто ответит ему? Кто?  Психиатр? Может Боря, учившийся сначала вместе с ним ставший именно психиатром. Будучи студентом, тот, сильно напиваясь резал бритвой себе грудь, а его подруга из литературного института Соня сосала у троих, а он - Боря при этом дрочил и плакал. Это именно они и посадили в тюремную психушку молодого писателя блогера участвовавшего в каких-то разных политических делах. Дали экспертные заключения: он психиатрическое, она вместе со своими друзьями литературное, что в его романе пропаганда педофилии, некрофилии и т.д.  Но этот наивный мальчик понятия не имеет о том, про что пишет, конечно, как и Боря, и его взявшая себе литературный псевдоним Стефания Доброжинская, по паспорту Софья Иосифовна Доберман.
     То нельзя это нельзя. Почему? Скрещивать цветы, собак можно, а собаку с человеком нельзя. Почему? А может это приведёт к новым видам, более совершенным чем вы? Вы этого боитесь? Значит это для вас страшно, а «искусственный интеллект» не страшно? Почему? Ведь вы же ищете в своих детях продолжение себя в похожем лице, фигуре. А что в этом «интеллекте» от вас?  Ваше притворство? А если они это за ненадобностью отринут? Что останется от вас? Что? И гомо, то признаёте, то не признаёте, а оно независимо от ваших признаний, как и всё остальное существует. И всякий раз по очередному кругу он говорил себе: «Просто ты сумасшедший… обыкновенный сумасшедший и всё… и больше ничего другого нет. Но зная о людях очень много того, что они сами о себе не знают нет, он не прячется от себя, нет он не подыскивает себе какие-то оправдания, нет, он учёный хочет понять. Понять что? Истину? А она существует? Да что тут понимать. Всем своим существом он знал, что просто жалок ничтожен. Но душе смириться с этой наглядной истиной было невозможно. Душа искала оправдание этой ничтожности и понимание невозможности остановиться. Да, конечно, это было уже много раз, когда он, обнюхивая труп теряя контроль доходил до экстаза. Но, этот случай какой-то особый. Она живая или мёртвая? Может это у кого-то уже было? У профессионалов вряд ли.  Дилетанты одержимо тупы. Ничего кроме похоти, тупого желания. Но может это всё-таки было и у профессионалов? И это где-то в каких-то научных работах есть? А если нет? Если он первый на земле опишет? Это научный подвиг?! Что ему за это будет? Сожгут на костре?» - счастливо захихикал – «Жгите!»
     Нараставшая от продолжительной эрекции без семяизвержения боль, провоцировавшая ощущение вечной непреодолимой ущербности, доводила его до головокружения. И тут он спохватился. Танец. Тот главный в его научной карьере Подвиг. «Но как же с научной чистотой эксперимента? Она мертва или живая? Пока ты будешь соображать наступит утро. Придут сотрудники. И как же её доставить в морозильник и всех разморозить? На это же нужно время. А танец? Она умеет? И сразу всё это в общем ритуале? Все покойники не подъёмные. Так много всего. Сразу может не получиться. Но другого раза может уже не быть. Придётся выбрать главное. А что сейчас главное?» - И опять он теребил свою научную совесть: «Сачковал откладывал на потом. И вот когда представился случай ты оказался не готов».
     Вдруг она громко во весь голос запела. И тут произошло непостижимое. Покойники в морозильнике, не открывая глаза стали вставать и сначала неуклюже, но с каждым тактом всё увереннее пританцовывая передвигаясь по коридору добрались до его лаборатории. И вот уже окружив патологоанатома, они танцевали тот самый ритуальный танец, о котором он грезил всю свою сознательную жизнь. Испугано, взглянув на дверь, убедился она заперта. Исчезало существо того, в чём он был чем-то вроде бога. Здесь в этом мире мёртвой тишины он был абсолютный властелин повелитель. Его власть была абсолютной. Он мог вытворять с ними всё, что ему вздумалось. Однако их абсолютная молчаливая покорность всё-таки создавала некоторую ущербность его величия. Ему опять недоставало чего-то. Чего-то делающего этот мир абсолютно полным. По настоящему Абсолютным. А тут они танцуют сами, да ещё и вопреки его желанию, значит он опять превращается в такое же маленькое ничтожество, коим является в мире живых. А вдруг он, пока, не понимая каким образом достиг такой высоты своего научного эксперимента, что покойники в этом безмолвном неподвижном мире сами чувствуют его желания! Непонятно каким образом оказавшаяся пред ним не открывающая глаза Кристина широким жестом руки пригласила его на танец. Всё его тело трясло от страха. Казалось бы, вот оно! Свершилась его научная мечта! Но Кристина пела о том, как прекрасна жизнь, в которой есть любовь. И если есть любовь совсем не важно какого размера ***. Сдавленным голосом он застонал: «Заткнись». Но она продолжала. И в этот момент, как всегда, в нём мучился исследователь, учёный. Ему хотелось осознать и проанализировать всё происходящее. Но что-то неуправляемое, может какая-то сила, ради какого-то научного результата руководившая его действиями, беспрекословно овладела его руками. Он сдавил ей горло. Зашипел: «Удавлю» Но она опять засмеялась: «О. Садомаз? Я полно таких роликов видела. Мне больше нравится, когда много мужиков ебут одну бабу. А у тебя такой маленький ха-ха-ха». Гулким эхом этот хохот отозвался у всех танцующих. Он продолжал сильно давить её горло, а она продолжала смеяться: «Ты потрошишь покойников, а я живая. Хочу жить. Жить хочу понимаешь надзиратель жить. Понимаешь жить. Любить хочу надзиратель. Понимаешь любить. А у тебя такой маленький».
      Всё потемнело и вдруг ослепительный свет.
      В одну секунду перекошенное безумным ужасом лицо спавшей дочери стало безумно счастливым. Кристина беспрерывно целовала мать повторяя: «Мамочка ты жива! Это сон! Это сон!» Вскочив с постели, быстро печатая, бормоча какую-то галиматью, она радостно восклицала: «Я сочинила всё! Сон помог! Это сон! Мама сон!» Уже привыкавшая ко многому чего в детстве не было мать решила, что это что-то совсем уже запредельное. Вслушивалась в восторженное бормотание, пытаясь понять незнакомые слова. Раньше у неё таких слов не было. Что это? Что? Спиртным не пахнет, да и никакой тяги к спиртному у неё никогда и не было. Неужели наркотики? Это пугало мать больше всего. Периодически пытаясь не оставлять следы, она контролировала её вещи ничего подозрительного не было. Позвонили в дверь. Вздрогнув, подошла, посмотрев в «глазок» спросила: «Кто там?» Мужской голос ответил: «Врач». Тревожно переспросила: «Какой врач?» - ответили: «Участковый?» - «Мы никого не вызывали» - и сама не зная зачем открыла дверь. Добродушный мужчина, повторив: «Я ваш новый участковый» - прочитал по бумажке: «Доберман Софья Иосифовна?» - «Нет таких у нас. Нет, не знаем» - слегка обрадованно ответила она. Он спросил в мобильник: «Уточните Доберман дом 9. Корпус два… «Это напротив!» - радостно перебивая его быстро заговорила Мать: «У нас первый корпус…Это такой же напротив. Как выходите из подъезда, сразу перед Вами точно такой же как наш». Врач извинился, нажал кнопку лифта. В это же мгновение, напечатав последнее слово, счастливая Кристина подошла посмотреть с кем там говорит мама. Застыла в ужасе. Перед ней в белом халате стоял патологоанатом. Он, обернувшись перед тем, как войти в лифт чтобы ещё раз извиниться и сказать до свидание, увидев Кристину, спросил: «Что с Вами? У Вас всё в порядке?» Мать, попеременно глядя на дочь и врача запричитала: «Она никогда ничем не болела». «Это хорошо» - отозвался врач: «Если что заходите». Вошел в кабину. Дверки закрылись. В голове Кристины наваливаясь друг на друга закружились слова: «Мой надзиратель патологоанатом. Это каким надо быть дураком, чтобы плевать против ветра». Схватив ноутбук, она отчаянно удаляла и сочинённую только что песню, и всё что попадало под руку. Невесомость в которой до сих пор как лёгкий раскрашенный разными красками воздушный шарик среди множества чарующих звуков она поднималась в манящую безоблачную высь, превратилась в не имеющую никакой точки опоры, сдавившую её со всех сторон пустоту. А в ней два пугающих шепота: «Мой надзиратель патологоанатом» и вторящий скрипучий: «Вот как начнут все стучать».
      Окончательно сбитая с толку мать, от страха, что всё может превратиться в неуправляемую истерику осторожным мягким голосом спросила: «Что-нибудь случилось?»  Выпучив глаза, пристально глядя на неё дочь резко с какой-то злой иронией выпалила: «Стучать будешь?» Мать так же тихо ласково сказала: «Пора в школу». С застывшей в злой иронии гримасой Кристина повторяла про себя: «Пора в школу, где всё враньё, а по директору давно тюрьма плачет». Отвернувшись от матери, растирая пальцами виски, она мучительно пыталась вспомнить: «Доберман» - где-то я это уже слышала? В доме напротив в такой же квартире?»