3 ч 24 гл Капкан на волка в погонах

Часть третья Глава двадцать четвёртая

Капкан на волка в погонах — кукиш через локоть —  пропавший маячник
 
Юра Пиго, вечно болтающийся по казарме без какой-либо специальности, нашёл себе занятие поинтереснее, чем целыми днями дневалить и слыть в моих глазах ненужным балластом. Он раздобыл где-то капкан на волка, взводил его и смотрел, как его клещи ломают палки. Словом, занимался ерундой. А тут у меня случилось ЧП: какая-то сволочь повадилась воровать сливочное масло из холодильного погреба на улице. Ну, я молчал, никому ничего не рассказывал, чтобы не подумали, что это я его съел, но потом не утерпел и поделился с моим другом Юркой Чадовым. Стою как-то с ним в столовой у открытого настежь окна и высказываю своё горе, а под окном сидит Юрка Пиго и всё слышит — он там отдыхал после утомительного болтания по казарме. Ну и решил мне помочь уличить вора с поличным.
И однажды всё решилось само собой: больше ворюга не приходил за маслом, и я успокоился, думая, что кто-то из ребят подворовывал, но из боязни, что я замечу, решили прекратить тырить продукт. На другой день я узнал, что какой-то умник поставил в леднике капкан на волка, и в него попал сам командир. Тут я вообще так нагрелся — ещё бы, покушение на командира точки! — и на допросах у офицеров даже не мог сказать ничего вразумительного: что-то мычал и тяжко сопливил.
Назаров, отдохнув с недельку на больничном и чуть поправившись, отправился «навестить» меня, думая сначала, что это я капкан поставил. А я не в курсе, что он ко мне идёт, и, подметая пол, пячусь к двери, однако успеваю заметить краем глаза, как кто-то замахивается сзади. Я делаю прыжок в сторону, и на то место, где я стоял, обрушивается приличный дрын. Оборачиваюсь и ничего не понимаю: стоит Назаров, раскачивается и хромает на ногу, а я к нему с идиотским вопросом:
— А где это вы так ногу подвернули?
Назаров снова замахивается своим костылём и орёт на меня благим матом, что прибьёт меня, тварюгу такую, на месте. Я прыгаю в раскрытое окно, а он не может — нога болит.
После проведённого расследования замполитом было установлено, что последним с капканом баловался Пиго. Замполит завёл его в канцелярию поговорить, и после пары крепких тычков по печени тот сам во всём сознался, что это он поставил в леднике капкан. А дело было так: по его рассказу выходило, что он, случайно подслушав мой разговор с Чадовым, решил мне помочь поймать ворюгу. Вечером спустился в погреб, поставил свой капкан (не от большого ума) прямо под лестницу и стал ждать результата своей придумки.
А тут под вечер капитан стал спускаться за маслом — они чаи гоняли на сопке в передающем радиоцентре (ПРЦ). Нашему командиру и в голову не могло прийти, что он может оказаться в роли вора, думая, что ему положено в обход меня, без согласования, брать масло. Получается, что сам виноват, но и меня уберёг от капкана.
Освещения у нас в погребе холодильника не было, и Назаров, опуская ногу с лестницы прямо в капкан, по темноте немного промахнулся мимо центра тарелочки, и клещи капкана, подскочив, вцепились только в его каблук, успев обхватить пятку. Фактически Назарову повезло, что он не встал точно по центру тарелочки, а то бы мощные клещи сломали ему ногу пополам. Ощутив сильный удар по ноге и дикую боль, Назаров от неожиданности обмочился, да так и сидел в мокрых штанах, пока его не хватился Мулюков. Они договорились, что Назаров возьмёт масло и будет его ждать возле кухни, а он, как старшина роты, должен был сделать развод. Мулюков ещё мне тогда сказал, что чего-то Назаров долго ходит, как бы чего не случилось. Я тогда ещё не понял, о чём это он, и пропустил мимо ушей, занимаясь своими делами на кухне.
Мулюков подумал, что Назаров передумал подниматься на сопку и ушёл домой, и тоже удалился по своим делам. Утром я полез в погреб и наступил ногой на спящего Назарова. От неожиданности я вылетел метеором наверх и стал звать всех, кто был поблизости. Вооружившись дубьём, мы открыли крышку и посветили фонарём внутрь. На нас смотрел, подняв лицо, Назаров.
— Товарищ старший лейтенант, а чего это вы тут делаете? — спросил Дьяченко.
— Не видишь, что ли, дрочу!
— И как получается? — съязвил в своей идиотской манере Дьяченко.
— Вот только поднимусь, ты мне, ****ь, сам будешь дрочить! — закричал Назаров, но, конечно, больше от боли, чем со злости на этого дурака. — Давайте поднимайте меня, в капкане я.
— В капкане? — удивился Юрка.
Он спустился вниз и увидел капкан на волка, после чего многозначительно сказал, что кто-то доигрался в охотника.
— Кто? — спросил Назаров, схватив Юрку за яйца.
— Ой, ну больно же! — закричал Дьяченко.
Мы подняли Назарова наверх и сняли проклятый капкан. На его первый вопрос, кто это сделал, все молчали и только переглядывались. А я так и вовсе стоял как каменный.
А пока Назаров лечился, замполит в тактичной форме пытал солдат на предмет установки капкана. Азанов не стал ждать, пока Щегольчин закончит своё расследование, а поступил проще: стал вызывать в канцелярию тех, кого подозревал больше всех. Сначала вправил мозги мне, как ответственному за холодильник, но я держался и не сознавался, что был знаком с Понтием Пилатом и что это, типа, не я взял полковую кассу. Дьяченко он расколол на раз-два, дав ему в ухо, и тот показал на Пиго. Ну а дальше всё как в подвалах гестапо. Террорист сам во всём признался и рассказал, что он поставил капкан.
А тут, вскоре после лечения, заходит ко мне сам Назаров с дрыном, ещё не зная, кто именно поставил капкан в погребе, и думая, что это я специально насторожил на него капкан. После моего побега в окно всё разрешилось. Замполит сам ему всё рассказал, как было дело, выставив себя в роли главного дознавателя и отодвинув Азанова на задний план. А тот и так был доволен, что ему представился случай побоксировать с самыми отъявленными хулиганами.
— Ну спасибо, Пиго, ну удружил, вора поймал, чуть не убил меня, твою коптильню! — приговаривал хромой Назаров на утреннем разводе в казарме.
Юрка стоял сначала красный как рак, а после того, как Назаров стал его ругать, пошёл красными пятнами.
— Да я, если бы знал, товарищ старший лейтенант, что это вы маслице подворовываете, — оправдывался он, поглядывая на меня.
— Это кто подворовывает? Ты на кого там смотришь? Сговорились, тварюги? — заорал капитан.
— Да разве я знал, что это вы туда спуститесь, — заблеял жалобно Пиго.
— А не знал — так вообще бы убил? — закричал, багровея в бешенстве, Назаров.
Вот это была хохма! Юрка первые дни прятался от Назарова: то отсиживался на чердаке, то пилил дрова в посёлке старушкам. Когда Назаров заметил, что Пиго избегает его, напрашиваясь на удалённую работу, сказал ему раздражённо:
— Хватит бегать от меня, как заяц, иди вон, стадион выкоси, заросло там опять всё.
И Юрка косил, но уже под присмотром Назарова, который поглядывал из окна канцелярии сверху на стадион, где трудился его «убийца».
Потом наступила следующая неприятность: началась повальная пропажа хлеба. Только я опустошу формы и накрою хлеб полотенцем, а он, как по мановению волшебной палочки, начинает пропадать, пока не остаётся пустое полотенце с крошками. Сначала я подозревал Азанова, этого наглеца, берущего без спроса продукты, а потом отпирающегося: «Не брал, не видел». Потом стал присматривать за прапорщиком Мулюковым и его женой Наталией. Его уже замечали торчащим на кухне в моё отсутствие и даже видели, как Наташка, схватив булку, прыгала в окно, а тот подстраховывал её на шухере. Как я ни приглядывал за хлебом, булки таинственным образом постоянно исчезали, а потом я уже перестал обращать внимание на это: ушли — значит, надо.

И с мукой у меня была вечная проблема. И вот на моё счастье к нам приехали два подполковника проводить регламентные работы на локаторных станциях. Один был длинный, другой толстый — их так и стали величать меж собой солдаты. Ну, пришлось подсуетиться: пожарить грибочки, компотик там из лесных ягод и попросить через них мешок муки у командира.
Когда подполковники вечером курили возле веранды, к ним присоединился Назаров, и один из подполковников его спросил, а чего это он «поджимает» белую муку высшего сорта, отчего хлеб у повара получается каким-то невкусным. А на сопке хочется к чаю белого поесть.
— А что вас не устраивает хлеб как хлеб, — решил отмахнуться Назаров.
— Значит, по-твоему, мы должны есть твой серый хлеб? А не много ли на себя берёшь, старший лейтенант? Звёзды стали тяжелы? — повысил на него голос подполковник.
Назаров струхнул. А тут я иду по трапу в казарму, слышу — они ругаются из-за хлеба. Я, проходя мимо, задержался и стал ждать решения: что скажет Назаров.
— Ну, чего тебе надо? — спросил он, видя, что я остановился.
— А чего? — как бы не понял я.
— Ну, ты же чего-то хотел, нет?
Ну, я по своему разумению тут же сказал, что мне надо: дрова и мука. И тут Назаров вприсядку исполнил кукиш через локоть и громко воскликнул:
— А вот этого тебе не хо-хо!
Это было его второе исполнение такой присядки передо мной, на что длинный подполковник удивлённо фыркнул:
— Старший лейтенант, вы что себе позволяете? Полегче!
Тогда Назаров говорит мне:
— Унесёшь два мешка в две ходки — они твои, а не сдюжишь — пойдёшь ямы копать. Ходишь тут, жалуешься, мать твою коптильню!
Но фишка была в том, что Назаров прекрасно знал, что я только неделю как оправился от прострела в пояснице, и надеялся, что я сломаюсь. Но меня это задело так, что я завёлся и сказал: «Запросто!»
— Ну, Серёга, вся надежда на тебя, — сказал мне Дьяченко, куривший на веранде и наблюдавший за всей этой картиной.
— Два мешка? Так это же сто килограммов! Может, по одному? — спросил толстый подполковник.
— Забьёмся, что унесёт два мешка в две ходки, на бутылку коньяка, — сказал Назаров.
— Ладно, забьёмся! — ответил длинный подполковник.
Назаров сказал ему, что поставит даже два флакона, если не унесёт. Сказал и подумал, что погорячился — я это сразу понял по его лицу: а вдруг унесу!
— Договорились, Петя? — спросил длинный подполковник.
Назаров, видя, что на него наседают два подполковника, сдался и сказал, что договорились!
— Ну, Серёга, ты сам на это напросился, или слабо? — спросил у меня толстый подполковник.
— Не слабо, только если унесу — одна бутылка коньяка моя! — ответил я.
— Пусть попробует, — сказал Назаров, но по его лицу было видно, что бутылку коньяка он зажмёт, но я уже и так согласился, чтобы доказать, что на «слабо» меня не возьмёшь.
— Так это будет третья бутылка для него, он же понесёт, — сказал длинный подполковник.
— Ладно, забили, — сказал Назаров.
Склад с мукой находился наискосок вправо от казармы, за футбольным полем, окружённым рыбацкой сетью, чтобы корова Света и свиньи Федя, Коля, Зинка и Таня не загадили его.
Покручивая длинной цепью с ключами, я отправился к складу, где не спеша открыл замок и, посмотрев презрительно на Назарова, скрылся внутри помещения. Там выбрал мешок, который, как мне показалось, был менее жирным, и, затянув на талии ремень, как штангист, потуже, скатил со штабеля мешок на плечо. Потом попробовал пройти до двери и, почувствовав, что смогу донести до лестницы, а там — как бог даст, — понёс мешок на выход.
Несу я, значит, мешок и чувствую, что он какой-то непривычно тяжёлый. Поднимаюсь по ступеням лестницы, а сам думаю, как бы подо мной не сломались доски. И мешок-то, чувствую, оказался какой-то нестандартный — ну не было в нём 50 кг! И замечу: это был не обычный мучной мешок. Потом я перевесил весь мешок из интереса и удивился — 70 кг: откуда столько-то! И штампа на нём не было, или это какие-то расфасованные остатки, а ведь я его сам выбрал, так как он мне показался не таким жирным.
Ну ничего, поднялся по ступенькам к флагштоку, перевёл дух и, не глядя на улыбающегося Назарова, прошествовал мимо него по трапу. Иду, глядя под ноги (только не вперёд, чтобы не слететь с трапа), и думаю: пошире бы его сделать, на три доски. Дошёл до поворота, остановился секунд на пять и дальше — до двери. Прошёл до стола и положил на него мешок, и тут же присел от рези в пояснице. Всё-таки чуток пробивает прострелом меня — моя болячка!
Заходит Юрка и говорит, что я взял мешок какой-то нестандартный.
— Откуда он там такой взялся? — спросил я, осматривая мешок.
— А ты что, забыл? Мы в него муку из драных мешков ссыпали, ну, из тех, что крысы порвали. Зачем ты его взял? Спинку не жалко? — спросил Юрка.
— Взял что нашёл, там же темно, как в аду.
— Отдыхай, щас Чадов принесёт второй мешок.
И тут я сорвался и, прихрамывая на правый бок, побежал к складу. Сашка был уже внутри и выбирал, какой мешок взять. Я сказал, что Назаров хочет, чтобы это сделал я, так я и сделаю.
— Пусть гад не ухмыляется!
И Сашка тоже мне напомнил про спину.
— Ничего, донесу, и такие тяжести носил, — сказал я.
Сашка помог мне поднять мешок на плечо, и я его понёс. Назаров уже не улыбался, а подполковники хлопали его по плечу с напутствием бежать в магазин.
— Беги, Петя, в лодочку, и помни: три бутылки коньяка — две нам, а одну Сергею, ты сам согласился! — сказал ему длинный подполковник.
— Пусть сначала донесёт, — сказал, багровея от злости, Назаров.
Мешок я, конечно, донёс и улёгся на деревянный пол столовой, так у меня болела спина.
— Повар-то наш вроде такой здоровый, а такой слабак, идёт — еле живой, — сказал Назаров офицерам, когда они увидели меня, лежащего на полу столовой.
— Так он не высыпается, как остальные солдаты, сам ведь знаешь, сколько он спит. Загонишь ты его, да и со званием не торопишься, — сказал ему замполит, глядя на меня.
Ко мне подсел наш санинструктор Наби Алиев, он перевернул меня на живот и стал выводить на пояснице размоченным в воде стручковым перцем полоски в виде решётки.
— Это что вы делаете, младший сержант? — спросил Щегольщин.
— Так он уже неделю болеет прострелом в пояснице, это у него постоянно так: из тепла на холод, да брёвна на кухню один таскает, — сказал Наби, не глядя на стоящих тут же офицеров.
— Ничего, на дембель поедет ефрейтором, а там и полечится! — насмешливо сказал Назаров.
Это Назаров мне мстил за то, что я не списывал проданные им налево продукты, и наши офицеры это знали.
— Ну, Петя, ты у меня доиграешься! Знал, что у него прострел, и нам ничего не сказал. Смотри, как бы у тебя прострел в заднице не случился! — сказал длинный подполковник и ожесточённо выругался.
Назаров же поспешил ретироваться в неизвестном направлении.
К нам на точку прилетало много офицеров по инженерной части но таких азартных спорщиков я больше не видел. А эти подполковники после случая со мной сами успокоились и уже не жаловали Назарова своим расположением.
А я, по большому счёту, считал, что командиром точки должен был быть именно Щегольщин: мужик он был честный и солдат не унижал. Просто Назарову на тот момент было тридцать пять лет, и ему было некстати равняться на двадцатишестилетнего замполита в звании старшего лейтенанта. К тому же с него сняли капитанские звёзды за большой косяк по службе, и он старался наверстать упущенное время, гоняя нас как коз. Даже Юрка Дьяченко на разводе ему постоянно язвил:
— Товарищ старший лейтенант, ну чего вы так волнуетесь? Ну пойдёте на пенсию майором, а полковником — одни расходы!
— Пошёл ты! — взрывался Назаров от таких подколок.
Помните Костю Потехина из фильма «Весёлые ребята»? Только я пастухом не был, но имел под своим началом трёх низкорослых горных коней: Мартика, Бортика и Прутика — и другую животинку. Кони были послушные и к работе покладистые. Правда, характер у них был разный, но не настолько, чтобы лениться и ничего не делать.
С Мартиком надо было держать ухо востро: этот шельмец любил пожевать чужое бельишко на верёвке. Как увидит висящую гимнастёрку, тотчас бежит изодрать её просто из вредности. Даже мне пришлось проститься со своей новой гимнастёркой, спертой на складе, и искать себе замену среди подменки.
Заметив мою обнову, командир как-то спросил, что это у меня с формой. Я сказал, он не поверил, тогда я показал, как Мартик это делает. Латипов, мой помощник, по моей просьбе повесил тряпку на верёвку — типа, посушиться. Мартик, пасущийся у гаража, как бы заметил это и, не торопясь, подошёл к тряпке, осмотрелся и, заметив, что никто не обратил на него внимания, сдёрнул её и побежал с ней за сарай. Командир удивился и сказал, что подумает, что сделать с конём. В тот же день ко мне пришёл прапорщик Зверев и сказал, чтобы я принёс перец с горчицей.
— Будем учить этого лошадиного козла, как Родину любить! — сказал он.
Принёс я из подменки рваную гимнастёрку, и мы от души измазали её адским «вареньем». К тому времени гадский Мартик снова оказался неподалёку и, увидев, как прапорщик вешает на верёвку наш капкан, радостно вскинул голову и бочком направился к верёвочной сушилке. Мы уселись под кустиками и стали наблюдать за конём. Дальше случилось то, что случилось: отведав горяченького угощенья, бедная коняга, взбрыкнув ногами, помчалась к реке полоскать хайло.
— А он не дурак, этот Мартик, — сказал прапорщик.
И что вы думаете? После такого угощения Мартик, завидев, что ему несут тряпку на рогатине, скалился и норовил удрать. А потом, когда он забывал нашу науку и как только пытался схватить кого-нибудь за рукав из озорства, ему тут же совали тряпку с «вареньем» в зубы.
— На, падла, жри! Забыл, как Родину любить!
Оттого он мотал головой и пускал слюни — невкусно.
Но вот чего он любил, так это путешествовать на сопку, где трава сочнее, и постоянно приходил на кухню справиться, когда же его поведут наверх. Самостоятельно он туда не ходил, чтобы не нарываться на вицу по заднице. И тут случай представился: начались полковые учения, и мне пришлось доставлять на ПРЦ термосы с обедами. С завтраками и ужинами было проще — хлеб, масло, чай, а то и сами могли сбегать в столовую перехватить что-нибудь поесть.
В общем, когда я собрался на сопку, Мартика на месте не оказалось, и я нагрузил термосы на Прутика. А тот и сам весь радостный — ещё бы, он отправлялся в поход. Ну, идём мы, никого не трогаем, и тут выкатывается на тропу небольшой мишка-пестун, примерно трёхлеток, увидел нас и — дёру по кустам. Прутик сбивает меня с ног и несётся на гору, я вскакиваю и без оглядки бегу за ним. А вдруг там маманя этого малого, что тогда? Прибегаю, а Прутик уже там стоит и трясётся у входа в бункер. Я давай ногами молотить в дверь, там тишина.
— Серёга, ты чего шумишь? — слышу я рядом чей-то голос, поворачиваюсь, вижу — сидит старлей Азанов и двое командированных инженеров в звании подполковников.
— Ты чего так долбишь, дверь сломать хочешь? — сказал один из них.
Я вытираю пот с лица и успокаиваюсь.
— Ты чего такой взъерошенный? — спрашивает Азанов.
Я отнекиваюсь и сажусь покурить. Но всё ещё трясёт. Потом разгружаю коня и заношу термосы в бункер. Там шифровальщик с радистом, перепуганные моим бешеным стуком, с остальными уже командуют чашками, и я оставляю продукты на них. Выхожу к Прутику, который стоит и уже спокойно щиплет траву. Закуриваю папиросу «Север» — больше для того, чтобы отпугнуть гуляющего где-то пестуна. Офицеры, видя, что со мной что-то неладно, расспрашивают, что случилось.
Ну, я рассказываю, что на нас выскочил медвежонок и где-то бегает неподалёку.
— Значит, опять порвала мамаша периметр, мёду на пасеке захотелось, — сказал длинный подполковник. — Ну, сюда они не сунутся, сейчас позвоню Пете, пусть охотников с собаками пришлёт из посёлка. А ты не дрейфь, и если что — вот тебе дудка; если попрёт на тебя, дуй в неё вот так.
И подполковник дунул в белую трубку, да так сильно, что у меня уши заложило.
— Понял? Ну, держи на память, а то, действительно, слопают ещё одного повара, — сказал он.
Я как услышал его слова, так мне сразу как-то нехорошо стало.
— Да жалко парня, амба — даже костей не оставили, — подтвердил его слова толстый подполковник, глядя в сторону.
— Это кого съели? — спрашиваю я недоумённо.
— Да тут одного с Единки, он «указательным пальцем» кашу мешал, — и подполковники залились задиристым смехом.
Проходит сорок минут, вскоре выходит Игорь и передаёт мне термосы. Я не тороплюсь уходить и разговариваю с ребятами. Тут подходит старлей Азанов и говорит, чтобы я собирался обратно. А я начинаю копаться с конём, разбираться с висящими на его спине термосами. Офицеры чему-то начинают улыбаться, а тот подполковник, что дудку подарил, и говорит мне:
— Да ладно, мы пошутили, дуй до дому. Хотя погоди, я тебе свой наградной дам на всякий случай.
И он скрывается в бункере. Я жду, думая, что он вынесет мне пистолет, и такая меня начинает распирать радость. Выходит тот подполковник и что-то держит за спиной, ну, говорит: «Держи на память, с мясом от сердца отрываю». И суёт мне в раскрытую ладонь маринованный огурец.
— Как мамаша пойдёт, так стреляй наповал!
Тут все как засмеются надо мной, а я, схватив огурец, срываюсь с места и несусь прочь, потом останавливаюсь и зову коня.
Прутик стоит на месте, и тут длинный подполковник вызывается нас немного проводить.
— Ты чего такой робкий? Пора привыкнуть к тайге.
Я смотрю на него и говорю:
— А вы знаете, что медведь нашего маячника дядю Сашу утащил? Даже косточек не осталось — всё съел.
Тут вытирать испарину пришлось длинному подполковнику.
— Серьёзно? Ты не шутишь?
— А вы у ребят спросите, они знают. Тут и целый отряд следопытов из полковой разведки был, всё обшарили. Нашли несколько лоскутов от одежды — и всё. И собачка его, Жучка, которую сюда притащили на верёвке, все руки поисковикам искусала, не хотела идти. А когда принесли к маяку, испражнилась от страха, вырвалась и с воем сбежала домой, в посёлок.
Следователи нарисовали предполагаемую версию произошедшего: медведь пришёл на пасеку за мёдом и случайно встретился с маячником. Меж ними что-то произошло: ну, вроде как маячник стал отгонять медведя, а хищник мог в отместку убить его.
А то, что Жучка боится этого места, вполне понятно: когда медведь убил дядю Сашу, он за ней гнаться не стал — тут была добыча покрупнее. Медведь ещё у двери аккумуляторного сарая отирался, там его шерсть нашли на косяке; хорошо, что никто из солдат в тот вечер не вышел покурить. Но в начале расследования кто-то брякнул про тигра, мол, видели там цветную шерсть, а следы медведя — старые. Дядя Саша держал небольшую пасеку дальше по склону, хотя это было запрещено; ну, собственно, поэтому следопыты и сделали свои выводы о нападении медведя. Где пасека — там и медведи. А вот тигра каким ветром надуло на сопку — оставалось загадкой.
Услышав новость о появившемся медведе-людоеде, длинный подполковник побледнел и сообщил своим, что проводит меня до казармы. Обратно мы шли вместе. Уже в казарме командир рассказал ему, что дядя Саша накануне своего исчезновения, будучи навеселе, приходил к рыбакам за рыбой и болтался потом по всему пирсу, приставая с разговорами. Он ещё хвалился своей новой фетровой шляпой чехословацкой фирмы «Tonak» (в пересказе с чешского название звучит как «Саша»), которую ему привёз сын, приезжавший на побывку. 1979 год как раз вписывался в историю этого бренда, когда такие чешские шляпы экспортировали в СССР.
Так вот, эту шляпу замполит спустя несколько дней выловил из реки напротив своего дома. Как она в неё попала — непонятно: может, слетела с головы пропавшего, когда он разгуливал по пирсу… и как она оказалась так далеко от рыбацкого пирса — вообще непонятно.
Прибывшие поисковики в количестве тридцати человек опрашивали всех на нашей точке, в том числе и меня — кто видел маячника последним. Я сказал, что он заходил ко мне на компот, я его всегда угощал. Потом он ушёл, а вот куда — я не знал, тем более что зажигать маяк было ещё рано.
Потом ко мне снова приходили поисковики для уточнения, как оно всё было «на самом деле», и я снова всё пересказал. Помню, расспрашивали, был ли я на маяке. Я сказал, что был несколько раз, что помогал ему, когда был свободен от кухонных дел. Раз даже занёс новые колпаки для установки над осветительной лампой. Их было там несколько.
Спустившиеся на ужин подполковники расспрашивали меня, как так оказалось, что маячника никто не видел в последний момент. Ведь приехавшие следователи по минутам восстанавливали его исчезновение, и всё сходилось на мне.
— Ну так правильно: другой тропы на маяк здесь нет, и все идут через кухню. Вон дорога, а выше тропа. А там сам чёрт не разберёт, куда он мог, пьяный, податься, — сказал я.
Ещё я рассказал подполковникам, что, когда пропал дядя Саша, несколько дней кряду шёл проливной ливень — такое здесь часто случалось. Поливало так, словно в последний раз. Как раз к нам в казарму пришёл, как сейчас помню, в чёрном плаще председатель поселкового колхоза и спросил, не видели ли мы дядю Сашу. Когда дождь прошёл, приехали военные следопыты и стали смотреть с сопки на лес, нет ли где-то скопища чаек и ворон. Так они определяли место человека, убитого зверем. Но ничего не нашли. Обшарили всю гору без результата. Даже охотничьи собаки не помогли: они постоянно жались к охотникам и военным следопытам, боясь отходить дальше трёх метров, скулили и тянули обратно. По всему выходило, что маячника утащил тигр, а местные говорили, что медведь, и кого слушать — непонятно.
Сам маяк был осмотрен сто раз, брались соскобы для анализов на предмет того, кто вообще хватался за его поверхность. Как будто там фамилии написаны! Это мне тогда показалось большой глупостью. А может, это показывало всю серьёзность работы экспертов.
Маяк — на правильном языке он назывался «автоматический светящийся навигационный знак». Маяк был установлен недалеко от мыса Безымянного. Он был предназначен для обеспечения мореплавания в северной части Татарского пролива и для входа в бухту Нельма. Маяк находился на высоте 69 метров над уровнем моря и в 50 метрах от обрыва. Примерно там, где я написал «ДМБ-80».
Маяк был введён в строй в 1940 году, но в некоторых изданиях он датировался 1937 годом и представлял собой железобетонное строение с четырьмя гранями высо; 3,60 м. Огонь маяка был белый проблесковый. Источник питания ветроэлектростанции — аккумуляторные батареи. Там же была отопительная печь, чтобы человек, занимающийся обслуживанием, не замёрз. В маячном фонаре была установлена лампа мощностью 250 Вт и силой 390 свечей. Дальность видимости огня — 31 км. До ближайшего северного маяка, Крестовоздвиженского, — 43,5 км.
Долгое время никто не соглашался работать на нём, но потом страсти по людоедам улеглись, и всё пошло в прежнем русле. Нашли человека с «отбитыми мозгами», который за тридцать рублей в месяц поднимался на сопку включать маяк, словно это был копеечный труд.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 12.10.2026 г.