3 ч 25 гл Змея для лейтенанта Чехова

Часть третья Глава двадцать пятая

Змея для лейтенанта Чехова — Огненная геенна

Лейтенант по прозвищу Чехов временно размещался в гостинице рядом с обрывом у Татарского пролива, пока в его квартире в большом офицерском доме на четыре семьи шёл ремонт. Парень он был вредный и дурной, всё время искал повод настучать, тем самым показывая, что он работает с личным составом как воспитатель, хотя по возрасту ушёл от нас недалеко. Ну и мы с приятным чувством старались отплачивать ему тем же.
Однажды одному из нас пришла идея его напугать, и это удалось: Чехов прибежал из гостиницы с круглыми от страха глазами.
— Ко мне в постель забралась ядовитая морская змея! — говорил он возбуждённо солдатам.
Понимая, что его кто-то разыграл, никто не придал этому значения. Эти шутки про змей уже приелись, и никто им не удивлялся. Тем более что у гостиницы жили ежи — большие любители поесть змей. Вечерами они приходили к забору, где я оставлял им еду в качестве приманки для того, чтобы они держались на нашей территории, где и плодились. Там кормилось примерно четыре семьи, и, вероятно, все они были родственниками. Не единожды я замечал, как ежи приходили принимать водные процедуры. А делали они это оригинально: вставали под трубу родника и ополаскивались по очереди водой.
Так что никакими змеями рядом со столовой и не пахло, а тем более вокруг гостиницы. Щитомордники и гадюки лазили в отдалении от казармы, понимая своим умом, что у нас ловить нечего, так как тут свои колючие хозяева. Но ежиная защита не распугивала крыс-пасюков, которые жили под казармой, и они точили её пол своими резцами, принюхиваясь к кедровой скорлупе, которую мы, лузгая, бросали на пол во время показа фильмов. Это были крупные животные величиной с крупную кошку, с красивым серым, с голубым отливом мехом, годным на перчатки.

Когда завели разговор про змей, я клялся и божился, что видел у берега и на пирсе змею с чёрными кольцами на теле, и что рыбаки не дадут соврать: они тоже видели и называли её «канаткой».
— Я собственными глазами видел такую морскую змею с кольцами на теле. Откуда она там могла взяться? — говорил я Назарову.
— Ну, скорее всего, ты видел кольчатого плоскохвоста или обыкновенного морского крайта — редкую и чрезвычайно ядовитую для Северного Приморья змею, иногда перемещающуюся на плавающих деревьях во время дрейфа с юга на север и обратно; ну, это как повезёт вернуться. Во время затишья штормов поверхность воды в проливе прогревается до метра, чего таким змеям вполне достаточно для дрейфа, но при сильном волнении вода начинает перемешиваться, и, если змея успеет добраться до берега, она не замёрзнет насмерть. А как море успокоится, снова отправится в плавание, так что ничего удивительного в том нет, что змеи из тропиков добираются до нас. Вон даже бабочки-парусники порхают на Туманной речке, там им спокойней, а у нас долина широкая — сдует, как с куста тряпку. А вообще, змей сюда доносит тёплым Цусимским течением как раз в разгар лета и ближе к осени, но долго эти гости выжить у нас не смогут, если не вернутся с попутным течением обратно в Японское море, к своим корейским друзьям.
В общем, мы пошли посмотреть на змею, вооружившись кто чем. Назаров даже взял ружьё на всякий случай. Приходим, осматриваем помещение и замечаем, что из-под простыни свесился хвост крайта или «канатки» — по-местному, ядовитой морской змеи. Назаров стрелять не стал: зачем портить имущество? Лейтенанту на нём ещё спать. Он взял в руку длинную палку и сбросил на пол простыню. Змея оказалась мёртвой: «кто-то» отрубил ей голову и проложил толстым канатом, придав рельеф свернувшейся длинной змеи с большой головой. Когда лейтенант, придя с дежурства, сел на кровать, он ощутил задом что-то непонятное под одеялом, а отбросив его, увидел торчащий из-под простыни полосатый хвост. Ну, тут он конкретно нагрелся и бросился бежать.

Потом нам сказали, что это редкий вид морской змеи и что лишать её жизни было большой глупостью, хотя она была очень ядовитой, но вот кто это сделал — помалкивал. Если она такая редкая, то откуда их столько жило под рыбацким пирсом? Разве что они приплывали специально к приходу рыбаков с уловом с последующей переработкой. Возможно, стекающий рыбный сок с пирса в воду привлекал мелких рыбок — потенциальный корм для этих змей. И, кстати, мелкие акулы тоже паслись под пирсом в надежде что-то ухватить себе на обед.

После подлянки со змеёй Чехов окончательно озверел и начал морить народ физкультурой. Пришёл ко мне в разгар готовки обеда и стал канючить, что мне надо идти и тягать гирю. Я послал его подальше и продолжил заниматься обедом, на что тот побежал ябедничать. Назаров его выслушал и послал обратно к нам — помочь рубить дрова. А после — доложить, хватит ли мне их на первое время (естественно, мне их не хватило), и он от злости чуть не лопнул, принявшись рубить их с ещё большим остервенением.

Пришёл Сашка Чадов и спрашивает, а чего, мол, Чехов так рубится с дровами?
— Назаров, видать, дал наряд вне очереди за рвение по службе.
В общем, понемногу мы общими усилиями дурную спесь с Чехова сбили, и он стал признанным пофигистом и вообще успокоился. Потом как-то он зашёл и без спросу взял две буханки испечённого хлеба, которые я приготовил на вечернюю вахту для подъёма на сопку. Пришли радисты, а хлеба нет, кто взял — непонятно. Чужих людей на нашей сопке нет, местные к нам не ходят. Странно, однако: как отправлять солдат без хлеба, к чаю с одним маслом? Пришлось срочно месить тесто и печь лепёшки. Уже с ПРЦ (передающий радиоцентр) позвонили: где смена? А я в осадке. Думал я, думал, а потом решил глянуть, что делает Чехов.

Подкрадываюсь к окну и вижу: уминает летёха пропавший хлеб с повидлом, читая книгу и запивая чаем. Морда довольная. Сам он его не пёк, да и не умел, так что где он взял две буханки, сомнений не вызывало. Ну ладно, взял и взял, не забирать же из рук, пусть питается. Зато на другой день он пришёл вечером в столовую с вопросом о хлебе насущном. На что я ему ответил, что в прошлый раз он две буханки заработал на колке дров, но взял не свои, а обобрал голодных радистов и без спросу. На что он оттопырил губу с вопросом: «А где взять хлеб?» Я ему посоветовал ехать в посёлок в магазин или пусть несёт муку, потому что на него капитан мне ничего не выдавал, а жалующиеся офицеры — это вообще отдельная история. Он пошёл к командиру, тот — ко мне, мол, разве не найдётся кусок хлеба для лейтенанта? Я откровенно ответил, что Чехову я и гвоздя ржавого бы не дал. Чехов покраснел и ушёл к себе в гостиницу.
Ну, Назаров мне, мол: «Ты же советский человек, как так можно?» — и пошёл городить. В общем, договорились, что полмешка белой муки он мне выдаст, но тогда я и ему буду печь хлеб на всю его семью. Я ему тогда на килограммах объяснил, сколько нужно мне выпечь булок, чтобы обеспечить его семью, Чехова, смены на ПРЦ и, собственно, всех, кто в казарме. Так что его подачка — как писк комара. А сколько он продал муки налево, он посчитал? После этого Назаров покрылся красными пятнами и выдал мне: «Ну типа, тварь, ты доиграешься». Потом принёс акты на списание, чтобы я снова подписал, но уже в обмен на мешок белой муки.
Я ему ещё возражал, что я работаю бесплатно, а он зарплату получает! На что он мне парировал, что я служу в армии, а он осуществляет организацию работы на точке. И так было почти каждый день, и всякий раз он грозился отправить меня в полк. Я ему отвечал, чтобы не медлил и что начальник штаба Олешко давно мечтает со мной встретиться. А ещё он мне задолжал бутылку коньяка: проиграл — так пусть отдаст.
— Где же ваша честь советского офицера? — попенял я ему.
— А я коньяком не торгую! — отрезал Назаров и ушёл.
Мы, конечно, смеялись над ним, что он скорее обосрётся, чем отправит меня на беседу к Олешко. Ведь меня было проще где-нибудь удавить, чтобы не всплыли его левые дела с продуктами. И все его слова — не более чем пустые угрозы. А с другой стороны, потерять такого опытного повара, как я, было бы для него большой потерей. Потому что, когда я сидел 8 суток за свой косяк на «киче», вся наша солдатская рать только и делала, что палила и пересаливала свои готовки на кухне. Вроде чего проще: нарезать овощи и сварить простой суп, но получался он у них, по их словам, как какой-то падальный и с душком. Опару завести толком не суметь — это я уж не знаю, какими надо быть идиотами.
Вот и сидели все восемь дней в моё отсутствие на макаронах с тушёнкой, хотя чем не пища! И я не перетягиваю на себя одеяло, потому что готовить на дровах надо уметь, чтобы всё кипело ровно и при выпекании хлеб не горел, и все были довольны и сыты. Это со стороны кажется: а чего там уметь? Закинул дров, настрогал картошки на суп — и готово. Нет, тут нужен талант приготовления пищи, а не помоев. Сытый солдат никогда хорошему повару не даст в морду, наоборот — он ему дров наколет и уважение выкажет. А капитан при этом прибежит левые продукты списывать…
Старлей Азанов, будучи резким в отношениях с недругами, как-то сказал Чехову, встретившись с ним возле веранды у входа в казарму, не заметив, однако, меня, там курившего:
— Слушай, Чехов, а тебя давно не били за дело? Смотри, здесь твои погоны не помогут: наволочку на голову и с обрыва. Будь добрее с солдатами и мне постарайся не грубить, я всё-таки тебя старше.
Тут Чехов завёлся:
— Ну, а что будет?
— Зубы выбью, — отрезал Азанов и поднялся по ступенькам на веранду, где увидел меня и, подмигнув, ушёл в казарму.
Не успел Азанов закрыть за собою дверь, как Чехов произнёс ему вслед:
— Козёл…
На что старлей вышел и попросил меня зайти в казарму.
А потом он вышел и ударил Чехова в поддых, чтобы на лице ничего не было видно. Я это понял, когда услышал за дверью сдавленный вскрик. Потом я прошёл в Ленинскую комнату и, посмотрев в окно, увидел, как побитый лейтенант сидит на корточках. С тех пор Азанов разговаривал с ним как с пацаном даже в присутствии солдат, стараясь подчеркнуть, что как офицер Чехов никакой, и на возражения замполита Щегольщина отвечал, что с этим говном пусть он сам служит. Щегольщин и Азанов были большими друзьями, и замполит старался с ним не конфликтовать: он был вообще добрым.
Служить на точке без проделок было делом скучным. И в один из дней меня посетила грандиозная идея: а что, если?.. И я тут же нарисовал себе такую картину, как Назаров отправился справлять нужду в свой командирский сортир. Но дело это было трудное, потому что его командирский дом находился метрах в восьмидесяти выше казармы, и пока доберёшься по крутой тропе, штаны уже в говне. А если бежать в солдатский сортир к берегу моря — это несколько легче, но ему было западло присаживаться вместе с подчинёнными, и он предпочитал уединяться в своей верхней кабинке.
Ну, доковылял он, значит, сжав булки до посинения, до родного очка и, скинув галифе, занял оборону. А что касается меня, то я уже спешно поднимался к «Байконуру», где была расположена стартовая площадка для отправки спускаемого аппарата точно по курсу на проволоке. Аппарат спускался не абы как, а на естественный счёт расхода тлеющей между затяжками сигареты. Зная, сколько Назаров оставляет сантиметров сигареты до фильтра, несложно высчитать, сколько ему потребуется минут на посиделки в сортире. Ну, я, значит, отсчитываю про себя последние секунды и отпускаю тормоз на самодельном устройстве.
Ведро, полное голышей, подвешенное крюком за проволоку, стремительно скатывается вниз и, набирая скорость, с грохотом врезается в дверь. Если бы не окосячка, то ведро вместе с дверью рухнуло бы на сидящего Назарова, а там всё было бы как уж придётся. Назаров, ничего не подозревая, затягивается последние пару раз и готовится приподнять задницу, чтобы произвести подтирку, и тут…
Впрочем, после сильнейшего удара в дверь приходится срочно делать ноги и бежать скрытно траверсом в сторону бани, выстраивать своё алиби постирушкой личного белья. Назаров ошалело приоткрывает дверь и, едва подтеревшись, высматривает через проём, что же, собственно, произошло. Минуты спустя он стоит возле сортира и от злости распухает, как помидор.
— Ну, заяц, ну, погоди! — немо кричит его собственное эго от бессилья покарать злодея и от невозможности раскрыть, что же здесь произошло.
И, подтерев последние мазки скомканной бумажкой, он поднимается до стартовой площадки и осматривает её.
— Вот суки, что придумали! — говорит он про себя и, зорко высматривая возможного хулигана, идёт к казарме.
Первым делом он заходит на кухню, чтобы, значит, накрыть меня неожиданным появлением, чтобы показать мне, что он ещё жив. Но меня там не оказывается, и тогда он идёт к дизелю, где рядом хлопочет Сашка Чадов, как всегда, весь чумазый до макушки.
— Нет, этот не мог, — думает Назаров и спрашивает его, где повар. Чадов по сговору со мной отвечает, что я уже два часа как ушёл стираться в баню.
— Ну так кто это сделал: Дьяченко, Пиго, Гизбрехт? — думает Назаров. — Ну а кто ещё, кроме этих стариков! Молодые слишком «ссут» отважиться на такое гадство, а эти охламоны могут.
Назаров рад бы поделиться такой новостью с офицерами, да ведь засмеют, и, хуже того, всё потом всплывёт в полку — вот будет смех.
И командир решает молчать, приглядываться и ждать, пока вражина сама проявит себя.
— Ну да, держи карман шире, — смеёмся над ним мы с Чадовым, имевшие на него зуб.
Всё прошло как по писаному сценарию, и даже ничего додумывать было не нужно. Только где раздобыть ещё одно ведро, чтобы пугануть вечерним пролётом «горящей кометы» лейтенанта Чехова прямым попаданием в сортир при гостинице у мыса Безымянного? Этот засранец хоть и не курил, а в сортире засиживался на тихой «дрочке» долго. Его раз за этим очередным занятием застукал Дьяченко, вздумавший там устроиться на посиделку, так как до Белого дома на берегу моря слишком далеко идти.
— Дрочите, а чего не запираетесь? — спросил Юрка, застукавший его за этим занятием.
Ну, мы, конечно, посмеялись над Чеховым от души. А ведь тоже, между прочим, не брезговали этим «нужным занятием» как профилактикой от простатита, о чём нам как-то со знанием дела поведал наш санинструктор — младший сержант Наби Алиев.
Юрка Дьяченко как бы очень заинтересовался этим обстоятельством и попросил Наби продемонстрировать правильность «суходрочки». Наби сначала засмеялся: ну, как это будет, типа, выглядеть? А Юрка говорит на полном серьёзе: «Ну ты же врач, вот и покажи, как это сделать, чтобы пошло не во вред».
Наби, смущённо помявшись, снимает штаны и, вынув из трусов своего «малыша», начинает показывать всю правильность действий. И тут, как на грех, проходя мимо открытых окон казармы, заглядывает прапорщик Зверев и, глядя на всё это безобразие, говорит, чтобы они у него ещё отсосали! Ну тут мы, конечно, грохнули от хохота. А на разводе прапорщик Мулюков посоветовал Алиеву сгонять к погранцам и там прочитать лекцию с непременными показами по профилактике простатита, чем сорвал развод здоровым солдатским хохотом.
Скоро мы с Чадовым, получив очередной разгон от самодура Чехова, решили устроить ему огненную геенну, но всё упиралось в ведро. Просто так где-то стыбзить ведро было делом невозможным, все они были при деле, и тогда мы украли на пирсе у рыбаков бочку из-под красной икры на пятьдесят литров. Заполнили её голышами до половины и поставили вовнутрь стеклянную банку с бензином, даже не думая о трагических последствиях. А потом, как полные идиоты, караулили лейтенанта, когда же он отправится на горшок, но его как будто кто-то предупредил. Время шло, а Чехов всё никак не проявлял беспокойства пойти посрать.
— Такое впечатление, что у него всё идёт впрок, отчего он такой весь говнистый, — сказал Сашка.
Прошло приличное время, прежде чем нам всё-таки представился случай его подловить. Однажды вечером, когда звёзды высыпали на темнеющий бархат небосклона, Чехов прошёл мимо кухни, где после ужина собирались солдаты перетереть последние новости, и направился прямым ходом к своему гостиничному сортиру. Нам обоим с Чадовым было как-то не с руки, и я решил всё проделать сам. Пока народ трещал у входа, я вылез в окно и, поднявшись скрытно к дороге, пробежал по склону в сторону гостиницы, где в сортире уже наверняка «дрочил» Чехов.
Там я поднялся до самого верхнего яруса кустарников и забрался на кедр по его низким сучьям, как по лестнице. Посмотрев сверху, я не увидел крыльца кухни: еловые лапы кедра хорошо меня прикрывали, что было только к лучшему. Я осторожно облил бензином бочку и приготовился поджигать, и тут я подумал: а как мне её отвязать горящую? Тогда я ослабил узел до такой степени, что, если я только дёрну за конец верёвки, бочка тут же сорвётся с места и понесётся вниз.

Чиркнув спичкой, я бросил её в бочку, и тотчас огненный шар, вспыхнув, обдал меня своим жаром. Дёрнув конец верёвки, я ослабил её тягу, и вот уже пылающая комета на длинном крюке, сорвавшись с кедра, скатывалась по проволоке точно в стену сортира с притаившимся за ней дрочи****ищем!

К сожалению, я не видел, как объятая пламенем бочка с грохотом врезалась в сортир, а находящаяся внутри банка, расколовшись, брызнула на доски своими огненными языками. Сашка Чадов, всё время косящийся на гостиницу, увидев на чёрном фоне неба летящий огненный шар, невольно вскрикнул: «Комета!» — и все, посмотрев в его сторону, увидели то же самое, что увидел он, — летящий огненный шар. А следующий грохот со стороны гостиницы вообще поверг их в некоторый шок. Спустя несколько секунд они уже бежали смотреть, а что же там такое прилетело. Присоединился к ним по ходу и я, удачно выскочив из кустарника вслед бегущим.

После ошеломляющего удара в боковую стену сортира Чехов от неожиданности свалился с очка и, путаясь в собственных штанах, вывалился голой жопой наружу. Оказывается, он после визита Дьяченко снова не запер дверь, а кого ему там опасаться — дрочи да дрочи.

— Воды, сгорим! — заорал по-русски «моя твоя не понимай» Латипов.
И тут все бросились в сторону кухни за вёдрами.

Пока суть да дело, Чадов отцепил, как смог, проволоку от горящего сортира и отбросил её в сторону. Я же тут же метнулся на склон, по пути утаскивая её за собой.

В общем, мы с Чадовым хорошо сработали, оставив Назарова и его последующее расследование с носом. Правда, очень ссыканули, что кто-то может подняться до кедра, где осталась жжёная трава. Но мы её потом, после такого шухера, всю там повыдёргивали и на этом закончили свои развлечения с «полётами спускаемых аппаратов». Но всё же остались чрезвычайно довольны, а отцы-командиры, прежде чем присесть на очко, долго и придирчиво осматривали границы рядом с сортирами. Они даже допросы с пристрастием не устроили, знали наперёд, что никто не признается. И даже несколько ослабили своё отношение к солдатам, вероятно, зная, что на их очередное жёсткое действие придёт своё противодействие.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 13.10.2026 г.