3 часть 26 гл Медведь-могильщик

Часть третья. Глава двадцать шестая

Тонкости работы  — пожар в лесу — медведь-могильщик

С утречка, потянувшись на дребезжащий звук будильника, я, осмотрев спящих товарищей, поднялся и, надев тапочки, отправился умываться. Дневальный по роте Латипов сидел на табуретке в кочегарке и, опёршись головой о стену, спал в весьма неудобной позе. Я похлопал его по плечу и, когда он проснулся, сказал, чтобы он шёл спать на кровать, только пусть закроет за мной дверь на задвижку и поставит будильник на семь утра.
— Сухарики есть? — спросил он, раскрыв свой кривой рот в страшной зевоте.
— Ну и страшилище, — подумал я.
Отправившись на кухню, я занялся завтраком.
Обычно дрова я разжигал с помощью ложки свиного жира — изобретения более надёжного, чем чадящая копотью кора берёзы. К тому же я давно собирался почистить печь от пепла и сажи, забивших все дымоходные каналы. Обратившись раз к командиру, я получил отказ: мол, дело это долгое, и опять же надо звать печника, а где его взять, если его нет в посёлке? А зачем мне какой-то печник, если у меня в друзьях местный житель Бессонов? Он-то точно знает, что делать с печами.
Решив сегодня оставить своих товарищей без жареной картошки, я по-быстрому отварил рожки, поджарил их и подал на стол с печёночной подливой.
Притушив в печи угли, я, поручив своему преемнику Тимаеву помывку посуды, отправился в посёлок к Бессонову узнать, как чистить печь. Едва я сел в лодку и отчалил, как сынок Назарова, очкарик Ромка, уже трезвонил отцу, что я намылился в посёлок.
Капитан вышел на трап и, посмотрев в бинокль, убедился, что я еду в посёлок. Он поднялся по лестнице к чердачному окну и оттуда проследил за мной.
А я уже не сомневался, что очкастый Ромка доложил о моей отлучке — ну и пусть, зато я наконец-то займусь вечно чадящей печью. Бессонов показал мне, где могут находиться специальные кирпичи для чистки каналов, и дал в придачу специальные ерши. И ещё дал совет сжечь как можно больше осиновых дров для выжигания самой сажи, но мне это показалось слишком долгим процессом, да и поддерживать высокую температуру было делом опасным. Так что я предпочёл почистить печь подручными инструментами.
Ромка доложил отцу о моём возвращении, и он встретил меня у флагштока.
— А меня не надо было поставить в известность? — спросил командир.
— Ну так вы опять начнёте тянуть кота за хвост, а у меня вся кухня уже чёрная от копоти.
— А как же обед?
— Сделаю на камнях, как в туристическом походе.
— Ну смотри, только сам поспеши, — согласился Назаров.
— Успею до ужина, — пообещал я.
Простучав стены печи и найдя те самые запорные кирпичи, я расковырял замазку и вынул кирпичные половинки. Ну а дальше всё прошло без проблем: просунув в трубу самый широкий ёрш, я стал гонять его вверх и вниз, срывая толстый слой сажи с внутренней части кирпичной трубы. От возникшего сквозняка мельчайшие частички сажи стали донимать меня, отчего я быстро ретировался с крыши. Затем, намотав на голову тряпку, чтобы не забить свои лёгкие сажей, я стал чистить самый верхний проход под потолком, просунув туда малый ёрш и начав гонять его. Так же я поступил и с другими проходами, постепенно счищая сажу и пепел всё ниже и ниже до самого устья печи. Всё оказалось гораздо быстрее, чем я ожидал.
Собрав отходы дровяного производства в ведро, я специально не стал его освобождать, чтобы показать результат своего труда командиру. Вставив обратно кирпичные заглушки для чистки, я примазал их специальной глиной и оставил для просушки.
— А ты знаешь, как называются различные части печи? — спросил зашедший проверить мою работу прапорщик Зверев.
— Не имею ни малейшего понятия, так, что-то для работы — и всё.
Зверев дал мне почитать небольшую брошюру по печам и сказал, что это дело надо обмыть.
— Вот отвезу Бессонову ерши, будет повод достать водки, — пообещал я.
— А Назаров даст разрешение.
— А я и спрашивать не буду: я же не спрашивал, когда ездил к Бессонову.
Так что после ремонта печи готовить на дворе обед я не стал. Узнав от Зверева, что я закончил ремонт, Назаров пришёл посмотреть на мою работу. Он попросил зажечь дрова, чтобы убедиться в нормальной работе печи, но я возразил, сказав, что пока это делать нельзя, и сослался на сохнущие швы. Но надо ли уступать Назарову и гробить всю мою работу на корню? В общем, я встал у печи, как у пулемётной амбразуры, и Назаров, усмехнувшись, ушёл к себе в канцелярию. Так я и продежурил до самого начала приготовления обеда, сдвинув его на два часа вперёд, о чём предупредил всех, опасаясь, что капитан в мою отлучку «устроит свинью».
Он и вправду заходил пару раз как бы между прочим посмотреть, что делать с кухней: красить её в белый цвет или оставить в красном, по своему «косяку». Когда я сказал, что на складе имеется только красная краска, он, не от большого ума, сказал, чтобы я ею и красил. Ну я и покрасил, после чего все смеялись над командиром. Хотя перед этим попробовал отмыть потолок содой, но это мало помогло: копоть так въелась, что самое разумное было всё закрасить, пусть даже в красный цвет.
А вот куда Назаров дел банки с белой краской — было под вопросом. И даже не напрашивался ответ: и так было понятно, что продал налево.
Закончив с ужином, я отправился в посёлок вернуть Бессонову его ерши, о чём Ромка со своего поста доложил отцу.
— Распустился, даже не предупреждает, куда намылился, — сказал Назаров старшине роты прапорщику Мулюкову.
— А он заходил в канцелярию, да вас не было, — ответил Мулюков. — Ну, ведь ерши надо вернуть, а то кто ещё их потом даст?
— Да это же повод привезти водку, тут, прапорщик, свои тонкости имеются. Вот увидишь: сегодня твоя рота гулять будет! — сказал ему Назаров.
И я, действительно вернув Бессонову его ерши, выкупил у него три бутылки водки.
— Ты вот что: эти бутылки пока оставь мне, а то Назаров — хитрый мужик, расколет. Мы поступим следующим образом…
И с подсказки того же Бессонова сделал хитрый ход: прокрался к кустам ивы на берегу и привязал к секретному «дежурному» стеклянному шару-поплавку авоську с бутылками водки, а к шару — капроновый шнур с грузиком и поплавком-сухой коряжкой. Пока я грёб к нашему берегу, Назаров поджидал меня у флагштока, чтобы не трудить ноги до моей высадки. А я, приблизившись к берегу, чуть как бы «промахнувшись» мимо пирса, незаметно опустил коряжку в воду, где она притонула вместе с грузиком. Поднявшись до пирса, я вышел из лодки, закрепив её цепью за столбик, и отправился к казарме с подарками от Бессонова.
Доложив о своём прибытии, я смягчил его гнев по поводу моей отлучки банкой мёда. Остальные две банки — с мёдом и вареньем из морошки — были предназначены для ребят. Назаров посмотрел на банку с морошкой и предложил поменяться на мёд.
— Мёд у меня уже есть с бессоновской пасеки, а вот морошку я ещё не пробовал, — сказал он.
Я для вида поломался, отдал ему банку с вареньем из морошки и потянулся за банкой с мёдом, но Назаров её не отдал, сказав, что с меня хватит и моей банки мёда, а за морошкой я могу и в следующий раз сходить.
— Вот козлёнок, — отозвался о Назарове Юрка Дьяченко после его ухода. — Хотел поменяться «по-чесноку» и обманул!
— Ну ладно, он сам дал повод скататься в посёлок, и никто его за язык не тянул, — сказал Юрка Пиго.
Вечером ребята отправились порыбачить к реке, ну и заодно перетащить стеклянный шар-поплавок с прицепленной к нему снизу водкой. Я, конечно, помалкивал о том, что мы придумали с Бессоновым, изображая озабоченность скорым застольем. И пока прапорщик Мулюков составлял нам компанию, Латипов тащил шар к нашему берегу. И когда, казалось, бутылки были уже в его руках, позади него возник ниоткуда Назаров и приказал достать посылку с того берега, и Латипову ничего не оставалось, как её отдать.
— Ну, я же говорил о тонкостях твоей работы с личным составом, — сказал Назаров Мулюкову.
К ним подошёл Азанов и обрадовал Назарова тем, что ему вернули звание капитана в шифрограмме.
— Только что Кагановский с ПРЦ сообщил, — сказал он.
Назаров обрадовался тому, что снова стал капитаном и что он теперь будет настоящим командиром, а не ровней остальным офицерам — Щегольщину и Азанову.
В канцелярии они решили отметить вернувшиеся капитанские звёздочки и добычу посылки с того берега и откупорили одну из трёх бутылок.
— Ну что ж, вздрогнем, товарищи офицеры, а также прапорщики и будущие генералы, — сказал Назаров, разливая по стаканам водку.
Не чокаясь, они выпили, и Зверев сказал, что водка на этот раз какая-то крепкая.
— Вода! — сказал Азанов, глядя на стоящие на столе бутылки с мнимой водкой.
Мулюков хотел было бежать на лодочный пирс, но его остановил Щегольщин, сказав, что настоящая посылка лежит уже где-то в роте.
— Остаётся подождать, пока она проявит себя, — сказал Азанов.
— Вот они, эти тонкости вашей с ними работы! Это не прохиндеи, это гораздо хуже, это твари, и жизнь их не учит. Ну ничего, послужите — и всё узнаете, — сказал Назаров.
— Так он сам из солдат, должен же знать всю их психологию, — сказал Азанов.
— Здесь не полк, так что ему придётся разбираться на месте, и ведь это не в первый раз. Что-то я недоглядел, — сказал Назаров, с усмешкой глядя на бутылки с водой.
На другой день случилось непредвиденное: пожар в лесу — самое страшное, что может случиться, — рядом с посёлком. По своему обыкновению я перевёл стрелку сигнала на будильнике на семь часов и отправился на кухню. Ещё спускаясь с трапа, я заметил какой-то серый туман со стороны околицы посёлка, со стороны дороги, ведущей к аэродрому. Приглядевшись, я понял, что это горит тайга. Опорожнив мочевой пузырь, я позвонил по коммутаторному телефону Назарову и доложил, что со стороны аэродрома на посёлок надвигается пожар и надо бы предупредить пограничников. Тот тотчас отзвонился командиру погранцов, сказав, что его воин на вышке, похоже, спит, а пожар уже на подходе. Больше мне ничего не удалось подслушать: Назаров положил трубку.
Спустя минут пять со стороны посёлка послышался вой сирены, а я подумал: может, мне медальку какую-нибудь дадут за такое предупреждение?
Прибежал Назаров в майке, трусах и тапочках.
— Рота, подъём! — закричал он. — А ты чего их не разбудил?
— Жду указаний на сухой паёк, — ответил я, решив, что сейчас не до завтрака.
Ребята повскакали и стали одеваться, увидев командира без порток. Он заскочил в канцелярию, забрал ключи от склада и позвал меня за мясной тушёнкой. Там он мне выдал говяжью тушёнку сверх нормы, сказав, что до вечера вряд ли вернутся. Я заметил ему, что он без сапог. На что Назаров махнул рукой — до того ли сейчас.
Я тоже собрался на пожар, уложив в сидор булки хлеба с кружками, ложками и ножом в газете. И когда все начали уходить из казармы, Назаров велел мне их ждать к обеду.
— Так лишние руки не помешают! — возразил я.
— Так казарма будет без присмотра, а тебе ещё обед делать. Всё, ты остаёшься! — сказал Назаров.
— А вы мне не «тыкайте», сначала бутылку коньяка верните, а потом «тыкайте»!
Назаров оглянулся, не слышит ли кто, и сказал, что я ненормальный чудак, и ушёл.
Я забрался на крышу, чтобы видеть всю отправляющуюся флотилию. Вот суки, не взяли с собой, и этот коньяк зажал, весь разобиделся я.
Зайдя в незапертую канцелярию, я увидел оставленную на столе связку ключей, где были ключи и от главного склада продовольствия, и обмундирования. Достав из заначки пластилин, я сделал отпечатки нужных ключей с обеих сторон и, тщательно их протерев, оставил в том виде, в каком они и были. На виду у очкастого наблюдателя в склад нечего было и думать лезть, а вот по отпечаткам наш умелец мог сделать копии — вот тогда нам дорога туда будет открыта, но ночью. Мы ещё раньше сделали кривые копии с ключей наспех, но они вечно заедали и могли нарушить работу замков, а тут такая удача. Спрятав пластилин, я вышел на веранду и увидел возвращающегося Назарова, он явно спешил за забытыми ключами. Выходить из казармы было опасно, он мог чёрт знает что подумать про меня, и я ретировался через форточку в кочегарке. Прикрыв её за собой, побежал на кухню, где, отсчитывая приближающиеся шаги Назарова к казарме, затеял усиленную бурную деятельность с рубкой чурок. За этим занятием меня и застал Назаров. Размазывая катящийся с лица градом пот, я, не оглядываясь на командира, рубил колуном толстые сосновые чурки.
— Эй, ты чего так размахался? — окликнул меня Назаров, стоя у поворота на трапе.
— Работа такая, — сказал я, прекратив рубить чурку. — А что, уже потушили?
— Нет, не потушили, я за ружьём, охотники сказали, что в лесу медведь-подранок бродит, может, твой крестник, как бы на людей не набросился.
— Сейчас же охота ещё не открыта? — спросил я.
— А браконьерам всё едино, открыта она или нет. Медведь, говорят, на кладбище повадился могилы раскапывать. Всё поймать не могут.
— А может, это тот, кто нашего маячника утащил? — спросил я.
— Не знаю, говорят, что это был тигр. Вот поэтому и смотри в оба: чуть что — лезь на крышу, там тебя никто не достанет, смотри, с обедом не опоздай, и смене передай, чтобы не спускались, пока мы не придём. Пусть сами пришлют кого-нибудь за обедом, — предупредил меня Назаров.
Он взял последнюю булку хлеба, оставленную мной для себя, и ушёл. А я, проходя вслед за ним мимо канцелярии, посмотрел в окно — ключей на столе уже не было. Значит, он вернулся, чтобы я не воспользовался его ключами, или это была проверка. Но я не сплоховал и сделал всё вовремя.
К обеду из тайги никто не пришёл, но я постоянно поддерживал угли в тлеющем состоянии, готовый в любую минуту разогреть на сильном огне обед. Бачок с супом я поставил в приямок родника на постоянное охлаждение, чтобы он не прокис; так же поступил и со вторым.
Бурундуки Славка и Васька сидели на трубе и принюхивались к парам супа. Я налил им в миску горячего супа и сказал, чтобы они сначала подули, дабы не обжечься.
Время тянулось так долго, что я уже заскучал, сидя на крыше в ожидании, когда же вернутся с пожара мои товарищи. И только к вечеру дым с пожарища начал расходиться. Угроза пожара для посёлка миновала. Вернулись и мои друзья. Они были чёрные от копоти, как шахтёры, и, едва умывшись, улеглись на кровати.
— Ребята, обедать будете? Смотрите, суп испортится, вкусный, наваристый, — упрашивал я их возле кроватей.
Но хоть бы кто поднялся — все были страшно уставшие. И только ближе к полуночи они поднялись перекусить.
Назаров и Мулюков так и не появились на развод, чтобы сделать распоряжения; им тоже, видать, там здорово досталось.
Побоявшись, что суп испортится, я по-быстрому разлил его всем, кто пожелал им насытиться. Накормил и наше подсобное хрюкающее хозяйство. И только после этого успокоился и даже не стал расспрашивать ребят, как там было и что.
А чтобы закрыть тему с пожаром, расскажу следующую, связанную с этим, заключительную историю.
Примерно через неделю после пожара я выяснил все обстоятельства приключившегося там бедствия. Оказывается, сгорел дом бабки Горшковой, вместе с ней погибли её корова, дававшая от старости всего одну кружку молока, и собачка. Все вместе. Вот где их подловила страшная участь — быть заживо сожжёнными. Возможно, это был выскочивший из печи горящий уголёк, а может, и поджог, но самое ужасное было в другом: бабка Горшкова запиралась на все замки, и с ней в её большом доме находились корова и собачка, и, возможно, угорев, она не смогла открыть замки и погибла.
А запираться по вечерам было отчего. Она жила в пяти километрах от посёлка одна, где из крупной живности, по её словам, были медведи да львы, о которых она болтала всем, кто подвернётся под руку. И все, кто слышал её болтовню, крутили пальцем у виска, что немудрено: ведь бабке было, по разговорам, далеко за девяносто, а то и сто лет. А в таком возрасте с мозгами не всё бывает в порядке.
Я поначалу терялся: какие там к чёрту могут быть львы? А потом мне охотовед Дрозд сказал, что под львами старуха, вероятно, имела в виду тигров, охотящихся за её коровой. Видимо, ей было всё равно, кто под её окнами ходит, оставляя крупные кошачьи отпечатки на песке — лев или тигр. А на таком расстоянии от посёлка такое вполне может быть.
Ведь сам Дрозд неоднократно обнаруживал в округе тигриные следы. И помнится, зимой наши ребята, встав на лыжи, ходили на прогулку к цепочке тигриных следов, о чём нам сообщили охотники, и нам было интересно сделать гипсовый слепок следа тигра. Но пока его несли, он развалился на части, и нам не удалось сделать с него копии, чтобы послать домой.
И вот в один из дней ко мне на кухню явилась жена прапорщика Мулюкова Наталия. Она сказала, что заручилась разрешением у Назарова сходить на аэродром к мужу, и я должен был её проводить. Я собрался было зайти к Назарову, но того на месте не оказалось, а тут ещё Наталия стала торопить меня. Ну, я на её обман и повёлся. Ладно, думаю, провожу её, но у нашего пирса свободной лодки не нашлось: все они были кем-то забраны на другой берег, а когда вернут обратно, было неизвестно.
Посмотрев на часы, я прикинул, что, если не ждать лодку, мы можем управиться до ужина. Берегом, не по дороге, тропа постоянно крутится под сопкой Нельминского хребта, но я держался рядом с рекой Нельмой, чтобы за поворотом направо, где она становится узкой и мелкой, можно было переправиться на другой берег. Я там уже ходил с Бессоновым в свой послеобеденный перерыв и знал тропу наизусть. Наташа постоянно трусила, вздрагивая от каждого трещавшего в тайге сучка.
— Кто там ходит? — спрашивала она.
— Бурундуки забавляются, это у них игры такие — кидаться ветками, — успокаивал я её, а сам, не проявляя особенного беспокойства, старался разговаривать уверенно, громко, предупреждая близкого зверя, чтобы он уступил нам тропу.
До аэродрома мы добрались за полтора часа, но там уже никого не было, как и самолёта Ан-2, совершающего рейсы в Советскую Гавань. Во время войны с фашистской Германией в Нельме находился военный аэродром, где базировались эскадрильи истребителей и штурмовиков. Когда я там бывал, ничто о том, что там был когда-то военный аэродром, мне не напоминало.
Васильев, смотритель аэродрома, сказал, что Мулюков уже минут двадцать как уехал на телеге с охотниками и, если мы поторопимся, можем их ещё нагнать. Конечно, нам надо было спешить за ними, да и мне пора заниматься ужином, а то я и так уже опаздывал. Если бы не Наталия, я бы минут за сорок добрался до аэродрома при большой нужде, и вот чёрт меня дёрнул согласиться на эту авантюру. Но с её нежностями этого я сделать не мог. То ей мусоринка в глаз попала, то в ноге судорога и надо было её растереть, то ещё что-то. Хотя я подозревал, что она склоняла меня к сексу, а раз мы одни, никого нет — бери её и делай что хочешь. Но я постоянно уходил от таких навязчивых мыслей: вот бы дожить до дембеля, а там можно и «клубнички» себе позволить, но дома. Кто-то скажет, что я дурак, но ведь есть же пословица: «Не твоё — не лапай». Пробежав по тропе до развилки, мы вышли на большую дорогу.
— И куда теперь? — спросила Наталия.
— Как куда? Налево, обратно в Нельму.
— Я больше не могу, ноги болят, — сказала Наталия.
— А ты, Наташа, соберись, я тебя бросить не могу, мне надо ужин делать. Просто времени в обрез, а то оставайся у Васильева, а завтра Володя за тобой придёт.
— Ну тогда пошли в Нельму, — сказала она, чего-то не договаривая.
Мы пошли по дороге, и тут я заметил, что она заметно хромает.
— А ну-ка присядь и покажи мне ногу, — попросил я её.
— Трусики тоже снимать? — насмешливо спросила она.
Я снял с её ноги носок и увидел маленькое красное пятнышко будущей мозоли. Нарвав листьев мать-и-мачехи, я вложил их в носок и надел его ей на ногу.
— Как будет жечь, скажешь, — предупредил я её.
Наталия сделала несколько шагов и сказала, что так стало даже легче. Пройдя несколько сот метров, мы дошли до сгоревшего дома бабки Горшковой. Там Наталия попросила передохнуть и присела на лежащий у дороги ствол некогда могучего кедра.
— Ладно, похоже, телегу мы уже не догоним, даю пять минут и в дорогу, а то меня наш капитан удавит, — сказав это, я ушёл посмотреть на пепелище.
Обойдя дом по кругу, я услышал за уцелевшим сараем какие-то звуки. Я направился туда и увидел то, что повергло меня в шок. За сараем находилась общая могила всех, чьи сгоревшие останки нашли на пожарище. А ещё больший ужас я испытал, когда увидел огромного чёрного медведя с белой манишкой на груди и с белыми пятнами на плечах, роющегося в могиле.
Меня он не видел, так как был поглощён своей страшной работой, находясь по самые уши в раскопанной им яме. Боясь его потревожить, я отошёл к дороге и позвал Наталию к себе, приложив к губам палец, показывая, чтобы она молчала. Эта набитая дура стала спрашивать, что случилось, да так громко, что я не выдержал, подошёл и лупанул ей по лицу, сказав, чтобы она заткнулась.
Посмотрев на часы, я прикинул, что, если не ждать лодку, мы можем управиться до ужина. Берегом, не по дороге, тропа постоянно крутится под сопкой Нельминского хребта, но я держался рядом с рекой Нельмой, чтобы за поворотом направо, где она становится узкой и мелкой, можно было переправиться на другой берег. Я там уже ходил с Бессоновым в свой послеобеденный перерыв и знал тропу наизусть. Наташа постоянно трусила, вздрагивая от каждого трещавшего в тайге сучка.
— Кто там ходит? — спрашивала она.
— Бурундуки забавляются, это у них игры такие — кидаться ветками, — успокаивал я её, а сам, не проявляя особенного беспокойства, старался разговаривать уверенно, громко, предупреждая близкого зверя, чтобы он уступил нам тропу.
До аэродрома мы добрались за полтора часа, но там уже никого не было, как и самолёта Ан-2, совершающего рейсы в Советскую Гавань. Во время войны с фашистской Германией в Нельме находился военный аэродром, где базировались эскадрильи истребителей и штурмовиков. Когда я там бывал, ничто о том, что там был когда-то военный аэродром, мне не напоминало.
Васильев, смотритель аэродрома, сказал, что Мулюков уже минут двадцать как уехал на телеге с охотниками и, если мы поторопимся, можем их ещё нагнать. Конечно, нам надо было спешить за ними, да и мне пора заниматься ужином, а то я и так уже опаздывал. Если бы не Наталия, я бы минут за сорок добрался до аэродрома при большой нужде, и вот чёрт меня дёрнул согласиться на эту авантюру. Но с её нежностями этого я сделать не мог. То ей мусоринка в глаз попала, то в ноге судорога и надо было её растереть, то ещё что-то. Хотя я подозревал, что она склоняла меня к сексу, а раз мы одни, никого нет — бери её и делай что хочешь. Но я постоянно уходил от таких навязчивых мыслей: вот бы дожить до дембеля, а там можно и «клубнички» себе позволить, но дома. Кто-то скажет, что я дурак, но ведь есть же пословица: «Не твоё — не лапай». Пробежав по тропе до развилки, мы вышли на большую дорогу.
— И куда теперь? — спросила Наталия.
— Как куда? Налево, обратно в Нельму.
— Я больше не могу, ноги болят, — сказала Наталия.
— А ты, Наташа, соберись, я тебя бросить не могу, мне надо ужин делать. Просто времени в обрез, а то оставайся у Васильева, а завтра Володя за тобой придёт.
— Ну тогда пошли в Нельму, — сказала она, чего-то не договаривая.
Мы пошли по дороге, и тут я заметил, что она заметно хромает.
— А ну-ка присядь и покажи мне ногу, — попросил я её.
— Трусики тоже снимать? — насмешливо спросила она.
Я снял с её ноги носок и увидел маленькое красное пятнышко будущей мозоли. Нарвав листьев мать-и-мачехи, я вложил их в носок и надел его ей на ногу.
— Как будет жечь, скажешь, — предупредил я её.
Наталия сделала несколько шагов и сказала, что так стало даже легче. Пройдя несколько сот метров, мы дошли до сгоревшего дома бабки Горшковой. Там Наталия попросила передохнуть и присела на лежащий у дороги ствол некогда могучего кедра.
— Ладно, похоже, телегу мы уже не догоним, даю пять минут и в дорогу, а то меня наш капитан удавит, — сказав это, я ушёл посмотреть на пепелище.
Обойдя дом по кругу, я услышал за уцелевшим сараем какие-то звуки. Я направился туда и увидел то, что повергло меня в шок. За сараем находилась общая могила всех, чьи сгоревшие останки нашли на пожарище. А ещё больший ужас я испытал, когда увидел огромного чёрного медведя с белой манишкой на груди и с белыми пятнами на плечах, роющегося в могиле.
Меня он не видел, так как был поглощён своей страшной работой, находясь по самые уши в раскопанной им яме. Боясь его потревожить, я отошёл к дороге и позвал Наталию к себе, приложив к губам палец, показывая, чтобы она молчала. Эта набитая дура стала спрашивать, что случилось, да так громко, что я не выдержал, подошёл и лупанул ей по лицу, сказав, чтобы она заткнулась.
— А что случилось? — спросила Наталия, округлив глаза от моей выходки.
— Молчи, там медведь разрывает могилу Горшковой, и не вздумай кричать, а то он нас порвёт!
Наталия подумала, что я её разыгрываю, и собралась раскрыть рот от возмущения, но я пригрозил, что ударю её, если она заорёт.
— Замолчи, тварь, а то брошу тебя на него и сбегу, — сказал я.
И, схватив её за руку, потащил за собой чуть ли не бегом. Она и сама сообразила, что я говорю ей правду, и ускорила бег. Когда мы отбежали примерно метров на пятьсот и скрылись за поворотом, я ей объяснил, что медведи не любят, когда им мешают при их добыче, — обязательно накинутся.

— Я больше не могу идти, — сказала Наталия и заплакала.
— Ну, тогда он тебя порвёт на куски, это ведь вкуснее, чем обгоревшие кости грызть. Не можешь бежать — иди, но быстрее.
Напугав её, я потащил её дальше, обещая, что отлуплю, если она вздумает отдыхать. И она вроде бы всё поняла и ускорила шаг. Мы прошли порядка трёх километров, когда я, оглянувшись назад, заметил тёмную точку, следовавшую за нами по дороге. Остановившись, я присмотрелся и понял, что это тот самый медведь. И тут я сказал Наталии, чтобы она бежала что есть силы.
— А что там? — спросила она.
— Он нас всё-таки услышал, этот могильщик, — сказал я и, увидев, как Наталия понеслась со скоростью паровоза, бросился её догонять.
Она тоже его увидела и, скинув сандалии, побежала босиком. Так мы и неслись, пока не достигли поворота, где увидели медленно едущую телегу с поселковыми охотниками. Тут я поднажал и на бегу им закричал:
— Медведь, медведь!
Телега проехала несколько метров и остановилась. Лошадь, почуяв медведя, подалась в сторону и испуганно захрапела.
— Что случилось, где медведь? — спросил меня спрыгнувший с телеги мужчина с ружьём.
— Он там, за нами гонится, — сказала, задыхаясь, подбежавшая Наталия.
— Где? — спросил мужчина, глядя в сторону поворота.
— Думаю, уже метров за пятьсот будет, уже догоняет; он могилу старухи раскапывал, весь такой чёрный, как уголь, с белыми пятнами на плечах, — сказал я, показывая назад.
— С белыми пятнами, говоришь, — приметная шкура, вот он, значит, куда забрался! Давно его ищут!
— А что он сделал? — спросил я.
— Могилы повадился раскапывать на кладбище, наверное, подранок или калека. Очень опасен.
Вдруг мы услышали тяжёлое шлёпанье лап бегущего зверя.
— Валентин, а ну-ка, пошли.
Второй мужчина тоже слез с телеги и, вскидывая на ходу ружьё, направился к повороту, а мы остались у телеги.
Скоро ударили выстрелы.
Я, отдышавшись, пошёл обратно к повороту посмотреть, убили медведя или нет.
— Ты куда? Совсем, что ли? — сказала Наталия, забравшись на телегу.
Зайдя за поворот, я увидел идущего обратно мужчину по имени Валентин.
— Ушёл, ну ничего, далеко не уйдёт. Вот сейчас взять бы собак да за ним, да вот уже вечер.
Я спросил, попали ли в него.
— Похоже, что ранил: он, как увидел меня, целящегося из ружья, шарахнулся в сторону, а куда стрелять? Там сосны — как забор. Преследовать его без собак опасно, да и народу надо побольше собрать. Ну, я и выстрелил на удачу, но только ранил — он кувыркнулся и дальше в лес, лупил по соснам. Может, завтра.
— Как это завтра?! — удивился я.
— Скоро вечер, а по ночам его искать — только беду себе кликать: поймает и зарежет, а пока пусть кровью истекает, ослабевшего проще добрать. Сейчас поедем в посёлок, соберём ребят, посоветуемся. Ты-то кто такой?
— Я повар Сергей с точки ПВО.
— Ах да, верно, забыл. А здесь откуда?
— Да вот, Наталии приспичило повидаться с прапорщиком Мулюковым, её мужем, попросила проводить. Капитан разрешил, а Мулюков, как сказал Васильев, был с охотниками.
— Ну так они раньше нас уехали с аэродрома, а мы сами по себе. Повезло вам, что нас догнали: всего-то не добежал этот гад до поворота, а то учинил бы кровавую расправу.
— А скажите, часто медведи роют могилы? — спросил я.
— Случается, что часто. Может быть, голод гонит, особенно зимой, на свежие могилы, если не нагуляли жир, а может — подранки и старики. Но до старости им вряд ли кто даст дожить, если, конечно, они живут не в самых малонаселённых углах, где их не достать. А вот рядом с населёнкой их и бьют часто. Был у нас один такой же, так, копая могилы, даже на людей бросался, убили. Да и убить непросто: нужны согласования с начальством, а то посчитают браконьерством. Ну а с этим всё понятно. Сейчас вон зайдём к председателю, поговорим, и с вас возьмут объяснение, что вы там делали.
Подошёл тот, что ходил на медведя первым.
— Убрался в лес проклятый могильщик. Ничего, далеко не идёт, тут будет, возле посёлка, прятаться. Достанем. Хорошо, что за вами увязался этот увалень, а если бы был на могиле чёрный гималаец с белой манишкой, то пиши пропало: налетит, как рой злых пчёл, и будет рвать так, что мало что останется, и даже от обоих. А бурый прикопает и бросит умирать раненого. Чёрных медведей у нас большой избыток по сравнению с бурыми: плодятся как крысы, проходу от них нет. Бывает, даже с тиграми схлёстываются, ну а там кто сильнее, тот и задавит. Видел я порванных тигров, сразу видно, чья работа — шкура в клочья.

— Вас как зовут? — спросил я охотника.
— Николай, я с Самарги, здесь по гостям.
— А я с точки ПВО, Сергей, я там за повара.
— Знаю, так что объяснение надо писать обязательно.
— А зачем какие-то объяснения? Я что, слепой, что ли! Слышу возню, подошёл, а в могиле тот чёрный медведь роется — ну, я обратно и бежать. И вообще, мне в роту надо, я и так уже опаздываю к ужину, — стал возражать я.
— Ну ладно, потом и напишешь, а без этого нельзя — порядок такой, нужны свидетельства. Получается, ты не за себя напишешь показания, а за нас, поселковых. А без бумаги и хода делу нет. Вот так, паря!
— А кто возьмёт показания? — спросил я.
— А кто у нас охотовед, знаешь?
Напугав её, я потащил её дальше, обещая, что отлуплю, если она вздумает отдыхать. И она вроде бы всё поняла и ускорила шаг. Мы прошли порядка трёх километров, когда я, оглянувшись назад, заметил тёмную точку, следовавшую за нами по дороге. Остановившись, я присмотрелся и понял, что это тот самый медведь. И тут я крикнул Наталии, чтобы она бежала что есть силы.
— А что там? — спросила она.
— Он нас всё-таки услышал, этот могильщик, — сказал я и, увидев, как Наталия понеслась со скоростью паровоза, бросился её догонять.
Она тоже его увидела и, скинув свои сандалии, побежала босиком. Так мы и неслись, пока не увидели уходящую за поворот телегу с поселковыми охотниками. Тут я поднажал и на бегу им закричал:
— Медведь, медведь!
Телега проехала глубоко за поворот и остановилась.
— Что случилось, где медведь? — спросил меня спрыгнувший с неё мужчина с ружьём.
— Он там, — сказала, задыхаясь, подбежавшая Наталия.
— Где? — спросил мужчина, глядя в сторону поворота.
— Думаю, уже метров за сто пятьдесят, догоняет, он могилу старухи раскапывал, весь такой чёрный, как уголь, — сказал я, показывая назад.
— Приметная шкура, вот он, значит, куда забрался! Давно его ищут!
— А что он сделал? — спросил я.
— Могилы повадился раскапывать на кладбище, наверное, подранок или калека. Очень опасен. Валентин, а ну-ка пошли.
Второй мужчина тоже слез с телеги и, заряжая на ходу ружьё, направился к повороту, а мы остались у телеги.
Скоро ударили выстрелы.
Я, отдышавшись, пошёл обратно к повороту посмотреть, убили медведя или нет.
— Ты куда, совсем, что ли? — сказала Наталия, забравшись на телегу.
Зайдя за поворот, я увидел идущего обратно мужчину по имени Валентин.
— Ушёл, ну ничего, далеко не уйдёт, вот сейчас возьмём собак и за ним.
Я спросил, попали ли в него.
— Похоже, что ранили, но преследовать его без собак опасно, да и народу надо побольше собрать. Может, завтра.
— Как это — завтра! — удивился я.
— Скоро вечер, а по ночам его искать — только беду на свою голову кликать: поймает и зарежет. Сейчас поедем в посёлок, соберём ребят, посоветуемся. Ты-то кто такой?
— Я повар с точки ПВО.
— Ах да, верно, запамятовал. А здесь откуда?
— Да вот, Наталии приспичило повидаться с прапорщиком Мулюковым, попросила проводить. Капитан разрешил. А Мулюков куда делся? Нам Васильев сказал, что он с охотниками был.
— Ну так они раньше нас уехали с аэродрома, а мы сами по себе. Повезло вам, что нас догнали. И всё равно, чего вам тут делать? Тут вон кто только не шастает.
— А скажите, часто медведи роют могилы? — спросил я.
— Случается. Может быть, голод гонит, особенно зимой, на свежие могилы, если не нагуляли жир, а может — подранки и старики. Но до старости им вряд ли кто даст дожить, если, конечно, они живут не в самых малонаселённых углах, где их не достать. А вот рядом с населёнкой их и бьют часто. Был у нас один такой же, так, копая могилы, даже на людей бросался, убили. Да и убить непросто, нужны согласования с начальством, а то посчитают браконьерством. Ну а с этим всё понятно. Сейчас вон зайдём к председателю, поговорим, и с вас возьмут объяснение, что вы там делали.
Подошёл тот, что ходил на медведя первым.
— Убрался в лес проклятый могильщик. Ничего, далеко не уйдёт, тут будет, возле посёлка, прятаться. Достанем.
— Вас как зовут? — спросил я охотника.
— Николай, я с Самарги.
— А я с точки ПВО, Сергей, я там за повара.
— Знаю. Так что объяснение надо писать обязательно.
— А зачем какие-то объяснения? Я что, слепой, что ли? Слышу возню, подошёл, а в могиле тот чёрный медведь роется, ну я обратно и бежать. И вообще, мне в роту надо, я и так уже опаздываю к ужину, — стал возражать я.
— Ну ладно, потом и напишешь, а без этого нельзя, порядок такой, нужны свидетельства. Получается, ты не за себя напишешь показания, а за нас, поселковых. А без бумаги и хода делу нет. Вот так, паря!
— А кто возьмёт показания? — спросил я.
— А кто у нас охотовед, знаешь?
— Дрозд.
— Ну так вот ему и напишешь. И с Наталии тоже нужна бумага: она ведь жена Володи Мулюкова, вашего прапорщика? — спросил мужчина.
— Да, жена.
— Ну так Володе и передашь.
Подошла Наталия и спросила про медведя-могильщика.
— А он чего, голодный, что ли? В лесу вот живности сколько, корешки всякие.
— А вы сами пробовали есть корешки? — рассмеялся Валентин.
— Нет.
— Эти чёрные медведи по всему нашему Хабаровскому краю роются, ну и в Приморье тоже. Им человеческие могилы как мёд на пасеке, душок там особый,  — сказал Николай.
Когда я и Наталия переплыли на лодке через Нельму, Мулюков подумал невесть что и залепил жене увесистую плюху.
— За что?! — воскликнула она.
— А чтобы сидела дома и не бегала с солдатами на гулянки.
— Так ничего же не было, идиот!
— Володя, ты чего? Она же у командира отпрашивалась, — сказал я Мулюкову.
— Слушай её больше — она тебе и не такие сказки расскажет.
Назаров показал мне на часы и сказал:
— Иди, готовь ужин, потом поговорим.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 13.10.2026 г.