Эпилог

— Для женщины не так важно, как она себя поставит, а важно — как она себя положит, и тогда результат налицо! — произнёс Сенька, беря на руки дочь Вадима и Нины. — А моя уже не желает, а я бы ещё с удовольствием припарковал свой вездеход у неё в гараже... — И рассмеялся собственной откровенной глупости.

— Скажи это другой, я бы влепила ему пощёчину! — с обидой за Вику сказала Нина, забирая у Сеньки дочь.

Вадим кашлянул с досады в кулак и увёл друга в соседнюю комнату. Сегодня, в самый длинный день лета, Вадим с Ниной отмечали крестины дочери, которую нарекли Леной — в честь первой, рано ушедшей дочери Вадима.

Они только что вернулись из церкви и шумной толпой вошли в дом: Сенька, Вика, родители Нины — Валентина Семёновна и Юрий Алексеевич.

Бабушка-Семёновна, как её поддразнивал Юрий Алексеевич, умилённо хлопотала возле внучки, радостная за дочь и довольная зятем. А ведь поначалу она тревожилась за Нину, когда узнала, кто стал суженым — мыслимое ли дело, тринадцать лет разницы? — думала она и смирилась только тогда, когда Нина понесла... А до этого переживала — сладится ли?..

Против самого Вадима она ничего не имела и даже где-то была согласна с дочерью, но вот большая разница в возрасте смущала бабушку-Семёновну.

А Юрий Алексеевич, почёсывая затылок, с недоумённым восторгом обходил комнаты особняка, припевая себе под нос: «Восемь комнат — не считая ванны». И каждый раз, покашливая в кулак, мысленно восхищался Ниной: «Ну и Нинка, ах шельма!» И потихоньку, от посторонних глаз, прикладывался к очередной рюмке водки — благо её было немерено в каждой комнате.

Нина, откормив дочь, передала её матери и, обняв Вику, трогательно произнесла, напоминая о Сеньке:

— Не обижайся ты на него. Он ведь без злобы, такой уж человек уродился — до неприличия пошлый.

— Я знаю, — улыбнулась в ответ Вика. Наблюдая, как Семёновна, укладывая, пеленает девочку, как бы в задумчивости произнесла: — Вот и невеста объявилась нашему Егору...

— Всё может быть, — с улыбкой не возражала Нина и тут же спросила: — А где ваш Егор?

— Так во дворе уже с Сашей играет. Лучше расскажи, как обживаетесь?..

— Совершенно чувствую себя городской!

В комнату вошла пожилая домработница, спросила, обращаясь к Нине:

— Нина Юрьевна, стол накрывать?

— Да, тётя Рита. Я сейчас вам помогу.

— Не надо. Занимайтесь гостями, я сама всё сделаю.

Домработница вышла, а Нина продолжила прервавшийся ответ:

— Я ещё девчонкой мечтала о городе, хоть и родилась на селе и привыкла к селу.

— Ну ты ладно, а Саша как?

— Сашка?! Она совершенно забыла о селе! И пятый класс хорошо завершила.

— Она даже на лето к нам ехать не хочет, — вставила слово Валентина Семёновна.

— А отчего вы не переезжаете? — спросила Вика.

— А хозяйство куда, дом? Вон как сейчас люди плохо жить стали. Да и дед не согласится, я бы поехала, и Вадим зовёт.

Вика улыбнулась и спросила у Нины:

— А как с карьерой, всё зачеркнула?..

— Ты-то вот зачеркнула, и я теперь от мужа никуда!

Вика рассмеялась и, взяв Нину под руку, повела в другую комнату, заговорщицки спросила:

— Хвались, как у тебя с ним?..

Не смущаясь, Нина ответила:

— Он неутомим и звероподобен, в хорошем смысле этого слова. Кошмар!

А Вадим и Сенька, блуждая по не совсем меблированным комнатам, обсуждали текущие дела, связанные с общей работой, в которую на правах лидерства вошёл Кенжибулатов Рамазан. Его связи дали большой импульс к широкому полю деятельности.

Так, непринуждённо беседуя, в одной из комнат они столкнулись с Юрием Алексеевичем, который не пропустил возможности спросить у Сеньки:

— Вот скажи, ты крещёный?

— Как все. А что?..

— Вот и я о том же. Ну как скажи русскому человеку нехристем быть?! А такие имеются. — И он кивнул на Вадима. — Нехорошо! А твой друг не коронован перстом божьим и свою дочь не крестил — это как?..

— Да! Это как?! — дурашливо переспросил Сенька, да так, чтобы не уловил подвоха Юрий Алексеевич.

Вадим, улыбаясь, отмахнулся рукой:

— Глупости всё это! — сказал он. — Старческие пережитки. По мне — на бога надейся, а сам не плошай!

— Ну не скажи, без него, сынок, без бога-то, всё равно что голый.

А Вадим с улыбкой отвечал:

— Поражаюсь вам! Эдаким с хитрецой старичкам: всю жизнь грешили и бога не поминали, или он раньше помехой был?..

— Не богохульствуй, — осуждающе изрёк тесть. — На Страшном суде всё вспомнится, и гореть будут нехристи в геенне огненной!

Вадим опять усмехнулся:

— Страшный суд, воскресенье мёртвых — бред! Это утешение для слабых. А она, церковь ваша, подумала, куда и где разместит эти полчища со всех тысячелетий, охочих до жизни существ? Не подумала, и вашему судье придётся убираться ко всем чертям из этого мира! Иначе его растопчут в этой животной толчее...

— Нехорошо, ересь говоришь, — на секунду остановил Юрий Алексеевич Вадима, но тот, в свою очередь, отмахнулся и продолжил:

— Это не ересь, и это говорю не я, а умные книги! А в отношении того, что я гореть буду — дудки! Я уже горел, и дважды не сжигают, и счастья мне другого не надо, спасибо за то, что есть!

— Вот и перекрестись, помолившись.

— И греши дальше, ловко! — И Вадим засмеялся.

Он с тестем давно вёл такие беседы, вернее, тесть с ним. В своём постоянстве о боге Юрий Алексеевич пытался склонить Вадима к крещению и после этого обязательно обвенчаться с Ниной в церкви. Вадим ничего не имел против веры: да ради бога, креститесь, молитесь! Только я здесь при чём? Я же не обращаю вас в свою веру.

— А твоя вера — никакой веры! — досадливо хмурился Юрий Алексеевич.

В комнату, где вели беседу мужчины, вошла Нина.

— Опять?! — спросила она. — О господи! Ну сколько можно? И когда это прекратится? — обратилась она к отцу. — Ну не верит человек, пусть не верит, не твоя это забота со своим уставом. Вы уже богу всю плешь проели!

— Вот гляди, — показал рукой на дочь Юрий Алексеевич, — и она уже атеисткой становится!

Но Нина остановила отца:

— Хватит! Пошли к столу, обед готов! — И, взяв Вадима за руку, потянула за собой.

Юрий Алексеевич с досадой поплёлся следом, а Сенька, хохотнув, шепнул вполголоса Вадиму:

— А я подумал, ненароком, что вы сейчас грехи друг дружке отпускать будете божественным русским матом.

                ***

Разместились за столом в просторном зале второго этажа. Окна были распахнуты настежь, и приятное тепло полуденного солнца ослепительно грело стены. Тихо меря шагами, врывался шум городских улиц вместе с неугомонным, весёлым криком детей, и в этом торжественном уюте отмечали крестины.

— Красивая пара! — сказал Юрий Алексеевич Валентине Семёновне. — А Нинка-шельма дождалась-таки своего счастья, комар ей в ухо!

— Потише! Да сплюнь, старый! А то сглазишь! — добродушно улыбнулась Валентина Семёновна.

Маленькую Леночку перенесли в зал, и она теперь, накормленная молочной грудью, спала на диване, подоткнутая подушками — пухлые губки, курносый носик, светлые бровки на комичном розовом личике. Нина время от времени поглядывала на неё, счастливо улыбалась и тихо переговаривалась с Викой.

А Сенька, наполняя рюмки и фужеры, благодушно балагурил, обращаясь ко всем и непосредственно к хозяйке стола:

— А теперь, пока арсенал не пуст, пацана надо! Ты как, Нина, не против?..

Нина улыбнулась в ответ и, переведя взгляд на мужа, сказала:

— Вообще-то это личный вопрос, но я согласна!

С шумным топотом на второй этаж ворвалась Саша, следом переваливался Егор, и уже с лестничного марша возвестила:

— Почта! — И бросила стопку газет на журнальный столик у телевизора. — А тебе, папка, письмо, танцуй! — И закружилась перед Вадимом, держа высоко над головой конверт.

Все улыбались шумной Саше, а Нина сказала, обращаясь к дочери:

— Сашенька, в другой раз он и станцует, и споёт, а сейчас отдай письмо папе.

Саша прильнула к Вадиму, чмокнула его в щёку и отдала конверт, тут же выкатившись по лестничному маршу на первый этаж.

Вадим принял письмо, взглянул на адрес и недоумённо произнёс:

— Из Серпухова? Странно?..

Он неторопливо надорвал конверт, вынимая письмо, из которого следом, как осенний лист, плавно скользнуло к ногам Сеньки цветное фото. Сенька перехватил его и тут же воскликнул:

— Ба, веселушки! Это с каких пор ты стал десантником?! — И всем показал снимок.

С него смотрел молодой Вадим в форме курсанта ВДВ, в голубом берете, с аксельбантами, в погонах старшины.

Вика ахнула, зажав рот рукой, замерла, глядя на Вадима, сосредоточенно читавшего строки письма. Оторвавшись от чтива, он откинул голову назад и удушливо произнёс:

— Не могу... — Торопливо распахивая ворот сорочки.

Нина, потревоженная состоянием Вадима, поднялась с места и, подойдя к мужу со спины, ласково положила руки ему на плечи. Голосом любящей женщины спросила:

— Что там, Вадик?..

Вадим протянул письмо Сеньке, с надтреснутым голосом произнёс:

— Читай. Вслух читай. — И потёр виски руками.

Нина отвела его руки от висков и сама стала массировать ему голову.

Сенька быстро пробежал глазами строчки, его бровь в удивлении поползла вверх, и он твёрдо ответил:

— Не буду! Здесь очень личное.

— Читай! У меня от вас секретов нет.

В зале воцарилась тревожная тишина.

Сенька взглянул на присутствующих, затем на Вадима, и тот снова кивнул ему. Нина продолжала в смятении массировать мужу голову, Вика замерла, а Юрий Алексеевич и Валентина Семёновна переглянулись... Сенька опять взглянул в исписанный лист и в полной тишине зачитал текст:

«Здравствуйте, Вадим Васильевич! Пишет вам Вадим, ваш сын. Я волнуюсь и не знаю, с чего начать, а потому мне легче начинать с себя и о себе.

В настоящее время закончил третий курс училища ВДВ, а после экзаменов пошли отпуска, и я не знаю, куда податься...

Вот и подумал написать вам, тем более что мама просила об этом. Её письмо, адресованное вам, я тоже вложил в общий конверт.

Год назад я похоронил свою маму.

Она покоится на Серпуховском кладбище. Умерла она от рака кожи, очень мучилась и последнее время часто вспоминала вас.

Много и подолгу рассказывала мне о вас, только хорошее. Мне всю мою сознательную жизнь не доставало отца, и я завидовал мальчишкам нашего двора, но не хныкал, а гордился своим отцом — лётчиком-испытателем, погибшим в одном из испытываемых полётов.

Так рассказывала мама, и я был горд и счастлив героем-отцом! Стремясь всегда быть похожим на него, наверно поэтому после школы поступил в военное училище.

Мама всегда говорила, что мы похожи с вами — как две капли воды, и навзрыд плакала.

Я жалел и берёг её как мог. Обещал ей быть таким, как отец, не изменять её памяти.

Какой же это был удар и разочарование, когда мама незадолго до смерти призналась, что вы живы.

Как же так?! — Мой герой-отец! Мои помыслы и чаяния, моё жизненное кредо — и вдруг жив?!

Я был изумлён, ошарашен, разбит! Моя душа противилась услышанному, а мама, видя моё состояние, сказала, что я могу гордиться вами живым больше, чем мёртвым, и не ваша вина, что я рос без вас, а её — мамина.

Вот так! Пишу вам уже второе письмо. Первое я писал на адрес, который дала мама, оно вернулось с ответом: адресат выбыл.

Тогда я сделал запрос через городской военкомат города Целинограда и получил положительный ответ с новым адресом.

Значит, вы живы и здравствуете? И если не затруднит — ответить, ответьте мне. Высылаю своё фото, а вашего у нас нет и никогда не было. До свидания! Вадим Тишин».

Сенька замолчал и понуро оглядел присутствующих; Вика платочком вытирала глаза, Юрий Алексеевич растерянно смотрел то на дочь, то на Вадима, а Валентина Семёновна, низко опустив голову, теребила бахрому по подолу скатерти.

Нина тревожно прижала голову Вадима к своей груди, как голубица защищает крыльями своё гнёздо, а на диване мирно посапывала девочка-малютка, и ей абсолютно не было дела до этого мира взрослых.

— Читай второе, — глухо нарушил тишину Вадим.

Сенька, не отвечая, развернул тоненький, казалось, пожелтевший лист и негромким голосом стал читать:

«Здравствуй, Вадим! Здравствуй, мой родной и ласковый мальчик! Прости меня за столь долгое молчание и за всё-за всё! Я только теперь поняла, что я натворила, разлучив сына с отцом, а себя оставила без преданного и заботливого мужа. Прости! А он, наш сын, такой славный мальчик, копия ты — и лицом, и фигурой! Даже характером не обделён.

А когда говорит, я закрываю глаза и вижу тебя, почему-то при погонах, и себя, не прикованную к постели, — молодых и счастливых!

И как хочется в этот момент всё бросить и вернуться к тебе. Увы, это слишком поздно!

Мало того, что я оставила тебя и осиротила сына, я совершаю ещё одну непоправимую глупость — похоронив тебя заживо для сына.

Бог наказал меня, потому и спешу, пока твёрдая рука, повиниться перед тобой. Прости.

Я знаю, что мне осталось недолго, и принимаю это с сожалением, переживая за сына. И хоть он уже взрослый человек, воин, мне всё равно страшно — как он будет один, да при живом отце?..

Не хочу, чтобы он оставался один, не хочу! Бывало, приедет на денёк-два из Москвы, прижму его к себе — и так мне хорошо, будто тебя прижимаю. А он смущается и говорит: „Ну что ты, мама...“ — А я ему в ответ: „Ты папкой пахнешь“ — и заплачу... Я никогда и ни о чём тебя не просила, а сейчас прошу — прими своего сына-первенца, кровинушку нашу, и помоги ему, если надо будет.

Ты, наверно, живёшь с Викой, у вас дети, но Вика очень хорошая и умная женщина! Она мать, она поймёт меня, и верю, что примет моего сына как родного.

Я благодарна ей за то далёкое восьмое марта семидесятого года, и будьте счастливы!

Как могу, душевно обнимаю вас всех, крепко целую и не поминайте лихом. Прощайте, родные мои!

P. S. — Вадик, когда ты будешь читать это письмо, меня уже не будет. Могу только поведать одно, как на духу: я осталась тебе верна и жила ради сына. У меня никогда больше никого не было...

Я святая перед тобой. Помяни меня добрым словом и не забывай. Счастья тебе, мой милый. Люблю. Всегда твоя — Таня. Апрель 1990 г.»

Сенька замолчал, откладывая письмо на стол.

Вика уже не сдерживала слёз, плакала, уткнувшись в платочек.

Нина тесно прижала голову мужа, глаза её наполнялись слезами.

Остальные сидели в неловком молчании, смотрели на Вадима — что скажет он?

— Друзья мои, — сказал Вадим, освобождаясь от теснины рук жены, — моя Нина и родичи. Всё, что вы сейчас услышали, — это уже история. Её надо помнить и учиться не совершать ошибок. А я по-прежнему люблю Нину и буду любить до своей кончины! Давайте сейчас, за этим столом, помянем всех наших близких — друзей, знакомых, всех тех, кого уже нет и никогда не будет, но в памяти будем хранить их, пока сами живы!

Помянем Мишу, солдата-интернационалиста, моего армейского друга Геннадия Суркова, родителей моих и родителей Вики, помянем мою покойную дочь Леночку, Аллу — прекрасную женщину. Мать отыскавшегося сына — Татьяну. Пусть пухом им стелется земля от ног до изголовья! Помянем.

Вадим глотком осушил свою стопку и, повернувшись к жене, нежно поцеловал её в губы. А Сенька, дрогнув душой, подумал: «Вот когда всплыла Танька, через двадцать лет!..»

                ***

Первого августа, под вечер, в особняке зазвонил входной звонок. Открывать решётчатую калитку двора вышла домработница.

Нина в это время кормила дочь, а Вадим смотрел телевизор, расположившись в кресле. Новости сообщали о тревожных событиях в Москве, держава шаталась...

Саша на первом этаже читала книгу и, услышав звонок, выскочила в холл, с интересом уставилась на вошедшего молодого человека в военной форме.

— Здравствуй! — сказал он и улыбнулся.

И в этой улыбке Саша мгновенно узнала отца. Она радостно и звонко позвала, устремив взгляд наверх, по лестничному маршу, на второй этаж:

— Папа! Мама! Вадим приехал!

Вот и свершилось. Ещё один виток жизненной спирали завершил свой оборот. Он, конечно, пойдёт дальше, вычёркивая первый штрих на чистом листе, и начнётся следующий круг — новый, неведомый. Но это уже будет другая история, потому что жизнь — это не прожитые годы, а яркие события в её течении.

Шёл август одна тысяча девятьсот девяносто первого года...

Конец.

Март 2000 г.
Август 2010 г.
Астана — Кызылжар — Астана.