Мои времена года

 Одно из моих любимых занятий в свободное время - это мои детские воспоминания. Для того, чтобы это почувствовать, надо всего-то настроиться на одну из волн, которые я храню в своей памяти под названием "Детство." Это так просто! Только начни! Просторы воспоминаний безграничны. Количество и глубина деталeй определяемые как “качество” - бесконечны!
Неожиданно скромный пример из моих воспоминаний детства.
Смотрю на одну из немногих маминых фотографий на полке моего письменного стола и вспоминаю совсем необычную деталь её скромного домашнего костюма. Тёмно-синяя ткань платья с неглубоким декольте и мелкая декоративная вышивка  изображающая  веточку из нескольких мелких листoчков, раскрытых и ещё в бутонах цветов, вышитых жёлтыми шёлковыми нитями, которые при движении переливались разными золотистыми оттенками от богато яркого до тёмно- бордового. Я мог бесконечно долго любоваться этими, с моей точки зрения,  удивительными блестящими переливами на ткани, делающую мою маму сказочно красивой!
  Мои воспоминания в первую очередь, нужны мне самому. ощущения в конце воспоминаний  напоминают мне просмотры последних серий моих фотографий. Мне тепло от мысли, что мнения от вновь увиденного прошлого и мысли от давно пережитого продолжают позитивно будоражить мой ум и  остаются быть для меня caмым важным и абсолютно неповторимым. Я не думаю, что подробные описания моих  воспоминаний кому либо интересны. У каждого человека есть своё и с его точки зрения это кажется  каждому из них уж точно самым важным и неповторимым. 

Мой папа был удивительно талантливым человеком. Ему удавалось всегда всё, за что бы он только не брался у себя дома, или своём саду с цветами,овощами и фруктами, которые он выращивал. У него всегда и всё росло и благоухало.
Папа увлекался поэзией и сочинял свои стихи, рассказывал мне только что придуманные им истории и тут же изображал это на страницах специально для этого существовавшего у меня домашнего альбома.Карандашные зарисовки создавались импульсивной нервной рукой без правки и ластика. Я всегда смотрел завороженно папе в рот, ожидая его фантастические рассказы на бумаге. Он входил в творческий раж и начинались сказочные фокусы его рассказа на ВЫБРАННУЮ ИМ ИЛИ МНОЙ ТЕМУ.
 
    МОИ ВРЕМЕНА ГОДА.

Я очень радуюсь зиме. Мне надоедает холодная мрачная поздняя осень с её холодными непрерывными дождями, жалкими почерневшими деревьями, комьями грязи на ногах и полной безысхностью.
И вдруг в одну ночь, а это случается всегда именно ночью, белые снежинки покрывают эту уродливую  черноту белизной и чистотой своего первого праздничного наряда. Проснувшись утром и взглянув заспанными глазами в окна сначала не веришь столь разительной перемене, но это  реальность и вчерашняя мёртвая природа наделась в новый пушистый наряд. Снег хрустит под ногами, блестя переливается, а чуть возьми в руки, тают на пальцах сказочные бриллианты превращаясь в округлые капельки слезинки чистой воды.
Многие десятки лет тому назад, когда я был в возрасте явно не для своих житейских воспоминаний, мне вдруг захотелось настрочить свои, как мне тогда казалoсь, яркие детские воспоминания. В то время я с большим трудом  добыл у своего друга старую полуразбитую  пишущую машинку"Москва" Тогда это было большим дефицитом и люди имеющие это состояли на учёте в соответствующих  органах. Слова" учёт в органах" остался для современного поколения людей знакомым и сегодня, а вот слова "дефицит и блат" осталось явно не понятным. Что оно означает и как его понимать в современной жизни стало труднообъяснимым. Желающие это понять со временем конечно разберутся.
Каждый год в одно и то же время, начиная с моего детства до сегодняшнего дня, я переживаю сходные по своим переживаниям воспоминания. Сказка столь яркая, что отказываться от удивительных впечатлений я не хочу, да и не могу. В жизни людей не всегда находятся достаточно много ярких по впечатлениям воспоминаний, что не хочется от этой сказки отказываться. А так как моё первое воспоминание - это воспоминание о зиме и то, что это время года очень близко к сегодняшнему дню, то пора начать читать мои воспоминания и в связи с тем, что с годами всё меняется, так и у меня читая, я тоже много чего меняю и переделываю. 
В лесу тишина. Встанешь замерев и слушаешь шелест падающих снежинок на твои руки, плечи, на деревья и кусты покрывая их тонкой узорной бахромой. Стоишь замерев  недвижно и начинаешь чувствовать, что лес начинает открывать перед тобой свою тайну, не каждому доступную, а только тому, кто может её понять, ощутить всю её физическую сущность, слиться с ней в единое, жить её жизнью хотя бы мгновение, которое впоследствии будет вспоминаться как долгие минуты человеческого счастья.
 Или завьюжит в синей мгле вечера, загудят, запоют провода на столбах жалобно и тоскливо, закряхтят дубы, жалуясь сокрушённо на ветер. Уж сколько зим пережито, сколько колец отсчитано от сердцевины, а они стоят могучие,  обожжённые знойными и леденящими ветрами, горелые от ударов молний и изхлёстанными осенними дождями. Стоят великаны современники прошлых столетий.
    А в печке по утрам беснуется огонь, отыскивая в себе силы вырваться из тесного дымохода на волю, разбрызгивая искры по ночному ветру. Трещат недовольные угли, гудит печь нагретая докрасна, распространяя вокруг себя сладковатое тепло от трескучих берёзовых паленьев. И жмурится от удовольствия кот Василий,  выгибаясь спиной, топорща свои усы и напевая себе под нос бархатно низким довольным мурлыканьем. И самое время сказкам. Отблески огня через щёлочку в печи, своими тенями ложась на стены и потолок, делают их неузнаваемыми и таинственными.
  На стене у  моей кровати весели два старых из прошлого берёзовых лубка, которые  отображали сказочные картинки зимы. На одном несколько пожухшем элипсе  была изображена заснеженная дорожка с сугробами по бокам и подсвеченнaя таинсвенно голубоватым мерцающим светом и делающая окружающий ночной зимний лес неповторимо таинственным.
Лошадка запряжённая в небольшие розвальни, покрытые свежим сеном и одиноким ямщиком с вожжами в своих руках. Для меня это была всегда первая картинка предыстории, которая меня всегда вводила в состояние одного и того же повторяющегося настроения, но никогда не надоедавшего, ради которого это всё и создавалось в моей голове. А теперь главное. Тихий с медленной расстановкой захватывающий голос бабушки моей неизменной сказительнице, которая почти каждый день с удивительным постоянством, как в первый раз напевала мне рассказ о том, что было изображено на втором лубке. Опять заснеженный зимний лес с тонким ночным серпиком серебристой луны и лесная избушка с одиночным тёплым желтеющим оконцем, которое как маяк неотступно привлекал и выделял  из бескрайне холодного в живое и тёплое в моём зрении ночного зимнего леса. И опять это тoлькo предыстория главного, которое с одной стороны было концом, а с другой стороны было страшным необъяснимым началом одной и той же сказки, которая не надоедая магически действовала на моё воображение. Обе руки обхватывали край одеяла и были готовы к самому страшному моменту бабушкиной сказки задвинуть край моего одеяла как кулисы в актовом зале. Очень страшно - захлопнулся обеими руками в тёмный, но безопасный тихий домик. А страшным в рассказе было то, что на переднем плане второго лубка был изображён с взъерошеной шерстью медведь, который, вероятно когда-то имел несчастье быть подстреленным охотником, но оставшийся живым и сказочно получившим в своей лесной жизни примитивный деревянный протез, который при движении одной из ног этого медведя страшно скрипел в ночной тишине и издавал непонятные звуки, выдаваемые моей бабушкой как: "...скирлы, скирлы липовая  нога..." Эти странные звуки вызывали у меня одинаковое необъяснимое воздействие. Страшные звуки приближались усиливаясь, пальцы рук судорожно обхватывали край одеяла надвигали его на лицо с явно расширенными от страха глазами и апофеозом был, как  спасение, мой глубокий детский сон.
  Сказки рассказываются на ночь, печь топится на сон, а утром она тормощит своей прохладой. Тишина будится тонким скрипом половицы под мамиными ногами у печки на кухне и звонким тюканьем папиного топора  при растопке дров.
  Суетливые синицы с чирикующими воробьями наперегонки скачут в безуспешной охоте за кормом. Розовый  снегирь,  нахохлившись с высоты верхней ветки, горделиво взирает на них. Где-то гаркнет испуганно ворона и опять тишина в полном безветрии нашего леса. Только снег скрипит под ногами на узкой, как ленточка тропинке ручейка. Она течёт, сливаясь с другими, куда-то вниз и теряется в белом мареве  зимнего утра. И только острые кромки высоких сахаристых сугробов напоминают о тяжёлой ночной зимней вьюге.
И пар от бегущей рысцой лошади и полозья саней скользящих из стороны в сторону по разбитой лесной дороге просеки, резкий и поэтому неожиданный окрик возницы на сбавляющую ход лошадку так гулко разнесшийся по утренней  тишине морозного воздуха леса и самое главное лежащие рядом густые, смолистые ёлки, для которых наш лесник Назарыч и выбранного им помощника в качестве меня гордо выседающего рядом с ним и, конечно, самая красивая и стройная ель - это моя, которую я выбрал сам утопая по пояс в густом снегу глубокого сугроба. Когда мелким топором, а когда и ножовкой  раскидав ногами снег у основания  сосны я подрубал или подпиливал праздничные деревца и помогал оттаскивать лесничему эту новогоднюю красоту сгружая на розвальни наших саней.
  Запах празничной свежести приносит в дом чувство радости, запах мороза, леса и душистой хвои. в комнате как-то сразу становится весело и  торжественно. Папа достаёт разложенные по коробкам игрушки. На верхушку одевают сверкающую пику, а на верхние боковые ветви самые красивые шары. Встав на цыпочки я вешаю бусы и флажки, картонных крокодилов и обезьян. Светофоры подмигивают своими алыми и зелёными глазами. Около самого основания ставят большого деда мороза с новогодними подарками. Развешивают разноцветные гирлянды, а сверху накрывают ёлку блестящим красным, голубым и жёлтым праздничным новогодним дождём. Вечером папа включает сделанные им самим из  лампочек и покрашеных мною во множество цветов самодельные ёлочные электрические гирлянды. По старой памяти тут же схватывали очень изящными зажимами еловые ветви, в которые вставлялись игрушечные новогодние свечи, которые мы  зажигали и очень внимательно следили за их сказочным живым огнём новогоднего праздника. Полумрак праздничной комнаты тут же убегал в тёмные углы. Всё  блестело и сверкало. При малейшем сотрясении веток цвета радуги менялись, смешивались, образовывали невиданные прежде оттенки  праздничного фейерверка. Мама печёт вкусные пироги и ватрушки. Мы все садимся за стол. По радио из столицы транслируют бой старинных курантов на Спасской башне. Так наступает наш очередной удивительный Новый Год!
 Слушая музыкальные позывные столицы нашей родины папа гордился новым домашним приобретением. Это был удивительный по тем техническим возможностям ламповый радиоприёмник, не сравнимый с возможностями хриплой радиоточки, которая была в каждой советской квартире. На подсвечиваемой шкале примерно под стать частоте радиостанции в инструкции сообщалось, что если крутить ручку настройки и подвести стрелку к выбранному городу на шкале, то ты услышишь  радиостанцию этого города. Это не всегда соответствовало действительности, но те города, которые были обозначены на этой шкале просто завораживали. Это не советское обязательное радио, которое без выбора хрипло выдавала тебе только то, что чаще совершенно было CкучнO и не интересно слушать и бороться с неинтесным можно было только одним, это выключением этой точки. Такие невероятные возможности, к которым не был приучен советский человек, заставлял бдительные органы хранить информацию о таких людях, которые могли слушать запретное и, если запретное появлялось в общении, то таких наказывали как могли. Но мои сегодняшние воспоминания не об этом. По центру технического чуда того времени высвечивался ярко зелёный сектор лампы с живыми чувствительными лепестками, которые при точной  настройке на станцию сходились и эта игра меня всегда завораживала. У приёмника была антенна и заземление. Всё это было серьезно и требовало большого внимания.
Дальше больше. Контора, в которой работал папа, купила и поставила в одной из рабочих комнат телевизор с большим экраном. Почему именно папу выбрали ответственным за работу этого чуда я не знаю, но несколько раз в неделю по несколько часов наш местный телецентр вещал на единственном канале, как и радиоточка. Для всех желающих смотреть новости и прочее по чуду техники того времени было совершенно безразлична тематика передач. Смотрели от начала до конца и всё без разбора. Главное процесс. Вечером папа в сопровождении в первую очередь детей, а потом и подтягивающихся взрослых заходили за хранителем телевизора. Сначала папа гордился возложенной на него ответственностью, но со временем это стало его напрягать. Хочу, не хочу, а надо идти и высиживать вечерние часы. Надо было перенаправить надоевшую ответственность и папа, поднакопив свои скромные материальные средства, неожиданно купил для дома продвинутый по тому времени  современный телевизор лучше конторского. Ненавистные ключи были сданы и появилось свободное  вечернее время. Мы вместе с папой под руководством золотых рук мастера соседа сотворили из непонятно чего первую в округе телевизионную антенну.
Только у меня был фильмоскоп с бесчисленным количеством детских сказок и небылиц и, в отличии от телевизора, были цветными, а экран из белой простыни на раскрытой двери создавал впечатление настоящего кино. Вечерами прихожая нашего дома заполнялась обувью десятков детских зрителей из соседних домов и улиц. Папа опять главный затейник, на которого возлагалась обязанность читающего под картинкой того, что изображалось в просматриваемом диафильме. В начале дружно, но часто и с большими спорами, выбирался первый и последующие на сегодняшний вечер список из сказок, а потом кадр за кадром часто с повтором и разбором увиденного шёл сам просмотр. Так проходило моё незабываемое детство. Прошли главные новогодние праздники, а далее, как и положено, всё по календарю.
 После февральских вьюг и грязносерого неба март встречает своей лёгкостью и прозрачностью. Голубеющее небо напоминает о приближающемся тепле и пробуждении жизни. От солнечных лучей  снег становится рыхлым и рябым. Куда девалась его белизна. Он проедается дырками и извилинами, подтаивая съёживается, как бы чувствуя свою кончину. И только тронь. Рушатся с звенящим звуком острые стёклышки, льдинки воздушных сказочных дворцов и замков. А вечером пOдмOрозит эти хрупкие Cказки, придаст им силу до следующего утра, но солнце разрушит и это сделав из руин, как в калейдоскопе, ещё более восхитительную картинку. Шумно и неожиданно съезжают слежавшиеся за зиму пласты снега, обнажая чистый чуть подёрнутый ледком шифер. Он скоро начинает парить и из грязносерого превращается в желтеющее пятно на белом фоне окружающего снега. С каждого желобка приклеившись за ночь свешиваются сосульки. В лучах солнца переливаясь капая своими бескOнечными  слезинками  пробивая в сугробе себе новый путь, падают перекликаясь друг с другом новыми звуками и если прислушаться, то можно услышать в этом незатейливую песню весны. Каждый новый день приносит свои маленькие радости приближающегося тепла. Пройдись по сугробу и глубокие следы тут же пузырясь и хлюпая наполняется талой водой.
 Верхушки бугров высунувшихся из под снега обнажили свои головы в пожухлой траве. Таких островков становится всё больше. Снег, как вода уходит в расщелины и овраги, и скрываясь ещё долго будут хорониться под слоем прошлогодней тёмно-коричневый листвы, пока вешние воды сливаясь мелкими ручейками не затопят низины и не съедят  последние вздохи ушедшей зимы.
 Нежные липы, а за ними и могучие дубы выпускают свои первые листочки. Кругом пахнет соками бродящих в стволах деревьев. Из под опавшей листвы, пробивая её насквозь, вылезает первая трава, как бы задавая вопрос: А не рано ли? Но увидев тёплое солнце и чистое небо так радуется и быстро растёт, что через несколько дней всё покрывается зелёным бархатно игOльчатым ковром. пояBляются первые подснежники. На тоненьком стебельке, немного наклонившись в одну сторону, они как бы тебе кланяются своими нежно белыми лепестками. А потом появляются сначала небольшими семейками, а потом целыми большими крокусными племенами жёлтые цветы. Маленькая, толстая ножка полностью уходит в старую листву и приходится разгребать её, чтобы сорвать первый цветок. Листья почти круглые и блестят на солнце, как навощённые. После зимы они нам кажутся такими нарядными. В них вселилось как бы второе солнце. За ними торопятся одуванчики.
  А в мае начинает цвести яблоня и вишня. Тонкие, нежно белые лепестки накрывают всё дерево, как невесту фатой и всё становится невесомым, как воздушный шар и, кажется подуй тихий ветер и поднимет это газовое облако и плавно понесёт по воздуху в заоблачную даль. Но пройдёт неделя и в один день тот же ласковый ветерок безжалостно сорвёт брачный наряд и разбросает его по земле. Отцвела!
   Наш дом и ещё два таких же стояли в одну линию и были окружены  со всех сторон  небольшим, но густым лесом. Это уединение от соседствующего с нами городского шума делало это место несколько необычным и как иногда казавшимся даже таинственным. Стоило только перешагнуть через какую-то невидимую границу наших владений, как сразу же тебя обдавало лесной тишиной. Казалось, что здесь всё замерло, остановилось на какой-то определённой ноте и теперь она звучит как камертон с замираниями и новыми тихими всплесками голосов.
Здесь жизнь течёт своим чередом. Она ступает своими босыми ногами утром по прохладной траве, громыхая вёдрами на коромысле к колонке, петухами с вётел разносящих с вот уже который раз свои кукареку, коровы гуртом тихо мычащие, проплывающие мимо забора поднимающие облака пыли и вслед за ними удары бича и серая котомка с краюхой хлеба на левом плече табунщика. Серое утреннее небо голубеет приобретая ту бездонность и синеву столь не свойственную городу. Воздух, очищенный за ночь рощами дубов и лип делается кристально чистым.
 Верхний край верхушек деревьев, вплотную подступающих к домам постепенно желтеют, теплеют разгоняя лёгким ветерком по низинам холодок утреннего воздуха, постепенно переходящий сначала в тёплый, а затем в жар летнего дня. Окружающее наполняется новыми звуками, ароматом свежескошенной травы, бесконечным стрёкотом разноцветных кузнечиков, звонкими голосами хозяек за растопкой сверкающих в утренних лучах солнца самоваров. Они, подпоясав подолы своих юбок и становясь на корточки, раздувают заспанные серочёрные серебристые угли и вот уже тонкая струйка сизового дыма, столбом поднимаясь в высь, говорит о том, что скоро будет накрыт утренний стол. А где-то рядом жужжит молочный сепаратор и с двух желобков порознь стекает жирная жёлтая струйка сливок и снятое пенящееся молоко. На столе лежит душистый широко нарезанный хлеб, белая студенистая простокваша, пахнущее ещё молоком свежее масло, а вот уже и самовар пыхтя выбрасывает тонкие струйки пара и при этом свистя извещает, что вода готова и чайник с заваркой торжественно водружён на его отдушину. Свежий чай настоится в паре и жарком угаре угасающих красных угольков. Всё готово. Можно завтракать.
Голубое бездонное и без единого облачка небо. Ещё жаркое солнце с утра и до заката, но в этом ласкающем теплом движении воздуха уже чувствуется иногда наплывающий первый холодок будущих заморозков и северных ветров.
Паутинки паучков летунов блестя и переливаясь неторопливо поднимаясь вверх или летя вдоль опутывают ветви, щекотят лицо и нет смысла смахивать их, как новое сплетение окружит, завьюжит около тебя и зацепившись одним концом будет лениво полоскаться на осеннем ветру. В это время уже нет порыва. Сдержано в тихой задумчивости природа свершает свой последний обряд. Мозаика ещё зелёного с красно серым, жёлтым, золотистоянтарным на просвет солнечных лучей делает лес сказочно красивым  и привлекательным. Медленно  и тихо колыхаясь из стороны в сторону падает  отгоревший лист у самой земли подхваченный  ветром кувыркаясь поднимается в последний раз на высоту своей родной ветки, оглянувшись окидывает своим взглядом на последние всплески лесной красоты и порхнув  вниз к ковру своих собратьев будет шурша перешоптываться с ними о  своих прожитых днях.
Богатый и обильный месяц августа, когда люди возносят дань своим трудам и кланяясь восхваляют свою обильную землю. Шуршат опавшие листья. Они как прочитанные страницы большой книги о
жизни в хаосе перемешались, перепутались и растерянные ищут свои потерянные места. Но зачем, к чему старания этих несбыточных надежд. Время шепчет вам спокойной ночи. И солнце вот уже садится. К закату катятся часы и первый холод вечера окутывает тишину и спокойствие прожитого дня. На небе вспыхивают первые звёзды будущего завтра. Вспыхивают ярко и угасают темнея охлаждаясь в бездонном океане своего  пространства.
В дополнение к моим воспоминаниям о доме, где прошло моё детство, об удивительном рукотворном парке прошлого столетия.
В этом парке аклиматизировали  совершенно не знакомые сорта кустов и деревьев из всевозможных тропических стран. Это магнолии, туя, тёмно-бордовые переходящие в чёрный цвет большие кусты ирги, размером с дикую вишню и сизым налётом, которая была для меня совершенно не знакомой и ставшей самой вкусной в моей жизни, когда я её впервые попробовал. Её ягоды разноцветные.На вершине кисти несозревшие бледно жёлто-ровые, самые мелкие. Чуть ниже красные, кислые. А вот в самом низу тёмно бордовые переходящие почти в чёрное с серебристым налётом.Это самое то! Сладковатые, но не сладкие, с яблочно-грушевым оттенком.Вкус очень сложный,но отсюда и запоминающийся!
Манжурский орех, кожура которого окрашивала мои пальцы рук в цвет йода, а вкус и запах белоснежной сердцевины напоминал мне сладковатые  ореховые сливки. На одной из его раскидистых ветвей у меня было устроено удобное кресло, в котором я мог не только сидеть, но и комфортно полулежать, зачитываясь моими любимыми романами Жюль Верна. Мало кто знал об этом, а я там прятался от сказочных книжных героев, которыми была полна моя детская голова. 
Я узнал, что такое каштаны, жимолость, таволга, над которыми постоянно кружились бронзовые жуки, множество сортов декоративного шиповника, вкусный  торн, барбарис, фундук, лесная клубника и душистая земляника. Такого в папином саду не было. Нет смысла вспоминать подробности всего того, что там было посажено и с любовью выращено. Это была лесная сказка, в которой жили мы - её дети. Аллеи Паркa были многоярусными и посыпаны песком. Парк был огорожен. К осени, когда в нём созревало всё то, что могло созреть, появлялся  дедушка Рябов, а просто для меня Назарыч, хозяин двухстволки заряженной  крупной солью.
 - Не сколько съедят, сколько сломают, часто говаривал он нам, как бы оправдываясь за редкие, но громкие больше для острастки, ружейные выстрелы для окружающих нас по жизни задиристых пацанов с соседних улиц.
  Наш дом был увит амурским виноградником. Когда осенью созревали его крупные гроздья, они заглядывали прямо в наши окна, и их можно было срывать своими губами, а за домом росла гигантская берёза, на которой висел гамак, над которым простиралось бездонное голубое небо.
 В один из тёплых осенних дней, гуляя по парку, я заметил созревшие на вершине полупрозрачные ягоды боярышника. С большим трудом осилив крапиву и острейшие твёрдые иглы, я полез вверх к самым вкусным и красивым ягодам на вершине, которые мне напоминали камешки янтаря. Ствол дерева становился всё тоньше и в одно решающее мгновение под тяжестью моего тела, стал быстро сгибаться. У меня не хватило нескольких секунд, чтобы спуститься вниз и я медленно и торжественно оказался на страшных колючках приправленных крапивой в человеческий рост! Я всё видел, но ничего не успел изменить! Моё тело, а в особенности лицо и мои руки были покрыты глубокими кровавыми царапинами и разными по размеру волдырями!
Лесная станция, о которой так много здесь говорится, занималась селекцией и гибридизацией  лесного хозяйства на базе  дендропарка принадлежавшего с 1811 года дворянской ветви Непейцевых, который впоследствии был продан директору народных училищ Оренбургской губернии Ивану Базилеву. Парк рос не смотря на тяжёлые времена XX столетия и в 1931 году получил официальное название  Башкирской лесной опытной станцией, где возможно встретились, а потом и работали мои родители и где чудесным образом появился и я. Без этой истории о прошлом не было бы моих детских воспоминаний и печального итога в 2012, когда просуществовав два столетия, станция завершила свою работу. Человечеству это стало скучным, неинтересным и к большому сожалению не нужным.
 Рисунoк мoего папы.