Протяни руку

В самые трудные моменты — вечером, когда темнота пробирается в каждый уголок дома, в окнах сплошная мгла и все кажется больше, страшнее и опаснее, чем на самом деле, - в такие моменты Вике казалось, что она совсем, абсолютно одна в этом мире. Одна тарелка, одна кружка на столе, одна зубная щетка в ванной и целый шкаф - для одной. Это было очень непривычно и как-то неправильно, что ли. Одиночество накатывало и укрывало с головой, становилось трудно дышать и очень хотелось, чтобы кто-то был рядом. Но вокруг было тихо, холодно, безучастно и очень больно. Боль от предательства — она особенная. Это не потеря, которую можно оплакивать громко, долго и без стеснения. Про потерю можно рассказывать, и тебя будут слушать участливо, понимающе кивая и жалея. Будут рядом, предлагать помощь, сочувствие и понимание. А вот предательство… Оно ранит глубоко-глубоко, до самого дна души, и всегда идет рука об руку со стыдом и чувством вины. Болит долго и мучительно, но страдать напоказ вроде как и нельзя. Потому что унизительно, потому что вроде как и с тобой что-то не так, если предали. Потому что пожалеют не искренне, а вроде как снисходительно, с мыслью «д-а-а, со мной такого не случится». И будут присматриваться к тебе по-особенному, словно в поисках того самого изъяна, из-за которого все и произошло. Окружающих раздирает от любопытства и желания расспросить обо всем, но сдерживает стеснение и уважение к горю. И они, сами не зная как себя вести, сторонятся, избегают, наблюдая издалека. Так что переживала свою боль Вика в одиночестве, глотая слезы и бездумно всматриваясь в тьму за окном. Там под напором пронизывающего ветра срывались листья с таких красивых днем и таких мрачных ночью кленов, трава бурела и ложилась влажным ковром на черную землю, небо опускалось все ниже, хороня собой смелые мечты и глупые фантазии, и все вокруг постепенно отступало и склонялось под неистовым напором бесстрашной осени, которая неминуемо возвращается каждый год, смелая настолько, чтобы внезапно порвать наши отношения с сияющим летом и вернуть нас на землю, в быт, рутину и обязательства.
***
...В самой большой комнате старенького деревянного домика, с красно-бордовым ковром на стене, иконой в углу и жарко натопленной печкой собрались трое. Сухонькая старушка, маленькая, со скрюченными артритом пальцами и добрыми глазами, всегда молчаливая и безропотная. Когда-то высокий старик, с белыми как свежий снег волосами и большими сильными руками, строгий и волевой. Женщина среднего возраста, слегка полноватая, с красивым лицом, немного смущенная, как будто не в своей тарелке.

Все трое, каждый в своих мыслях, молчали. В маленьких окошках с ватой между рамами гуляла разноцветная осень, старый буфет иногда вздыхал и поскрипывал от усталости и долгих прожитых лет, часы на стене немилосердно отсчитывали секундной стрелкой бег времени.

- Молодые нынче слабые пошли, может и не справиться она, - вдруг нарушил уютную тишину беловолосый старик и снова замолчал.

- Ну что вы, Петр, конечно справится. Ее просто нужно немного утешить,  - скромно улыбнулась старушка.  - Они у нас все молодцы и очень сильные.

- Сильные-то сильные, только ерундой какой-то страдают. Надя, а ты что думаешь? — обратился старик к женщине. Та обернулась, пожала плечами и промолчала.
Вошел статный, смуглый, черноволосый пожилой мужчина. В сером, довольно поношенном костюме, в непонятного от времени цвета рубашке. Погрел руки о теплую печь, по-хозяйски уселся на видавший виды диван.

- Я растил ее сильной и смелой,  - уверенным голосом сказал новенький.  - И говорил не давать себя никому в обиду. Она умеет лазать по деревьям, ловить рыбу, стрелять из лука, плавает как рыба, может растопить печь, костер и починить удочку. Разве такая девочка может чего-то бояться?

- Она уже давно не девочка, Виктор… - отозвалась старушка. — Точнее, не та девочка с удочкой, которая удила с тобой карасей и ходила через реку за парным молоком. Она выросла. И проблемы ее тоже выросли.

- И что с того,  - нахмурился мужчина. Все новое и меняющееся вызывало у него раздражение — такой уж человек.

Старушка спохватилась.
- Ой, пойду воды принесу. И дровишек подкину. И курочек кормить скоро.

- Аня, сиди. Что ты все мечешься? Хватит уже, отдыхай. Все сами сделают,  - сказал беловолосый старик.  - Ты мало поработала, что ли?

- Да не могу я сидеть, Петр. Всю жизнь на хозяйстве, дети, внуки, огород. Вы же знаете, как оно бывает, - смущенно заулыбалась старушка. — Ни минутки покоя с самого детства. Все в работе, в заботах. А как эти малыши — она кивнула куда-то в торону, - стали приезжать на каникулы, так жизнь стала хлопотной, но такой радостной. Все печали позабылись, аж помолодела. Какая там старость и болячки, когда они зовут на горку кататься. А как они мои блины уплетали! — и она все улыбалась, бродя по счастливым воспоминаниям.

- Это да,  - заметил Виктор. — Когда Вика родилась, мы с ее бабушкой не знали куда деться от радости. Девочка, это ж после двух сыновей! Уж как мы ее баловали, родители только ругались да руками разводили. А как не баловать, когда глазками своими голубыми смотрит и ручки тянет? Мы ее и читать рано научили, и рисовали, и пели, и в шахматы играли, и в шашки. Но и учили всему: и в огороде поработать, и суп сварить, и за младшими присмотреть. А потом уже можно и на речку, и в траве поваляться. Эх, выросла она с нами, на своих овощах и чае из самовара. Это потом уже перестала приезжать, как совсем повзрослела. Не до стариков уже стало.

- Да не жалуйся, Виктор, - ответил Петр строго.  - Все правильно. Старым старое, молодым — вся жизнь впереди. Вику я помню, как к нам приезжала. Маленькая совсем, меня боялась. Все норовила мимо незаметно прошмыгнуть, как будто я ее съем. И глаза живые. Надо помочь девчушке.

Остальные старики согласно закивали. Женщина, глубоко задумавшись о чем-то своем, тяжелом, смотрела в окно.

***
Тоска засасывала Вику все глубже. И не то чтобы жить не хотелось, просто все вокруг как  будто враз потеряло и краски, и вкус. То, что казалось важным раньше, значения уже не имело, а новые смыслы найти не удавалось. На любою идею из туманного мозга плавно выплывал закономерный вопрос: «А зачем?».
Надо бы прибраться в доме — «а зачем?»
Надо купить продукты и приготовить нормальную еду — «а зачем?»
Почитать, погулять, встретиться с подругой — «а это зачем вообще?»

Мир сузился до двух пунктов назначения: дом-работа. Отдираешь себя от кровати в уже совсем темное октябрьское утро и пытаешься убедить, что день надо бы прожить («а зачем?»). Безвкусный кофе с привкусом разочарования; пара бутербродов, щедро сдобренных воспоминаниями; сырая дорога к метро с уродливыми полуголыми кленами; глупые серые лица в вагоне и пресная работа. Ни вдохновения, ни утешения, ни даже маленькой радости. Тупик.

Потом все то же, только в обратном порядке: работа-метро-аллея кленов-пустая квартира. И снова приходит ненавистный вечер, обнажая все, что так старательно рассеивал дневной свет. Голова начинает работать в усиленном режиме: мозг прокручивает сотни сказанных фраз и ищет в них скрытые смыслы; вина незаметно подкрадывается и подкидывает образы из памяти, чтобы закрепиться окончательно; унижение и стыд просто существуют рядом. И над всем этим глухая боль огромным, тяжеленным вопросом «за что?» ложится на плечи и придавливает к земле.
Муж не звонил и не писал с тех пор, как Вика ушла с минимумом вещей на съемную квартиру. В чужое, неприветливое жилище, где все не такое и не так. Чужая обстановка, оформленная равнодушно, даже без намека на уют; вразнобой расставленная мебель, никак не вяжущаяся между собой; бездушные предметы, существующие порознь. Как будто в одно помещение набилось множество совершенно разных людей, не желающих общаться друг с другом. Но здесь хотя бы ничто не давило на память, напоминая о беззаботных днях. Новое место — и никаких воспоминаний. А главное — здесь не было его, человека, который был так дорог и в одночасье стал чужим, принадлежащим уже другой. Не было неловкого молчания, попыток избежать зрительного контакта. Не нужно было прятаться от него, мучительно решать, как уживаться в одном пространстве, как себя вести. Здесь можно было быть собой и дать волю чувствам и размышлениям. Можно было злиться, плакать и жалеть себя. И при этом никого не стесняться. Можно было дать волю всему, что накопилось в голове, напирало, требовало выхода, стучалось в сознание. Нельзя думать и представлять любимого с другой женщиной, но воображению разве ж укажешь. Вика запрещала себе думать, ругала себя, пыталась отвлечься на книги, фильмы и глупые сериалы, но фантазии о том, как ее муж обнимает, целует, гладит по волосам другую женщину неумолимо и безжалостно лезли в голову и пронзали острой болью. Она постоянно видела эти невыносимые картины: вот они сидят в машине (в их с Викой машине!), она улыбается и делает фото; вот они бесстрашно сидят в кафе, даже не опасаясь встретить знакомых, пьют кофе, болтают о разном; вот он у нее дома, что-то увлеченно и весело рассказывает; вот они охвачены страстью… Это было больно, жестоко, но поток этих кадров не остановить. Мысль о том, как такое вообще возможно, не укладывалась в голове. Вполне возможно для того, у кого не такие строгие моральные принципы. И встречается на каждом шагу, увы. Банально до невозможности, и оттого еще унизительней. Прежний мир разрушен, новый даже не на подходе, и Вика ощущала себя словно среди сильнейшей метели, когда ничего вокруг не видно, сбивает с ног, колючие льдинки бьют по лицу, и непонятно, откуда ты пришел и куда идти дальше. Холодно, темно, одиноко и вокруг ни одного огонька, сулящего человеческое тепло, жаркий огонь камина и горячий чай. Октябрь и пустота.

***

В теплой комнате дряхленького домика делились историями. Виктор, смуглый, худой, с гладко выбритым лицом, поговорить любил больше всех.

- Ничего почти из детства не помню. Так, урывками. Конечно, и детство было другое совсем. Ну, курить лет в девять начал. Очень уж голодно было. А еще помню, как отрубил палец брату. Что уставились? За детьми никто ж не приглядывал. Рубили дрова, он кладет ладонь на чурку и говорит: «Спорим, не отрубишь палец?». А я что, я же не слабак, взял и рубанул. Хорошо, что не всю кисть, а только мизинец наполовину. Ох и влетело нам тогда… Жили бедно, как и все, много работали и питались чем Бог на душу положит. Дорогу в школу очень любили мы, кому повезло учиться. Собирались целой ватагой, от мала до велика, и шли толпой. Через лес, через поле. То ягод наедимся, то заиграемся — опоздаем. И никто нас не ругал — хорошо еще, что дошли да никого по дороге не потеряли. А зимой трактор впереди ехал, колею нам делал, чтоб пройти. Снега-то было — ого-го! А если трактор с прицепом, то нас закидывали в этот прицеп, так и ехали, вповалку, греясь. Хорошо было…

Остальные молчали. Каждый о своем задумался.

- Я очень хотела учиться. Уехать из деревни, мир посмотреть, хоть чуть-чуть, - прервала тишину Анна. Седая, сморщенная, она ютилась в уголке у печки, кутаясь в старый платок. — Только мамка запретила. Сказала, надо помогать. Старшие-то разъехались, кто замуж, кто в армию, кто учиться смог. А я одна осталась, в деревне со стариками да с младшими. Много земли у нас было, хозяйство большое, рабочих рук не хватало. Ой, и плакала поначалу…. Думала, всю жизнь упустила. Так и помру среди коров и свиней. А потом колхозы пришли, а отец землю свою до последнего отдавать не хотел. Всю жизнь он в эту землю положил, как отдать-то? Ну вытравили нас все равно. Отрезали, отрезали по кусочку, пока совсем ничего не осталось. Даже коров некуда было вывести. Тогда разозлился отец, да и перевез нас всех в город. Сам на железную дорого работать пошел, в депо. Братья-сестры мои кто в школу учиться, кто уже в училища пробовали. И радоваться бы, что из деревни выехала, да я уж взрослая была, какая тут учеба — пора на жизнь зарабатывать. Тут и муж нашелся, вы ж его помните? Красивый, наглый, родителям моим понравился. Думали, буду я за ним в достатке. Сказали идти, я и пошла. А не любила совсем его, пошла по приказу, мамке с папкой тогда никто не перечил. А тот, кого любила, веры был не той, за него не дали пойти…

Ну, дети один за другим, на завод устроилась, да там всю жизнь и проработала, с работы сразу сразу к детям и хозяйству. Большое у нас было хозяйство  - семью-то надо было кормить. А, ну я уже говорила. То, может, ничего хорошего и не видела в жизни, пока внуки не появились, да отдохнуть немного можно было. Только вот знаю я, что как бы трудно ни было, всегда можно за что-то ухватиться. Тебя грусть-тоска съедает, а ты поди травку прополи, курочек вон покорми, огород полей, дырку заштопай, кушать приготовь. И вот уже что-то хорошее и полезное сделала. А то урожай хороший, или премия какая, или курочки к тебе бегут, квохчут — вот и радость небольшая, можно ухватиться-то. И пока хватаешься то за одно, то за другое, грустить-то и времени не остается, тоска не подступится. А как  сделала все дела свои,порадовалась мелочам, так и вечер пришел, а ты без сил совсем, спать сразу. Некогда грустить, выходит!

Старушка перевела дух и замолчала. Такие длинные рассказы были ей непривычны, всю жизнь молчала, пока не спросят. Скрюченные от многолетней тяжелой работы пальцы перебирали край платка — требовали занятия. В комнате снова повисла тишина. Старенький электрический счетчик издавал слабый писк, часы все так же настойчиво тикали, дрова в печке все так же трещали. Как всегда.

***

Спала Вика отвратительно, и на помощь обычно приходили алкоголь или успокоительное. Но в эту ночь она заснула намного раньше обычных двух часов, и был необычный сон.

Вика увидела себя, девятилетнюю, в купе поезда с любимой бабушкой. Светит солнце, колеса мерно перестукиваются, позвякивают чашки на столике. Она сидит на нижней полке и от скуки пялится в окно, украшенное легкими занавесками. А там все проносится так быстро, что не успеваешь и разглядеть толком. Лес, лес, потом резкий разрыв — дорога с переездом — и опять лес. Вот деревня какая-то. Яркое солнце отражается от снега и слепит глаза. Еще только ноябрь, а здесь уже столько снега! Вот старушка, закутанная с ног до головы, пробирается по своему двору, высоко ступая в теплых валенках. Видно, что ей тяжело дается этот снег. Интересно: кто она, эта старушка? Куда идет? Покормить живность? Взять что-то в сарае? Никогда не узнаешь — картинка промелькнула и скрылась. А вот высокие сопки. По склонам цепляются березы, совсем осенние, полуголые. И снега здесь нет. Странно. Крутой поворот: дедушка говорил, если выйти из купе и посмотреть в окошко назад — увидишь хвост поезда. Сорвалась, выскочила в длинный коридор с красным ковром. Прижалась носом к окну — и правда: хвост. Виден! Еще дома дедушка выдрал страницы из старенького маленького атласа, гладкие, толстые, и  нарисовал ручкой их с бабушкой маршрут. Вот здесь вы сядете в поезд, а сюда приедете, аж через семь дней!  Сколько интересного увидишь! А вот крутой изгиб дороги — ищи хвост поезда… А вот Байкал! Насколько хватает глаз  - лед, толстый и почти прозрачный. Все повыходили из купе и любовались. Сколько людей с нами едет! Возвращается попутчик — высокий веселый парень. «Привет, барышня!» - каждый раз приветствует ее одинаково. А Вика смущается и теряется рядом с ним… Девять лет — уже не ребенок, чтобы играть, но и не взрослая, чтобы заинтересовать весельчака. Вот и тушуется. Проводник собирал детишек вагона в своем купе. То ли скучно ему было, то ли родителям давал отдохнуть. Учил мастерить поделки из пластиковых бутылок и пенопласта. Вазы какие-то… Весь вагон в катышках пенопласта, зато дети счастливы. Да и перезнакомились. 

Потом, во сне, из теплого вагона Вика перенеслась уже в село, в дом прабабушки и прадедушки. Мрачный, старый дом, с чужими запахами и вещами, высокое крыльцо и поезда, поезда… Казалось, железная дорога проходила прямо за стеной: ночью медленно нарастал тяжелый шум, потом яркий свет охватывал комнату, где они спали с бабушкой, ощупывал каждый предмет, и груженый товарняк исчезал, громыхая и возвращая тишину до следующего поезда. Дом звенел, кряхтел и, казалось, шатался из стороны в сторону. Вика так и не смогла привыкнуть к этим ночным поездам, в первые ночи чуть не кричала от грохота. Зато днем можно было положить на рельсы монетку и искать ее после поезда, абсолютно гладкую, идеальную. А еще махать машинистам и радоваться, когда они дают веселый приветственный гудок. И все уже не так страшно и мрачно, как ночью.

Где-то рядом была речка. Бабушка водила туда Вику, показывала места, где выросла. Речка замерзла и покрылась зеленым мутным льдом. Где-то удили рыбу, дети баловались и катались, а Вика очень боялась ходить по этому льду, ей казалось, он вот-вот пойдет трещинами, проломится, а до берега ой как далеко, и она окажется в ледяной страшной воде с водорослями. В ее краях таких морозов не было, и таких льдов тоже. Бабушка смеялась и уговаривала пройтись еще. К речке подползал песчаный пляж. Сейчас, зимой, он выглядел неприветливым, пустынным, словно хотел, чтобы все отстали и дали отдохнуть от летней суеты. В памяти отложились перевернутые лодки, брошенные как попало на берегу. Веяло от них какой-то тоской и потерянностью.

Приснились и родители бабушки: прадедушка, высокий, сильный, с белыми волосами, и прабабушка, добрая, немного грузная, с пучком седых волос на голове. В той поездке Вика их побаивалась — чужие люди, но в доме бабушки любила разглядывать альбомы с черно-белыми четкими фотографиями бабушкиной родни. Вроде совсем незнакомые люди вокруг любимой бабушки, серьезные, прямые, но какое-то неуловимое сходство между ними всеми, какая-то объединяющая черта. Открываешь — и сразу видно: семья.

Проснувшись утром задолго до будильника, Вика плакала. Этот сон, с поездом, сопками, льдом, ощущением себя ребенком пробудил и вытащил наружу чувства, о которых она и не подозревала. Оказалось, Вика очень скучает по бабушке и уже покойному дедушке, по детству и такой беззаботности в их доме. Это было место уюта, где каждая вещь несла в себе историю. Старый столетний дом с мраморными лестницами и высоченными, под три метра, потолками. Дом, который за прошедший век много раз перекраивали, достраивали и переделывали, превратив в скучную и ничем не приметную четырехэтажку, если смотреть снаружи. Дом старел, но держался молодцом, с удивлением всматривался в жильцов и как будто задавался вопросом, куда же подевались предыдущие. По деревянным перилам в подъезде Вика с лучшим другом любили съезжать вниз, всегда рискуя порвать одежду; каждая ступенька и каждая трещина или выбоина на ней были знакомы чуть ли не с рождения; каждая дверь в квартиру несла в себе историю живущих там поколений. Квартира бабушки с длинным коридором и комнатами по одной стороне — наследство коммунального прошлого. По этому почти бесконечному коридору так весело было бегать, раздражая соседей внизу. На все возмущения соседки снизу бабушка всегда стояла стеной за свободу и только разводила руками: «Ну что с них возьмешь, это ж дети».

Прихожая, где всегда стоял запах крема для обуви. Дедушка  - бывший военный — не мог себе позволить грязную обувь, поэтому всегда густо намазывал туфли черным кремом и долго натирал бархатной тряпочкой. Вика почти чувствовала этот запах и ощущение этой ткани в руках. На полочках лежали дедушкины старые шляпы. Такие уже давно никто не носил, но их место там было незыблемо. Этим и была прекрасна эта квартира — у каждой вещи было свое место, как будто испокон веков, со дня сотворения мира. Каждая вещь была отведенном только ей месте, почти вростала и переплеталась невидимыми нитями с другими, такими же неизменными штуками. Приобретенные предметы всегда выделялись кричащей новизной и не вписывались в пространство, пока не состарятся и не займут свое законное место.

В зале, который казался маленькой Вике огромным, стояла видавшая, кажется, все в этой жизни секция. Старые отрезы тканей, старая посуда из разных стран, хрустальные графины, множество толстых книг целыми сериями, ни разу не открытыми, с приклеенными страницами; хрустальные салатницы с россыпью всяких безделушек внутри, бесполезных и давно ненужных, но занимающих свое место; статуэтки и свечи, монеты и какие-то кассеты, открытки и альбомы с коллекциями марок. И, конечно, самое ценное для Вики — фотоальбомы ее семьи, половину из которой она даже в глаза не видела, только на фото. А как все преображалось, когда в декабре папа с дядей, кряхтя и ругаясь, затаскивали огромную елку! Конечно, огромной она была только для маленькой Вики, но это ничего не меняло. Комната наполнялась ароматом хвои, всюду валялись иголки, а елка достойно занимала свое место в углу, взгромоздившись на тяжеленную чугунную подставку. Доставались из недр антресолей старые тяжелые чемоданы с украшениями, привезенными из разных стран — просто сокровище для маленькой девочки. Большие шары, разные фигурки на прищепках, гирлянды в виде небольших старомодных фонариков, мишура  - и все становилось другим, радостно-предвкушающим, с ароматом хвои и волшебства.

И эта комната, с журнальным столиком, угловым диваном, креслом, секцией, стареньким телевизором, полинялым ковром и декабрьской елкой была местом убежища, тихой гаванью, где все постороннее не имело значения. Там Вика выросла, читала свои первые книги и играла с куклами, смотрела с бабушкой диафильмы и познавала с дедушкой шахматы. Там было спокойно, безопасно и тихо.

Об этом и плакала Вика. Чувство спокойствия и безопасности ушло, кажется, безвозвратно, и в мире нет больше места, куда можно вернуться, и все будет так, как всегда, как десятки лет назад, на тех же местах. Места, где она будет любима всегда, без условий, просто потому что она — это она… Где не нужно будет бояться предательства, где даже явления такого нет; где можно быть настоящей и не стараться кому-то соответствовать. Очень горько Вика оплакивала эту потерю. Ей казалось, она потеряла слишком много.

***
В теплой комнате с упрямыми часами все молчали, каждый о своем. Старикам всегда есть о чем помолчать. Когда у тебя уже не существует никакого «потом», все, что остается — это думать и  бродить по закоулкам памяти. В тишине.

Полноватая красивая женщина, Надежда, которую никто толком и не замечал, тяжело вздохнула. Ей было неловко здесь находиться. Слишком молодая и слишком никого не знает.

- У меня в жизни сразу все пошло наперекосяк. А я ведь так хотела быть врачом! Продолжить династию дяди, отца, деда. Только в медицинский поступила моя старшая сестра, уехала постигать профессию. Мама болела, отец умер рано, и я поняла, что мне уехать не суждено. Кто-то должен остаться и заботиться о ней. Даже не спросила… Пошла в училище, выучилась на парикмахера, а душа к этому совсем не лежала. Не любила я свою работу совсем. Будущего мужа встретила, надеялась, что станет он моей отдушиной, счастлива буду с ним. А оно все равно как-то не так пошло… Если бы я не была так одинока, возможно, все было бы по-другому, - тихо говорила она, как будто самой себе. — Никто ведь и не воспринимал всерьез мои жалобы, да и делиться не хотелось, как вы, пожилые, говорите, сор из избы выносить. Все терпят — и ты терпи. А я не могла!

Я ее, Вику, так понимаю! Ваш сын, - она с упреком взглянула на Виктора, но тот остался безучастен. Упрямо высматривал что-то в окне. — Не был мне верен, я знаю. Только доказательств веских не было, за руку не поймала. Женщина же всегда чувствует, даже если сама этого не осознает. Я прямо ощущала эту стену между нами, железобетонную — не разбить ни кулаком, ни кувалдой. И не любил он меня больше, через пятнадцать лет брака,  это понятно. На все мои попытки объяснить мои чувства, поговорить, злился и отмахивался. А мне было просто больно от бесцельно прожитой жизни, от ощущения ненужности, от предательства. И ни одному человеку в мире не было до меня дела. Может, и я не права, не умела донести как полагается, что на душе. Сейчас-то уже не важно, но я верю, что все могло быть по-другому.
 
- Ты, милочка, выпей чаю,  - засуетилась Анна. Она не переносила чужих слез и горя. — Сейчас чайник поставлю. Не стоит оно твоих переживаний, милая. Мужчины разные бывают, только мир ведь на них не сходится, верно? Детки, внуки, дом, живность  - нет у нас с тобой времени из-за мужей переживать. Ты, деточка, просто потерялась, вот и глупостей наделала. А жизнь, она такая хорошая, такая драгоценная. Посадила ты цветочки, или клубничку деткам, или яблоньку какую, вот ходи, смотри и радуйся. То травку убери, то обработай, а там глядишь — и цветочки будут. А там и плоды. На зиму укрой, защити и жди, когда весна придет, листики появятся. Смотри, сколько всего! Ну ладно, в квартире ты живешь — что ж, дел нет совсем? Помыть, почистить, занавесочку какую повесить, пирог испечь. Нам, женщинам, везде работы хватит! Нет у нас, милая, столько времени, чтобы из-за мужей плакать. Знаешь, мой и бил нас, и с топором пьяный гонялся, а мы с детками в сарае прятались. Ох и набоялись, бедные. Я страдала-страдала, а потом и решила, что хватит с нас, не будем мы с таким жить. И развелась с ним, и дом поделила наполовину, хотя времена знаешь какие были? Развод — редкость. А я на своем стояла, не хотела, чтобы мои дети боялись и плакали. И все получилось. Было у меня ради чего стоять, понимаешь? Чтобы и огородик посадить, и блины напечь, и котейку погладить, и носочки связать, и все это без страха, а в удовольствие. А ежели бы я плакала из-за жизни своей тяжелой все время, когда ж время было бы для дел? — и старушка сама себе закивала, убежденная в своей правоте и переполненная жалостью к женщине.

- Правы вы, бабушка, - согласилась сквозь слезы Надежда.  - Жаль, не знала я вас раньше, только слышала. Помогли бы мне точно,  - и она впервые улыбнулась. — И Вике поможете.

Пожилые мужчины молчали и смотрели в пол. Они-то прекрасно знали, что тоже немало слез принесли, только ничего уже назад не вернешь. Никакого «завтра», только «вчера».

***
Осень наступала все более неотвратимо. Все темнее по утрам, все меньше причин заставить себя проснуться. Ни кофе, ни глупые обещания нового дня не могут заставить отбросить теплое одеяло и выйти в холодный неприветливый мир.
Ночью подмораживало. Воздух словно звенел, напитанный холодной свежестью, и если день был ясным, случалось волшебство. Трава, покрытая инеем рукой талантливого мастера, начинала сверкать миллионами алмазов невероятной чистоты, едва выглядывало солнце. На каждом кустике оказывалась развешана искусно сплетенная тончайшая паутинка, а на ней  - тысячи искрящихся капелек. Все, что ночь успела покрыть инеем, начинало сверкать, блестеть, слепить. Солнце, уже отдающее мало тепла, компенсировало этот недостаток, заглядывая в глаза при каждом удобном случае, ослепляя, целуя, поглаживая. В такие дни даже самая захудалая, самая бесполезная и серая жизнь расцветала, грустить было просто невозможно. Хотелось улыбаться солнцу, бродить по шелестящим тротуарам, прощаться с исчезающими остатками лета и быть кому-то нужным. 

Чтобы не поддаться унынию, тихо и соблазнительно нашептывающему «не ходи никуда, останься дома, будем печалиться», Вика вскакивала по первому звонку будильника. Лучше так, чем валяться, мучиться и долго прощаться с теплой кроватью. Распахивала шторы и вглядывалась в небо: какой сегодня будет день? Небо намекало, что день все-таки будет, хочет она того или нет. И неспешно светлело, обещая легкий мороз, ясность мыслей и великолепие красок.   

Когда светит солнце, кофе приобретает вкус, унылая кленовая аллея превращается в роскошный бульвар, и даже лица прохожих и пассажиров в метро теряют серость. Оказывается, вокруг много красивых людей! С солнцем оживает все.
В четверг Вика решила прогуляться после рабочего дня, нарушив, казалось, нерушимый круг «дом-работа-дом». Вышла, смело повернулась спиной к привычному маршруту и зашагала в неизвестность. Офутболивала любую мысль в попытке проникнуть в голову и просто шагала, куда шагается, прислушивалась к звукам окружающей действительности, растворялась в ней. Хриплые крики ворон, ругань наглых галок, шум машин, собственные шаги, где-то сирена то ли пожарной, то ли скорой, детский смех у школы, шелест метлы по тротуарам, разговоры прохожих — из всего этого складывалась реальность, живая, настоящая, и Вика была ее частью.

Тем удивительнее было обнаружить себя в переулочках старого рынка, где не была уже лет десять или пятнадцать. Она ненавидела рынки за их хаос, многолюдность, грязь и пугающих хамоватых торговок. В это время рынок был, конечно, закрыт, и сейчас, вечером, когда вокруг не было шныряющих людей и многоголосья продавцов, узкие улочки, старые ворота, пустующие ряды и тишина создавали иллюзию чего-то ненастоящего, игрушечного, как декорации довольно посредственного фильма. Зато в голове сразу возник образ, пробравшийся до самых дальних закоулков души: Вика с мамой закончили с покупками и нагруженные пакетами, с обязательной шоколадкой в качестве вознаграждения за свои труды, тащатся мимо стареньких домов с дощатыми заборами, мимо старинного кладбища домой к маминой маме. Это была незыблемая, нерушимая, неискоренимая традиция — после рынка зайти к бабушке, похвастаться новыми нарядами, покушать, зимой погреться у печки, поболтать, и только потом, отдохнув, идти на остановку автобуса и возвращаться домой.
Ноги сами следовали знакомому до боли маршруту. Вон тот дом с красивыми белыми ставнями, вон тот покосившийся забор, а вот здесь уже поставили новый, металлический. Все из прошлого казалось правильным и на своем месте, даже если это сарай с почти провалившейся крышей, а новое, из нового бездушного времени, было чужим и кричащим. «Наверное, так спокойнее и безопаснее — когда что-то из твоего детства не меняется, -  думала Вика.  - Как будто если есть вот этот трухлявый деревянным дом с заросшим участком, возле которого ходила в десять лет, значит все еще есть ты.»
А вот и стена старого таинственного кладбища. В детстве она казалась большой-большой, а получается примерно по грудь взрослому человеку, и все можно прекрасно рассмотреть. За оградой из разнокалиберных камней, навечно застывших вместе и охраняющих покой мертвых, кто-то словно разбросал нетвердой рукой могилы разных времен, размеров и степени богатства. Совсем старые, покрытые мхом плиты с истершимися надписями — уже не разобрать; разрушенные временем кресты и надгробия, словно какой-то силач прошелся по ним в порыве злости; аккуратные могилки в ряд для целых семей; маленькие с ангелами  - для детей. Ни одного свежего захоронения, никаких безвкусных пластиковых венков — хоронить там перестали несколько десятков лет назад, и кладбище стояло законсервированное во времени, безлюдное и тихое. Наводился порядок лишь у входа, в самом начале, у изящной высокой часовенки, а дальше только мох, бурьян да старые огромные деревья, что пугающе шумели и скрипели в ветреные дни, давали приют сотням ворон и вздыхали о том, что видели в этих местах. Бабушкин дом был через дорогу, поэтому все детство Вики было связано с этим кладбищем, о нем передавались страшные и загадочные легенды, сочиненные бескрайним детским воображением, рассказывались глупые страшилки и придумывались все новые и новые истории.

У ворот кладбища приютилась скамеечка, и Вика присела. Только сейчас она почувствовала, что устала бродить — ноги слегка гудели. По правую руку нависали вростающие в землю столбы, красивые, массивные, с вычурными завитушками ворота были заперты. Где-то за этими воротами шумели высоченные деревья, вскрикивали вороны, взъерошивая мертвую тишину. Оттуда веяло покоем, умиротворением — всем тем, чего так не хватает при жизни. Тянуло побродить по кладбищу, попытаться разобрать надписи, поразмышлять о жизни тех, кого уже давным-давно нет. Чем они жили? У них были такие же проблемы и переживания? Или гораздо хуже и тяжелее? Может, мои трудности по сравнению с ними — абсолютная ерунда? Но Вика отказалась от этой идеи. В другой раз.

Слева, через проспект, по которому почти непрерывно проносились машины, виднелся бабушкин дом. В викином детстве дорога была значительно меньше — на две полосы. И конечно, было намного тише, без постоянного гула. В этом месте неизменно проходили зимние каникулы и почти все летние. Здесь Вика и ее братья катались на санках, лепили снеговиков, строили снежные крепости, заливали небольшой каток прямо во дворе (бабушка очень ругалась, но скорее из чувства долга, чем из настоящей злости), играли в прятки, придумывали истории и мечтали. Все как будто вот только вчера: запах сена и трухлявого дерева в сарае; шершавая тяжелая лестница, ведущая на чердак; залежи старых, таинственных вещей; высокая груша с вкуснейшими плодами; колодец, пугающий своей чернотой и манящий попробовать самой достать воду; разные закоулочки и потайные места участка, известные только детям. И как просто достигалось ощущение счастья в детстве: просто прийти с мороза в теплый дом, скинуть верхнюю одежду и обняться с теплой печкой. Согреть сначала руки, прислониться спиной и чувствовать, как по телу растекается блаженное тепло. Хотелось обнять эту печку целиком, не отпускать, гладить плитки, выкрашенные серым. Натянуть заботливо подготовленные бабушкой вязаные разноцветные носки не по размеру и обязательно уговорить ее поиграть в домино. Бабушка будет подыгрывать, путаться и смеяться. А потом кушать самые вкусные на свете толстые блины с маленькими дырочками, перекидываться глупыми шутками с братом и ни о чем не беспокоиться.

Вика вздохнула — пора идти домой. Скоро начнет темнеть. Можно было бы перейти дорогу, зайти в гости к родным, живущим в том самом доме. Но было так тепло и уютно от детских воспоминаний, так спокойно, что Вика не нашла в себе силы увидеть, как все изменилось.  Вроде то же самое: и дом, и участок, и забор, и даже колодец, а все равно не так. Там перекрасили, там отремонтировали, там поменяли, там положили плитку — и все стало другим, не как в детстве. Нет старой яблони с маленьким дуплом, в сарае наведен порядок, и все почему-то стало очень маленьким. Придется обнаружить новую потерю, а Вика пока не была готова к этому.

***
Старики обсуждали свои семьи. Вспоминали, сколько было земли, какая живность, с чего кормились.

- Когда не было почти ничего, сад и огород были для нас всем,  - вспоминал Виктор.  - Мы, малышня, только там и кормились. И коровку нашу очень любили, заботились. Без нее пропали бы. Всю жизнь я с землей. Даже когда в городе жил, в квартире удобной, земли не хватало. Мы с Валей и купили участочек небольшой, за городом, у речки. Всю неделю работаешь, задыхаешься в этих стенах, а как выходной или день свободный — сразу туда, на воздух. Дышишь, дышишь — не надышишься! Даже голова болеть начинает. И домик небольшой сладили, и сарайчик, и огород, и даже баньку — помыться после тяжелого дня, отдохнуть. Внуки только там и росли. Вика первая была, так мы ее чуть ли не с рождения на дачу возили. Всегда босиком, чумазая, с какой-нибудь морковкой в руке прямо с грядки — и на речку. Какие болезни осмелятся приблизиться потом к этому организму? Ягоды, фрукты, овощи, уха наваристая из того, что вместе наловили — что еще нужно? И улыбалась она с утра до вечера, никогда не грустила. Такой уж счастливый был ребенок. Выросла на росе утренней на маленьких ножках, на песнях соловьев по вечерам, на воде холодной в речушке, на чае из трав местных. Вся настоящая, живая. И никто у нее этого не отнимет. Подзабыла просто, серьезные всякие дела мешают. А как сядет да вспомнит, из чего состоит и что сама земля ее выкормила, так сразу и снова улыбаться начнет. Точно вам говорю.

Анна, не поднимая головы от вязания, закивала. Спицы мелькали в умелых руках — не уследить. Рождался новый мягкий, разноцветный носок.

- Прав ты, Виктор, - отозвался Петр, потирая большие руки. — Не забывать бы, из чего ты вылеплен. Хватало в нашей жизни горестей, наплакались все. Как хоронили нашего четвертого с Катей, что совсем маленьким помер,  - думал, не выдержит сердце, хоть и виду не подавал. А надо было растить остальных троих, некогда раскисать. И каждое горе, большое или маленькое, шрамы в душе оставляет. И сердце иногда, кажется, вот-вот остановится, перестанет биться. А оно затихнет ненадолго, обольется слезами, умоется, и снова стучит, жить зовет. Оно ж, сердце-то, не только твое, оно и родным твоим принадлежит. Мамке, папке, братьям и сестрам, а потом и детям твоим. Всем раздаешь, по кусочку отрываешь. А взамен они тебе свои кусочки отдают. Жена позаботилась, обняла — и сердце твое подлатала, а там и детки смеются, заливаются, целоваться лезут — и вот оно уже полное, целое, стучит во всю мочь. Родные приехали в гости, внуки родились, соседи зашли — и все что-то принесли, по своей частичке маленькой. И вот уже вместить не можешь в груди сердце свое. И хоть болят иногда и шрамы, и раны, напоминают о себе серым ноябрем да дождливой погодой, а все равно жить хочется, и землю вскопать, и дом подремонтировать, и собаку какую покормить. Некогда горевать, жить надо. — и суровый старик заулыбался воспоминаниям, загляделся в окно.

***
В этом сне Вике снова было семь. Снова лето, снова загородный домик у бабушки с дедушкой. Свобода, беззаботность, яркое солнце, речка и сладкая, с привкусом песка клубника прямо с земли. Там случались самые важные достижения и открытия: как растет горох, как выглядят птенцы в гнезде, когда прилетают скворцы, как залезть на самую высокую липу, как делается самый вкусный в мире чай в самоваре, что любит плотва, в каких местах живет щука, какое на вкус парное молоко… И еще сотни и тысячи новых знаний и умений, с любовью прививаемых дедушкой и бабушкой. Вика просыпалась от оглушительного пения птиц и запаха блинчиков на маленькой чугунной сковородке. Спускалась по страшной железной лестнице со второго этажа, упражняясь каждый раз в акробатике, открывала скрипучую тяжелую дверь и выбегала непременно босиком на улицу, где мокрая от росы трава и наверное поспела клубника, а синее-синее небо с редкими облаками обещает новый, наполненный интересным день. И дедушка уже ушел на рыбалку, и они с бабушкой будут кушать блинчики со сметаной и болтать обо всем, а потом бабушка пойдет в огород поработать, пока не слишком жарко, а Вике скажет сходить за водой к роднику. И она наскоро умоется холодной водой из железного рукомойника, натянет что под руку попадется, схватит пару пластиковых бутылок и зашагает по знакомой дороге к роднику. Вот справа домик, где редко бывают хозяева — все заросло, бурьян бушует, а сам дом с огромным висячим замком на двери выглядит печальным и заброшенным: ни детских криков, ни открытых для проветривания окон, ни твердой руки, чтобы снять облупившуюся краску и навести красоту. А вот еще соседи, которые, кажется, живут здесь — почти всегда открыты ворота, нараспашку двери гаража, и хозяйка на скамеечке приветливо кивает. А вот слева большой пруд, покрытый зеленым ковром ряски. Над ним нависли высокие дряхлеющие деревья, над водой звенит комарье, и этот пруд всегда почему-то пугает своей тишиной, стоячей водой и ощущением глубокой трясины. По острым камешкам, по мягкой траве Вика всегда пробегает это место побыстрее. Вот белый дом с синими воротами гаража и обвившим его чуть ли не полностью диким виноградом. А вот двухэтажный дом с торчащим наружу балконом, который подпирают высокие столбы, выкрашенные под березу — всегда привлекает внимание. Дорога упирается высоким берегом прямо в речку и резко раздваивается. Как говорит бабушка, скоро этой развилки не будет — речка упорно подмывает берег. Вика подходит к самому краю и заглядывает вниз — ух, страшно! И оттого, что одной к речке подходить строго-настрого запрещено, и от вида медленно обваливающегося берега. Целыми кусками почва осыпается и скатывается вниз, в воду. Некоторые куски остановились на полпути и, трава тщетно пытается зацепиться корнями хоть за что-нибудь. Чахлые высаженные чьей-то заботливой рукой деревца отказываются расти и спасать что-либо, самим бы хоть лето продержаться. Медленно, но верно, год за годом река меняет свое русло, выстраивая окружающий пейзаж под свою силу и напористость. И не волнуют ее ни дорога, ни угроза близко расположенным к воде домикам, ни переживания дачников.
Выбрав левое направление, Вика сворачивает с наезженной дороги вглубь зарослей, на узенькую дорожку. Земля становится черной и влажной, раскидистые кусты чего-то, похожего на иву, нависают со всех сторон. Высокие дубы и еще какие-то деревья совсем закрывают небо. Уворачиваясь от жгучей крапивы, Вика пробирается все дальше, вглубь. Под ногами совсем мокро, рядом ощущается холодок от маленького ручья, пробивающего себе путь между мощных корней. Наконец открывается волшебный мир: узенькая - вдвоем не разминуться - тропинка заканчивается у родника, где под плотным навесом деревьев, среди мошкары и комаров, источая прохладу и живительную влагу, из-под земли бьет ледяной ключ с чистейшей вкусной водой. Это место для Вики всегда было мистически-загадочным. Казалось, в этой тишине, на каждой ветке среди листьев прячется маленькая прозрачная фея или эльф с разноцветным трепещущими крылышками. И все эти сказочные существа с любопытством и страхом наблюдают вторжение человеческого гиганта. Перешептываются, замирают от страха и восторга, то выглядывают, чтобы лучше рассмотреть, то прячутся, прикрываясь краями листьев. Вика всегда немного стеснялась воображаемых жителей родника, старалась не пялиться по сторонам, а поскорее справиться и уйти. Очень аккуратно и медленно, чтобы не замутить воду илом со дна, нужно было погрузить бутылку в воду, заполнить и так же аккуратно достать. Руки сводило от ледяной воды, холод поднимался от голых ступней и стремился распространиться по телу. Хотелось просить воду поскорее наливаться. Закончив, Вика всегда мысленно извинялась за вторжение и, продрогшая, убегала поскорее к солнцу, теплу и нагретой траве.
Какими долгими, насыщенными были дни! В какой-то момент тени начинали ложиться по-другому и ощущалось приближение вечера. Можно было забраться на второй этаж, выйти на балкончик и наблюдать, как солнце уходит за лес на той стороне реки, и мечтать о будущем, и представлять себя принцессой во дворце или киноактрисой, или певицей. Танцевать, или делать вид, что исполняешь самую красивую песню, или просто красиво стоять, завороженно и задумчиво глядя за горизонт, пока воображаемый прекрасный принц, моментально влюбившись, любуется где-то внизу и не осмеливается приблизиться… Можно было подсмотреть, как в гнезда под крышей возвращаются папы и мамы к своим птенцам и послушать, как заводит однообразную песню кукушка, подпевая хору жаб в пруду. Или удивляться переливистым трелям соловья, такого неказистого и серого, но с таким сильным голосом. Соловья как-то показал дедушка — невзрачная птичка заливалась в зарослях на берегу реки, так увлеченно, что даже не обратила внимания на двоих — старика и девочку, которые почти не дыша прислушивались и присматривались. Вечером был простой ужин, обязательно чай на местных травах и приятное ощущение усталости. Забраться в пружинистую кровать, уютно устроиться среди мягких подушек с легким запахом затхлости, слушать всю ту же упертую кукушку и приглушенный разговор бабушки с дедушкой внизу, вспоминать хорошее из медленно уходящего дня, погружаться в бескрайний мир фантазий.

А в дождливые, пасмурные дни, когда мокро, скучно и совсем нечем заняться, наступало время книг. Потрепанные, какие-то одинаково оформленные, никому не нужные, они стояли нестройными рядами на небольших полочках. Эти книги отправили в ссылку из города за неинтересность, неизвестность и ненадобность. Но они становились отдушиной для скучающей девочки, никому не нужные истории обретали новую жизнь в детском воображении, и книги источали благодарность. Когда лето стремительно катилось к окончанию, впереди маячили школа и обязательства, а ночи становились прохладными, в домике топилась печка, источая тепло. Так уютно было открыть дверцу, сесть поближе на маленький стульчик или даже на пол и наблюдать, не уставая, за танцем пламени, удивляться количеству оттенков оранжевого и желтого, протягивать руки и наслаждаться живительным теплом.

Несмотря на одиночество, редкий приезд сверстников, не всегда хорошие отношения между бабушкой и дедушкой, эти ежегодные каникулы были самым счастливым, самым наполненным временем в жизни Вики. Время мечтаний, игр воображения, осознавания себя и возможностей своего тела, время единения с окружающим миром. Она была своей среди фей у родника, своей под водой среди песка, ила и травы, своей в лесу среди мха и любопытных белок и своей на толстой ветке высокой липы. Тогда она не теряла ничего, только приобретала.

Может, именно поэтому утром Вика проснулась с ощущением покоя и какой-то наполненности, как будто дыра в груди стала меньше, и через нее не вытекал поток жизненных сил. Сон напомнил, какой она была, и появилась уверенность, что эта девочка еще здесь, внутри, нужно только вспомнить и поискать.
А днем пришло сообщение от мужа: «Поговорим?»

***
В комнату к старикам вошла пожилая женщина — статная, седые волосы собраны в пучок, немного грузная. Петр оживился:

- Катенька, ты что так долго? Нам здесь не хватало тебя.

- Занята была. У Зиновьевой Светы выкидыш случился, помочь надо было, - почти сухо сказала женщина. - Намучилась она.

- Это Светочка, что ли? Которая дочка Наташи, племянницы нашей? Вот горе. Никак детишками не обзаведутся, - закачал головой Петр. Всю его суровость как рукой сняло при появлении жены.

- Ну не обзаведутся, так что ж, — нахмурилась Катерина. — Не всем бог дает. Хватает сирот, захотят — возьмут. Справятся.

Она неспешно подошла к печке, приложила ладони, кивнула Анне, все возившейся с вязанием. Присела на продавленный диван рядом с креслом, подложив под поясницу небольшую подушечку.

- Что, Аня, задурили голову вам мужчины? Байки свои травят?

- Что вы, хорошо разговариваем. Красиво рассказывают,  - смущенно улыбнулась Анна. В присутствии малознакомой женщины она немного стеснялась и переживала за обстановку своего дома.

- А вы их не сильно слушайте, и не такое расскажут.

- Ну что вы, Катерина Григорьевна, - вступился Виктор. Перед тещей он робел и обращался к ней очень уважительно. — Мы все о Вике переживаем, вспоминали вот, какая она была счастливая маленькая. Помочь хотим.

- Все маленькие — счастливые, - отрезала Катерина.  - В этом и есть смысл детства. А то вымерли бы мы. В жизни столько горя и трудностей, что без детского смеха, ужимок и радостных глазенок, мир задохнулся бы от боли. А так обнимешь его, вдохнешь запах макушки душистой — и все печали как рукой снимет. Возьмешь за ручку маленькую, походишь, букашек покажешь, или яблоко как растет — вот и день хорошим стал. И на памяти из детства можно пережить многое. Даже если на ранние годы лишения выпали или горести, все равно ребенок найдет чему порадоваться. И на это можно опираться в трудные минуты, в долгую тяжелую ночь, если не забывать, чему и как ты радовался. Только вот жизнь не только из детских радостей состоит, - добавила она, прокашлявшись.

- Да знаем мы, Катя, вместе ж все прошли, - мягко ответил Петр. В суровости жена ему не только не уступала, но и превосходила намного.

- Мало знаете, - уже не так резко сказала Катерина. — Кроме жаворонков, снежных горок и купания в речке, есть еще много тяжелой работы, много боли, много лишений. И женщинам это отлично известно. Конечно, уже не надо воду носить издалека в ведрах, руками стирать, слава богу, да коров доить спозаранку. А все равно болезни и смерть никуда не делись. И обманы, зло, предательство с нами остались. Где человек — там и боль. И никак без нее. Можно, конечно, всю жизнь пытаться порхать мотыльком по цветочкам, прятаться от боли и делать вид, что нет ее. А она все равно нагонит и встанет рядом, скажет: «Вот она я, принимай гостью.» А как примешь, если всю дорогу убегала и ничего о ней не знаешь? Как справишься, как отгорюешь свое, если не так и не научилась всю жизнь принимать, и с хорошим, и с плохим. Поэтому пока дедушки — она сверкнула глазами на Виктора — учат по деревьям лазать и на велосипеде кататься, бабушки чередование жизни/смерти открывают. Вот вы с дедом рыбу поймали, она пока живая в ведре, а теперь нам ее убить надо и разделать, чтобы уху вкусную сварить. А вот яблоня видишь, умирает, высохла вся. Срубить надо, чтобы и других не заразила, и место освободила. И кошка любимая не пропала куда-то, а умерла, потому что старая была. И бабушка тоже когда-то умрет, потому что так надо. Потому что одно должно сменять другое, потому что за тьмой всегда есть свет, за болью радость, а за смертью - жизнь. А вот у этих кустов мы ветки ломать не будем, они живые, им больно. И на жука не будем наступать, пусть живет себе, он нам не мешает. Учить ценить жизнь, понимаете? Где есть смерть и боль, там и жизнь ценнее. Когда наплачешься вволю, тогда только и радоваться сможешь от души. Вот потеряла Света ребенка своего, нерожденного, горевала сильно, жить не хотела. А я ей сказала, что ребенок ее с богом теперь, с бородой его играет. А она, помня как горевала, следующего своего ребенка будет любить и ценить во сто раз сильнее, и не важно, сама родит или возьмет где. А пока можно и поплакать, и пожалеть себя. Каждая потеря, каждая рана только сильнее нас делают. Как дерево растет и крепнет под ветрами, так и мы укрепляемся, если не бежим, не прячем боль под мазями да кремами. Встать, спину выпрямить, голову поднять и идти дальше, сколько нужно. А ежели трудно станет — мы всегда есть. Правильно?

- Правильно, правильно говоришь, Катя, - закивал Петр. -  Умная ты у меня, - и улыбнулся тепло.

***
Осень все увереннее вступала в должность. Многие деревья уже оголились, стыдливо тянули ветки в стороны, стеснялись наготы. Дворники в ярких жилетках собирали последние кучи листьев, наводили порядок. Пахло пряным, угасающим, а еще дымом. Осень всегда пахнет дымом. Яркими пятнами желтели кое-где стойкие клены — как брызги яркой краски с чьей-то огромной кисти. Березы еще шелестели листвой, хоть и побуревшей,  - значит, до снега далеко. Вика понятия не имела, где услышала эту примету и правдива ли она вообще, но каждый год наблюдала за березами. Опали полностью, даже верхушка — жди скорого снега.

Все чаще набегали серые, переполненные водой тучи, и клубились сверху, угрожая пролиться. Дожди, хотя еще не затяжные, уже отдавали холодом и оставляли после себя противное ощущение сырости, заползающее под любую одежду. Все больше хотелось кутаться, покупать теплые свитера и носки, толстые куртки или пальто, достать из недр шкафа перчатки и длинные шарфы. В доме появилась огромная кружка с толстыми стенками и чуть ли не годовой запас чая разнообразных вкусов, а еще свечи разных форм и размеров. Холод, сырость и мрак хотелось оставить за порогом, а дома только греться и окружать себя светом и теплом. 

С мужем Вика все-таки встретилась, не без долгих колебаний. За время одиночества чувства немного притупились, боль стала уже не такой острой, не пронзала ножом сердце, и было страшно, что при виде человека, принесшего эту боль, все начнется снова. Но прожитые годы, совместные моменты просто так из головы и души не выкинешь, и Вика согласилась увидеться.

После рабочего дня они встретились в кафе, где было достаточно уединенно, чтобы поговорить. А еще там было несколько столиков у больших панорамных окон, откуда открывался прекрасный вид на вечерний город — с декоративными фонарями, набережной и редкими прохожими. Встреча вышла напряженной и безрезультатной. Муж выглядел смущенным, виноватым и потерянным. Говорил об огромной ошибке, о своей глупости, о желании вернуть все назад и обещал, что такое никогда, никогда больше не повторится. Даже чуть не всплакнул. Очень хотелось ему верить, все забыть, обнять и не отпускать. Вика осознала, что очень скучает по его теплу, по знакомому запаху, по прикосновениям рук. Она смотрела на эти руки, такие родные, и страшно хотела дотронуться. Но как будто бы чей-то голос кричал в голове: «Вспомни!». И она вспоминала, как муж врал и изворачивался перед очевидными фактами, как скрывал звонки от той женщины, как обещал все закончить и не заканчивал. Как все отрицал, злился и пытался выставить ее, Вику, то виноватой, то выдумщицей, то все вместе. В воображении снова выплыли картины той женщины в его объятиях, увиденные фото их вместе, и боль вернулась на свое законное место. Вика убрала руки со стола, подальше от мужа и соблазна. Сказала, что ей нужно больше времени и ушла в темноту октября.

Уже дома заварила чай, зажгла все свечи какие нашла, только бы рассеять этот мрак за окном и в душе. Комната наполнилась смешанным ароматом фруктов и ягод, лаванды и чего-то сладкого. Завернувшись в теплый плед, не обращая внимания на приглушенно бормочущий сам себе телевизор, Вика думала.

Муж говорил о прощении. Можно ли простить предательство? И вообще, что можно простить, а что не стоит? Как-то она случайно попала на службу в какой-то церкви в компании с одной из подруг, и священник читал проповедь о прощении. Почему-то его слова тогда запомнились Вике. Священник говорил, что прощать нужно обязательно, но только если обидчик искренне, от всего сердца раскаялся и попросил об этом прощении. А если нет — то и прощать необязательно. Вот муж извиняется и просит прощения, но раскаивается ли он? И если раскаивается, то в чем? В самом факте измены или в том, что она вышла из-под контроля и стала известна жене? Или в том, как он себя повел: подло, до последнего скрывал и не находил в себе мужество честно признаться, пока все не зашло слишком далеко, - так о чем он по-настоящему жалеет? А если, допустим, простить, то как жить дальше, как отвернуться от собственной памяти? Как не думать о них вместе, как не припоминать при каждой размолвке и как вообще снова доверять? Миллионы вопросов заполняли голову, и ни на один не находилось ответа. «Как просто все было в детстве, - думала Вика. — Поссорилась с одним другом - пошла играть с другими. А через день уже не могла вспомнить, из-за чего поссорились, и снова играли все вместе. И извиняться и прощать было так просто. Когда все стало таким запутанным и трудным?» Она вспомнила друга детства Сашку, с которым чуть ли не вместе росли: бабушка Сашки жила этажом выше бабушки Вики, и дети часто ходили друг к другу в гости и играли вместе. Вика помнила их мрачную квартиру с высоченными потолками, очень сердитого на вид сашкиного дедушку, проводившему время неизменно за просмотром телевизора, и маленькую сестричку. Играя, дети неизбежно ссорились и дулись друг на друга. Но когда человек нужен и важен, ты понимаешь, что причины ссоры были такими мелочными, что не стоят ровным счетом ничего, и идешь мириться. Желание быть вместе было сильнее любой причины и любой гордости. «А сейчас?» - спрашивала себя Вика. И ответа не было. Как выяснилось, взрослая жизнь намного сложнее, чем детство. Почему никто об этом не предупреждал?

День за днем она привыкала к новой, одинокой жизни. Одиночество существовало рядом: просыпалось с тем же будильником, составляло компанию за скудным завтраком и шагало вслед по дороге на работу. Кленовая аллея все больше теряла свое очарование, лица людей в метро все так же оставались безучастными, а работа делалась больше из чувства долга, чем по вдохновению и из желания. Новые смыслы так и не находились, а со старыми было непонятно, как быть. Боль хоть и немного притупилась, но никуда не делась, и ко всему прочему добавились терзающие душу вопросы, что же делать с мужем. Вика словно стояла в осенний холодный день на распутье среди голых полей, под тяжелым серым небом; сильный ветер трепал волосы, во все стороны расходились одинаковые дороги, и нужно было двинуться по одной из них, чтобы найти тепло и очаг. Только Вика понятия не имела, какой путь выбрать.

***
В стареньком домике шло обсуждение знакомых.

- Представляете, а Галя-то развелась с Николаем. Тридцать лет прожили и разошлись. Так еще пять лет жили в одной квартире, пока смогли разменять кое-как. И дети их не знают, к кому первому ехать, кого навещать — оба обижаются, если их во вторую очередь ставят. Смех, да и только, - рассказывала Катерина.

- Ой, странно, что еще так долго прожили, - отвечал Петр. Они ж чуть не с первого дня после свадьбы ругались. Что один, что вторая — гордые, упрямые, слова не скажи. Ни уступить, ни промолчать. И как по одиночке теперь им жить, ругаться-то не с кем.

- И не говори,  - отозвался Виктор. — Никогда не поймешь, как кто с кем уживется. То вроде на вид семья идеальная, живут душа в душу. А потом — раз! — и развелись. И толком объяснить не могут причину. А иные вон годами ругаются друг на друга, как две собаки, а живут и живут, не разбегаются. Где секрет искать?

- Я вот много лет прожила на земле, многое видела, - вздохнула Катерина.  - И большую часть жизни с Петей разделила. И дети, и внуки часто спрашивали: бабушка, в чем ваш секрет? Как прожить столько вместе и любить? А мне нечего им ответить. Одно поняла за свою долгую жизнь: нет его, секрета. И советов правильных нет. И никто никогда не знает и не узнает, как оно — правильно. Мы ж такие разные все, что одному хорошо, то другому — смерть. Поэтому все, что могу сказать — слушать надо свое сердце, но головой тоже думать. Сердце — оно по чувствам. То влюбляется и не видит ничего на свете, то злится, то обижается, то радуется невпопад. А голова на страже рассудка стоит и может подсказать полезное. Поддаваться чувствам легко, и разрушить все тоже нетрудно. А ты поди головой подумай: а верна ли твоя обида? А нет ли твоей вины тоже? И что ты выбираешь: обижаться и дуться по углам, растрачивая жизнь на глупости, или сесть, поговорить спокойно да забыть плохое, вытащить на свет хорошее. Никто не будет таким, как нам хочется, это только дети малые топают ножками и кричат, что все должно быть по-ихнему. А жизнь так не работает, мнения нашего не спрашивает. Ты сразу головой думай, хоть и сложно это: подходит тебе вот этот человек с его особенностями и привычками или нет. Готов мириться с этими недостатками? Или через год возненавидишь? И отпусти человека, если понимаешь, что не подходит, позволь ему быть любимым кем-то другим. А если уж решили вместе быть, то не ломать друг друга, не переделывать, а уважать и заботиться. Вместе идти к общим целям. Тогда и на обиды времени не останется.
И всякое случается за жизнь. Все мы слабые, иногда оступаемся, иногда ошибки делаем. И снова не сердце решения принимать должно, а голова. Раскаялся человек или не собирается? Понимает, что сделал или даже не задумывается? Готов ты простить и жить дальше, не вспоминая и не укоряя каждый день, или не сможешь? Перечеркивает ли эта ошибка все, что было с вами? Вот ответить самому себе честно на вопросы, тогда и решения принимать. Быть вместе долго, подстраиваться друг под друга, расти друг с другом и меняться — работа трудная и даже иногда почти невыносимая. Но если научиться преодолевать различия и уважать их, слушать друг друга, прощать, заботиться друг о друге и не забывать о себе — все должно получиться... Ох, что-то разговорилась я, разболталась, - спохватилась Катерина.
 
- Ничего-ничего, хорошо говоришь, - улыбнулся Петр.

- Правы вы, бабушка, - добавила Надежда. — Иногда нужно посмотреть издалека, и сразу становится понятно все: и мелочность обид, и глупые размолвки. И понимаешь все, а вернуть уже не можешь… Обидно это, - слезы выступили на глазах женщины.

- Не расстраивайся, Наденька, что ты, - засуетилась Анна. — Все ошибки совершают, да и одна ты была совсем. Некому подсказать да успокоить. Зато уроки нужные усвоила, мудрее стала. Можешь эту мудрость дальше передавать, помогать тем, кто как ты запутался. Вон смотри на Вику — страдает как, места себе не находит. А ты уже была там, на ее месте, знаешь, как дело может повернуться. Вот и помоги девочке, дай совет дельный.

- Точно! Спасибо вам! — сквозь слезы улыбнулась женщина.  - Нельзя ей одной быть.
Старики согласно закивали.

***
Ноябрь влетел в город вихрем, посрывал все оставшиеся листья, разбросал мусор, переломал слабые деревья. Ворвался, закружился ураганом, расшатал рекламные щиты и дорожные знаки. Растрепал волосы, распугал крикливых ворон и нагнал тяжелых серых туч. Красивой солнечной осени как не бывало. Город погрузился в серость, холод и уныние.

Тем не менее, жизнь продолжалась. За каждым ушедшим днем приходил следующий, свет неумолимо распахивал ночную тьму, и все продолжалось. Вика как будто застыла во времени. Обернулась в газету, сверху покрывало — и продолжала жить по инерции, исключительно на силе голода и ответственности. Ходила на работу, выполняла необходимое, даже общалась с коллегами, ела, иногда гуляла, возвращалась домой, читала книгу, ложилась спать — и все это абсолютно не осознавая происходящего. Никакого решения принять она так и не смогла, хотя муж настойчиво писал и звонил. Она отвечала, говорила что-то невразумительное — ни «да» ни «нет» - и ничего не меняла. Для принятия решения нужны силы, нужна вера во что-то, а этого как раз Вике не доставало. Встречаться отказывалась — слишком скучала по нему, по тихой жизни вдвоем, по ощущению кого-то родного и знакомого рядом. Этот новый человек уже не был ни родным, ни знакомым — просто по-своему хороший человек, но не принадлежащий ей. И нужно было решить, что с этим новым знанием делать.

Один из дней выдался особенно трудным. Все не заладилось с самого утра: мелкий моросящий дождь, когда и зонтик не откроешь от бесполезности, и промокаешь мгновенно насквозь; тусклый рассеянный свет, от которого постоянно тянет на сон; раздраженные коллеги; и в целом полная апатия — бывают такие дни. Поэтому едва добравшись вечером домой, Вика переоделась в теплую пижаму, заварила самый ароматный чай и уселась в кресло с книгой в надежде согреться и отвлечься. И тут ее сморил тяжелый вечерний сон, после которого всегда болит голова и хочется спать еще и еще.

Во сне она была на городском кладбище — не том, старом и заброшенном, а относительно новом, где очень похожие друг на друга могилы расположены аккуратными стройными рядами, проложены хорошие асфальтированные дорожки, и вокруг царят безжизненный порядок и скука, а не хаотичный, разнообразный и умиротворяющий покой. Вокруг было зелено — значит лето, и на Вике во сне было одно из ее любимых платьев, не черное, а легкое, пестрое, красное с черным. Рядом были люди, видимо родные, но их лица словно терялись в какой-то дымке. Было тепло, но пасмурно, иногда принимался легкий дождь, и достаточно ветрено. У свежевырытой могилы стоял красивый гроб на специальных подставках, рядом высокий священник в очках читал молитву, и кто-то над ним держал большой черный зонт, который ветер упорно пытался вырвать из рук.
 
Кто-то подошел и встал рядом.

- Все наладится, Вика. Все обязательно наладится,  - сказала тетя Надя.

Она была женой викиного родного дяди, слегка полноватой приятной женщиной. Не сказать, что они много общались, но Надя всегда чем-то привлекала Вику — может, не слишком большой разницей в возрасте.

- Я была на твоем месте, ты знаешь. Испытала всю ту же боль, все те же сомнения. Не хочу порочить твоего любимого дядю, но это было в нашей с ним жизни. И я вышла из этой ситуации совсем не правильно, - Надя обернулась на могилу, потом коснулась викиного плеча. — В жизни такое происходит, буквально на каждом шагу. Люди очень слабы, они совершают ошибки, не умеют или не хотят вовремя сказать нужные слова. Людям трудно признаться даже себе в своих слабостях и в том, что они запутались и не знают, как быть дальше. Вместо того, чтобы разобраться в себе и попросить помощи, они делают самое простое: убегают от проблем. Кто-то к выпивке, кто-то к играм, а кто-то в чужую постель… Запомни: это ничего не говорит о тебе. Твой муж запутался, ошибся, совершил подлость, но это характеризует только его, не тебя. И жизнь на этом не закончилась, жизнь всегда идет дальше, даже в самые темные и мрачные дни. Сейчас тебе очень больно и обидно, но наступит время, когда станет легче. Это будет день, когда тебе захочется жить вопреки всему. Ты откроешь в себе силы и энергию идти вперед, с мужем или без него. Ты можешь оставить его в этой точке и идти дальше одна; можешь попытаться продолжить, понимая, что как раньше уже не будет. Память о случившемся, возможно, останется с тобой навсегда. И каждый раз обнимая его, ты будешь думать, как он обнимал другую — от этого никуда не деться. Но возможно, вы начнете новый путь, где будет больше откровенности и честности. Как будет - не знает никто. Я знаю лишь одно: ты  - это самое важное. Не дай плохим поступкам других людей уничтожить тебя, живи дальше!

...Кто-то из соседей сильно хлопнул дверью, и Вика проснулась. Горел свет, чай совсем остыл, за окнами расположилась ночь. В голове еще звучали слова тети: «живи дальше!» И Вика внезапно вспомнила день, когда тетю Надю хоронили.

Известие о ее смерти было внезапным  - все-таки женщина совсем не старая, чуть больше сорока. Конечно, все родные были в шоке. Еще больше от того, что Надя покончила с собой, так и не сумев справиться с проблемами в отношениях с мужем и его изменами. Приняла очень большую дозу очень сильного лекарства. Может, просто жаждала внимания и участия; а может, хотела напугать мужа — в любом случае до последнего казалось, что она не хотела довести дело до конца. Но что-то пошло не так. Кто-то ее жалел, кто-то злорадствовал, кто-то осуждал. Похоже, только таким образом она смогла избежать равнодушия. Правда, так об этом и не узнала.

Похороны проходили в пасмурный летний день — все как во сне. Пока собирались, ждали опаздывающих, располагались, еще было ничего: просто затянутое тучами небо, ветер и редкие капли дождя. Но как только священник приступил к отпеванию, погода как будто сошла с ума. Порывы ветра трепали волосы, перелистывали Библию, вырывали зонты из рук. Кутались кто во что мог, открывали зонтики, но мелкий дождь хлестал с разных сторон, и спрятаться было негде. Вике тогда казалось, будто все вокруг осуждает поступок Нади, отказывается прощать, как о том просит священник. Кто-то могущественный злился, ругался, хлестал глупых людей ветром и дождем. Но как только гроб коснулся земли и первые комья с глухим стуком упали сверху, все внезапно стихло. Как будто щелкнули выключателем. Помнится, брат Вики коснулся ее руки, задрал голову вверх и сказал: «Смотри!». Это было невероятно, и она бы никогда не поверила, если бы кто-то рассказал, но это происходило на самом деле: там, наверху, тучи разлетались одна за другой, и уже проглядывало синее-синее и чистое-чистое небо. И в одном из таких просветов, прямо над ними, неспешно кружили два аиста. Ветер стих, птицы в лесочке неподалеку словно очнулись ото сна и завели громкую перекличку. И все вокруг словно говорило: все хорошо, она в порядке. И Вика в это поверила. Теперь Надежда была действительно в порядке. И даже пришла к ней во сне.

***

К выходным установилась спокойная погода: дикий ветер успокоился, только лениво перебирал последние неубранные листья. Противная морось прекратилась, тротуары просохли, небо поднялось чуть выше, и в целом стало приятнее, хоть и холодно. И Вике нестерпимо захотелось съездить на кладбище — проведать тетю Надю.

Таксист упорно делал вид, что его ничуть не смущает молодая женщина без траура, которая держит путь на кладбище в субботнее утро, и даже пытался шутить. Но Вика хранила вежливое молчание, и водитель, оставив попытки разговорить ее, убрался восвояси. Кладбище встретило классической кладбищенской тишиной, холодом и гробовым молчанием. Вокруг не было ни души во всех смыслах этого слова — похоже, у смерти были выходные и в этот день никого не хоронили. За пять лет, прошедших с гибели тети, количество могил заметно возросло — Вика даже растерялась. Память не сохранила никаких опознавательных знаков, и она понятия не имела, как найти нужное место. Одинаковые дорожки, почти одинаковые надгробия, четко отрисованные зоны захоронений — словно в бездушная мозаика, собранная кем-то с навязчивым стремлением к упорядочиванию. Пришлось по кусочкам восстанавливать в памяти примерное расположение, ориентируясь по деревьям. Немало поплутав среди стройных рядов, нужное место все же нашла. Скромная могилка с ничем не примечательным надгробием. Хорошее фото, где тетя Надя скромно улыбается — как в жизни. Только жизни для нее уже не было. В голове все еще эхом отдавались слова: «Ты — самое важное! Живи дальше!». Словно это был вовсе не сон, словно тетя и правда приходила, стояла рядом, касалась руки. Сохранилось ощущение, что они виделись вот буквально только что, совсем недавно. А еще Вике казалось, что теперь у Нади все хорошо. Постояла, постаралась вспомнить все, что помнила о тете, мысленно поблагодарила за приход во сне и добрые слова. И решительно отправилась в другую сторону. «Раз уж брожу здесь, надо найти всех,» - решила Вика и смело отправилась на поиски могил других родных. Это оказалось еще более ложной задачей. За прошедшие годы кладбище так разрослось, что без посторонней помощи найти нужное место было просто невозможно. Вика долго бродила по дорожкам, разглядывала портреты людей — почти все улыбаются, словно смерть — лучшее, что с ними случилось. На одном из надгробий был портрет очень веселого и приятного человека с гитарой в обнимку. Он так задорно улыбался, что сдержаться и не улыбнуться в ответ было просто невозможно. Эта улыбка словно озаряла добротой и надеждой все вокруг, хотя кладбище — совсем не то место, где надежда уместна. Серьезными были лица только у совсем пожилых людей, видимо в старости улыбаться уже особо нечему. Или накопленные знания о таинствах жизни и смерти не позволяют веселиться — кто знает. Вконец устав и опустив руки, Вика решила прибегнуть к единственно верному решению — звонить маме. Она каждый год ездила на кладбище, ухаживала за могилами, и уж точно могла помочь. Немало удивившись внезапному порыву дочери навестить умерших родных, мама все же объяснила, как найти нужные места, и решила, что приставать с расспросами будет позже. Мамы всегда чувствуют, когда что-то не так.

С тяжелым сердцем Вика подошла к первой могилке. Это событие почти стерлось из памяти — слишком давно было. Это были первые похороны в ее взрослой жизни, первый ушедший близкий человек, тот, кто раскрасил ее детство самыми яркими красками и заполнил ее память самыми лучшими событиями, - дедушка Витя. Сразу нахлынули воспоминания: вот они вместе ловят рыбу с высокого берега, и Вике очень скучно сидеть на колючей траве и молча смотреть на красный с белым поплавок, хочется бегать, купаться, кататься на качелях и есть клубнику. Но дедушка строг, курит свои сигареты и напоминает, что им без улова никак не вернуться к бабушке — обещали уху на обед. И девочка вздыхает и снова приклеивает взгляд к поплавку, мысленно умоляя рыбу позариться на вкусного червяка. А вот они вместе замешивают бетон, чтобы отремонтировать дорожки на даче. И по свежему «ямочному» ремонту дедушка выкладывает камешками имя Вика и дату. Вот красят дотошно выпиленные дощечки в разные цвета, и потом дедушка аккуратно прибивает одну за другой, и выходит яркий, пестрый заборчик вдоль роскошного цветника — бабушкиной гордости. Вот дедушка учит ее играть в шахматы и терпеливо объясняет, какая фигура как движется. Вика крутит в руках гладкие деревянные фигуры и одушевляет их, представляет, как они оживают и делят между собой квадратики на доске. А вот дедушка долго-долго собирал ей велосипед из того, что было под рукой — купить новый было просто не на что — и наконец торжественно вручает: «А дальше сама». И семилетняя Вика, падая и поднимаясь, с синяками и расцарапанными коленями, осваивает новый транспорт — эдакий монстр Франкенштейна, а потом лихо и бесстрашно рассекает среди дачных домиков, ездит за водой и за парным молоком аж на другой берег реки через большой железный мост, через лес и останавливается, чтобы посмотреть на смешных белок… Куда это все ушло? Как могла она забыть то ощущение любви, заботы и участия, радость от каждого дня, предвкушение новых открытий? Как могла растерять обожание дедушки, безусловную любовь бабушки, как могла дать чужим в общем-то людям сломать что-то в себе? Стоя у старенькой могилы дедушки, Вика будто снова ощущала себя маленькой, веселой и беспечной. И никакой хмурый ноябрьский день не мог этого изменить.

Еще одна могила была чуть дальше, среди лабиринта таких же. С надгробия на Вику смотрела ее бабушка Аня, маленькая, со скрюченными от тяжелой работы и артрита пальцами и неизменно смущенной и доброй улыбкой — такой она осталась в памяти. В доме бабушки Ани всегда было весело — там проходили каникулы в компании братьев. Катание на санках с горок, заливание катка во дворе, снежные крепости, лазание по сараям и чердакам, таинственные истории на ночь про кладбище через дорогу от дома — все это тоже стало частью жизни, кирпичиками, из которых сложился целый человек. Нужно только вспомнить. И сама бабушка — тихая, скромная, никогда ничего не просила, но всегда была занята делом, пока болезнь окончательно не сломила ее. Непростая семейная жизнь, развод во времена, когда это было неодобряемо, воспитание троих детей, тяжелая работа на заводе — что могла об этом знать маленькая внучка? Но получала она от бабушки только заботу, только любовь и вкуснейшие блины на завтрак. А какой теплой казалась печка, когда они с мамой, продрогшие, возвращались с рынка и неизменно заходили к бабушке погреться и показать обновки. Подойдешь поближе, сначала приложишь ладони — горячо! — потом прислонишься спиной и чувствуешь, как блаженное тепло разливается по всему телу. И бабушка обязательно предложит неизменно пестрые вязаные носки, и в этих носках, в этой небольшой комнатке с продавленным диваном и отсчитывающими секунды часами Вика была самым счастливым человеком. Даже если об этом еще не знала.

Домой она возвращалась в сумерках, уставшая и сильно замерзшая — плутание по кладбищу в ноябре не похоже на увеселительную прогулку. Первым делом сменила холодную одежду со странным запахом опустошения на свою теплую любимую пижаму, зажгла свечи и заварила фруктовый чай — все, чтобы наполнить дом жизнью, теплом, дыханием. Казалось, она оставила там, среди холодных каменных надгробий частичку себя, что-то важное. А может, так и было? Вика думала о дедушке Вите, о бабушке Ане, о своей тете и о тех, кто был похоронен где-то далеко, в других городах и даже странах. Что она помнила об этих людях, что знала? Для нее это были в основном пожилые, иногда даже внушающие страх мужчины и женщины, бабушки и дедушки, с сединой и морщинами, сгорбленные жизнью. Но она не знала их молодыми, такими же как она, мечтающими, веселыми, легкими, которые учились, дружили, пели песни, влюблялись. Такими она их не знала и впервые ощутила сожаление о том, что не расспрашивала родных об их жизни, пока они были рядом, пока были живы. Теперь спросить было некого. Очень захотелось снова перелистывать толстые альбомы с черно-белыми фотографиями, всматриваться в разные лица, пытаясь прочитать, что они чувствовали, о чем думали. Впервые за долгое время захотелось побыть среди других людей, поговорить, посмеяться, посмотреть в глаза. «Завтра обязательно проведаю маму с папой», - подумала Вика перед сном.
 
А во сне был маленький деревянный домик с маленькими окошками, где между рамами неизменно лежала вата, украшенная новогодним «дождиком». Продавленный диван, теплая печка, старый буфет, большая икона в углу, проживший долгую жизнь шкаф и красный ковер на холодной стене - вот и все убранство большой комнаты. Видимо, приближался Новый Год, потому что на столе стояла маленькая, не выше метра, неказистая елочка со старыми игрушками и скудной мишурой. Перемигивались разноцветные фонарики на гирлянде, и пахло тишиной, дровами и хвоей. Вика стояла в центре комнаты, а напротив видела пожилую женщину, седую, волосы собраны в пучок, немного грузную, но статную. Приглядевшись, Вика узнала ее: «да это же прабабушка Катя!». Она была точной такой же, как на черно-белых фото в альбоме и в викиной детской памяти, словно застыла во времени и не менялась никогда.

- Да, милая, это я, - сказала Катерина. — Проведать вот тебя решила, узнать как ты.

- Да я хорошо, бабушка, - промямлила Вика. Даже во сне она смущалась при виде этой сильной, прожившей долгую жизнь женщины.

- Да уж меня не обманывай, не то место, - улыбнулась прабабушка.  - Здесь я знаю о тебе все. Давай присядем.

Они сели на диван поближе к печке. Часы на стене громко тикали, почти в такт гирлянде.

- Тебе кажется, что ты одна со своей бедой, и никому до тебя дела нет, - начала Катерина. — Не перебивай,  - добавила она, заметив попытку Вики возразить. — Сначала говорю я, а потом уже ты, если будет что сказать. Тебе больно, грустно и одиноко — это мы уже знаем и видим. Но ты должна помнить, что ты не одна в этом мире, у тебя всегда есть семья. И это не только мама с папой и брат.

Вдруг Вика подняла глаза и заметила, что в кресле рядом сидит бабушка Аня с вязанием в руках и смущенно улыбается. А у окна стоит дедушка Витя, смуглый, с черными волосами — как в ее детстве. Рядом с ним высокий, седой старик с сильными руками. «Это же прадедушка Петя!» - чуть не вскрикнула Вика. А у входа в комнату, словно стесняясь своего присутствия, прислонилась к стене тетя Надя — та самая Надя, что недавно разговаривала с ней в другом сне.

- Видишь, ты совсем не одна здесь, - усмехнулась Катерина.  - Даже тесновато уже. И это еще не все пришли! Твой дедушка Виталий рвался, другие прабабка с прадедом просились, да им запретила. Не помнишь ты их, да и нас хватит пока.

Мы что сказать хотели? Когда кажется, что вокруг совсем темно и одиночество тебя охватывает, сядь и вспомни, как ты начиналась. Прям бери и память перебирай, как бусы на нитке, с самых малых лет. Как на руках у мамы сидела, как папины усы ручками трогала, как с бабушкой и дедушкой росла. Как к нам с Петей в гости на длинном поезде ехала, - она повернулась к мужу и улыбнулась. — Каждую мелочь вспомни и почувствуй, что вот эта счастливая девочка из воспоминаний  - она все еще здесь,  - Катерина коснулась теплой рукой места, где прячется сердце. -Почувствуй, и не забывай про нее. Заботься, оберегай от злых людей, злых слов и плохих поступков. Пусть ей будет легко и весело, люби ее, как она того заслуживает. А когда отгорюешь и придет время действовать, вспомни о своих родных, обо всех, кто жил давно-давно и совсем недавно. Каждый из нас прожил свою длинную жизнь, встретил трудности и испытания, боль и потери, предательство и любовь. Каждый выстоял, выдержал, может многому тебя научить и поделиться опытом. Мы с Петей похоронили одного ребенка, а твоя прабабка, мать ее,  - кивнула она в сторону Анны,  - половину. Думаешь, она не знает, что такое потеря? А ведь выжила и прожила еще много лет, и правнуков вырастила. А тетка моя, которую ты даже и не знаешь, похоронила одного за другим родителей и дочь. И каждый из нас скажет тебе, что жизнь — она такая полная, такая насыщенная и такая ценная! В ней столько разного, хорошего и плохого, приятного и ужасного, каждый день что-то несет. Сейчас тебе кажется, что проблема твоя такая большая, тяжелая, лежит на плечах и к земле придавливает. Но через много лет ты обернешься и поймешь, что это был лишь опыт. Ты приобретешь так много! И не важно совсем, какое решение ты примешь, сложится у вас с мужем или нет. Эти испытания, что нам даются, только прочнее нас делают, учат ценить то, что есть, наполняют мудростью. Посмотри, сколько в нас силы!  - Катерина протянула теплые, мозолистые, натруженные годами ладони и взяла руки Вики в свои. — Вот в этих руках вся память твоей семьи. Даже самых далеких родных, которых ты никогда не видела и не узнаешь. Все их горечи, печали, заботы, достижения и победы. Эти руки нянчили младенцев, готовили еду, строили, ухаживали, даже убивали — и все это есть в тебе. Разве с таким наследством ты можешь быть слабой? Разве может что-то тебя сломить?

Запомни, милая, - и она крепко сжала руки. — Когда станет невыносимо трудно, вспомни, кто стоит за тобой, повернись к нам и просто протяни нам руки. Мы поможем.

Катерина отпустила руки Вики и обвела взглядом всех в комнате. Все улыбались. Вика почувствовала себя так, словно вот-вот взлетит. И проснулась. Казалось, она еще ощущала прикосновения тяжелых, словно броня, рук прабабушки. «Я вас чувствую, - подумала Вика.  - И буду очень сильной и счастливой, обещаю.»