Меч до Киева доведет. Фрагмент из третьей части

   Константин вышел на крыльцо, глядя, как во двор въехал воз, в два ряда уставленный полуведровыми бочонками. К возу тут же привычно подошли его работники и обняли каждый по бочонку, ожидая, когда ключник откроет им двери сарая.
      — Вишь, как и договаривались, — сказал ему Поруша, худосочный мужичок, в лицо знающий всех пасечников и бортников от Волхова чуть ли не до самого до Камня. Рядом с ним осторожно ковырялся в носу его младший сын, будто тоже рассчитывал там найти мёд.
      —  Ага, ага, — протянул Константин и, перекрикивая скрип открывающейся двери, напомнил ключнику пересмотреть все бочонки. Тот кивнул, не отрываясь от своего занятия. Работники, разве что не гудя, деловитыми пчелами носились между возом и сараем. 
      — А что ты так рано приехал? — спросил он Порушу.
      — Дык Купину ведь провожать буду.
      Посадник поднял брови: он не знал, что старший сын его перекупщика идёт с новгородским ополчением. То, что средний его сын не вернулся с Буга, конечно, всем известно. Не ведомо только, погиб ли тот там, в плен ли попал… Судя по тому, что с тех пор так никакой весточки от него и не пришло, – первое, видать.
      Получив от ключника ответ, что бочонки наполнены должным образом, Константин развернулся и зашагал в свою опочивальню. Там он опустился на колени перед вросшим в угол сундучком, отпер его и отсчитал нужное число монет, откладывая их на пол рядом. Затем ещё раз исчислил серебряники, запер сундук, собрал монеты в ровный столбик и с кряхтением поднялся на ноги.
      С ритуальными словами завершения перекупки, Константин передал столбик в руки Поруше.
      — Ну вот, — повторил он ещё раз, ожидая подтверждения того же.
      — А как же! — согласился Поруша и принял оплату.
      — Зайдите к стряпухе, вас покормят, — с приподнятой расслабленностью сказал Константин и двинулся обратно, в светлую горницу, где ждал его возвращения новгородский боярин Будан Ольевич. Судя по тому, что стоявшее на столе блюдо с пирогами уже почти ополовинено, Будан не слишком скучал.
        Константин подсел к столу, посмотрел на гостя. И тоже взял жевать ещё почти тёплый колобок с варёным яйцом, подбирая на ладонь падающие крошки.
      — Небось, не думал, не гадал, что под старость лет воеводой заделаешься, — буркнул он.
      Будан хмыкнул, отряхнул бороду от белых и жёлтых точек и ответил.
      — Выше бери. Не воевода я. Посадник. Как ты, — Будан ткнул в собеседника ещё отблескивающим жиром пальцем. — Тебя князь в Новгороде заместо себя оставляет. А меня Новгород с князем в поход направил.
      Константин прикинул чуток – и согласно кивнул: Новгород собрал небольшой отряд из своих собственных всадников и отдал их под руку Будана для того, чтобы у того в походе имелась возможность находиться рядом с Ярославом, и на его советах тоже. Приглядывая за тем, дабы не учудил чего, как прошлый раз.
      — Как ты думаешь, получится у нас? — спросил Будан; с его губ сухим листом уже опала улыбка.
      — Должно получиться! — крепко хлопнул ладонью по столу Константин. — Мы доброе войско собрали. А ты, один уже, должен за спиной у князя стоять. И если что…
      — То напомнить ему, что надо сделать, — будто заученный урок, повторил тот. — Но я про другое: а вдруг разобьют нас. Или вдруг Ярослава убьют.
      — Тогда Брячислава князем надо будет приглашать, — глухо ответил Константин и снова требовательно возвысил голос. — Но твоя задача сделать так, чтобы это не понадобилось. Не должно Новгороду быть поднятым на копьё. Ты ж знаешь, что наш-то сделал с Туровым... Ну так, Святополк после этого ещё страшнее по нам пройдётся. Ни жён, ни детей не пощадит.
      Багроворожий Будан как умел, так побледнел.
      — Это будет похуже, чем твой отец нас тогда крестил, — пробормотал он.
      Взгляд Константина потемнел: он много лет потратил на то, чтобы устроенное Добрыней и Путятей крещение, огнём и мечом, новгородцы перестали ставить в вину ему самому. В конце концов – трудами, терпением, мудростью – он этого добился! Но невозможно же сделать так, чтобы они об этом совсем забыли.
      Хотя самому Константину тоже есть что припомнить. Новгородцы тогда убили его собственную мать – на его глазах…
      — Новые варяги будут биться, — сменил тему Константин. — Рёгнвальд понимает, что без нашего ему Ладогу не удержать.
      — А уж как они на неё облизываются.
      — Вот то-то и оно. И наше ополчение тоже зубы сцепит. Не только за льготы и послабления, что Ярослав нам пообещал. Но и за семьи свои и дома.
      — А как думаешь, он сдержит слово? — Будан приподнял вопросительно брови и потёр уголки губ. — Уж больно жирно мы тогда с него вытребовали.
      — От нас зависит, сдержит или нет. Будем сильными, так да. А сильные мы, когда вместе, — размеренно, настойчиво повторил Константин.
      — И всё ж под твоей рукой, поди, — тоже повторил Будан. 
      Константин угрюмо посмотрел на его ставшее упрямым лицо. И Будан не один такой же: нет обиднее для новгородца, чем быть под началом соседа. Так что чьё-то предложение «надо собраться и сделать вот так, а то иначе худо будет» они слишком часто слышат как желание того распоряжаться и командовать. Если приближающееся лихо наглядно и плотоядно – как та же непременность мести Святополка, за крепкую поддержку Ярослава, за пленённую Болеславовну, за разорённый Туров – тогда да, новгородский люд умеет в раз столковаться и действовать сообща. Ну а коли беда далеко, неочевидна или требует всерьёз пораскинуть мозгами, вот тогда беда и наступает. Ибо новгородцы, окажется. к её приходу уже разменяли подготовку к ней на споры, ссоры и упрямство.
      — Я хорошо знал Владимира. Да и отец мне много чего понарассказывал. Так вот, Владимир бы вывернулся. Он бы такой договор с нами ловушкой посчитал бы. И нашёл бы способ снести его.
      — Думаешь, сын его?..
      — Да, — уверенно кивнул Константин. — Убедить его на наши условия было полдела. Делом станет сделать эти условия крепкими, как камень. Чтобы наш-то не смог ничего против нас.
      — Может и так… Но это ещё не скоро. Сначала нам надо разбить Святополкову рать, — сказал Будан, принявшись медленно подниматься из-за стола. — Спасибо за угощение. Весточки буду слать нашими купцами, если всё в порядке-то будет.
      Поднялся и Константин, раздумчиво поглаживая себе бороду. Обмениваясь малозначимыми фразами, они дошли до ворот и там уже попрощались. Провожая взглядом уходящего гостя, Константин всё пробовал ухватить за хвост соображение, чего же не хватает его собственным словам, чтобы убедить товарищей в предстоящей опасности?
      Или, может, он и сам зря поверил в свои опаски? И настоящий Ярослав – тот оторопелый, сутулый подранок, который прибежал тогда в Новгород о четверых мужей?
      Глупости! – отмахнулся он от этой мысли и вернулся во двор. Захотелось осмотреть собранные товары.
      — Открой, — буркнул он ключнику и вошёл в тёмный сарай. Оглядел сваленное и сложенное там, а затем уточнил. — Ну что, хватит уже собранного отправить в ляхи?
      — А то! Хоть завтра, Константин Добрынич.
      — Ну, завтра, не завтра… А со следующей недели можно и готовить обоз.
      — Со следующей так со следующей, — ответил тот, зевнув.
      Ходившие в ляхи работники неизменно рассказывали, что не слышали о сборе войска там, на подмогу ли Святополку, прямо ли на Новгород. Хотя весьма подробные слухи о том, что Новгород сам готовится воевать Киев, на гнезновском торгу может получить любой желающий. Бери, не жалко.
      Откуда-то с улицы донёсся речетативный напев под торжественный перебор гуслей. Константин прислушался: голос со знакомой свирепой хрипотцой, как бы не сам Боян. А почему бы и не Боян, коли давно уж побежали с полуголодного Киева на сытый север все сказители да скоморохи. Боян как никто умеет петь о битвах и о славе. Поговаривают даже, что и сам он в юности был во Владимировой дружине. Врут, поди. Даже ослепнув, добрый дружинник остаётся жить у своего князя или боярина, а не бродит в поисках куска хлеба.
      За рокотами струн Константин расслышал сказание о славном князе Поламене, построившем семь Ильменских городов. На их улице как раз живёт боярин, что возводит свой род к нему. Константин подозвал челядина посмышлёнее.
      — Как только Доброше Дядычу закончит, зови его ко мне. Пусть мне про Гостомысла споёт.
      Тот с удовольствием отправился выполнять поручение: куда ж веселее не работать, но стоять с соседями, слушая, как Поламен в тяжкой битве одолел болотного бога.
      Когда слепец с мальчишкой-поводырём появился в воротах, тут уже и все остальные побросали дела, стекаясь внимать сказителю. Как положено, Бояну поднесли чашу, в которую плеснули медовухи. Тот отпил, передал её своему мальцу и принял пирожок, принесённый ему со стола хозяина. Мальцу достался ломоть хлеба. Все терпеливо ждали, пока те не прожуют откусанное; остаток залетел в суму на плече поводыря.
       Слепец сел на чурбан, положил гусли на колени. Мягко, нежно провёл пальцами по струнам, будто здороваясь с ними, с каждой из них. Все замерли, запустив во двор такую тишину, какой и в полночь не бывает. На мгновение замер и Боян – и ударил по струнам; родившийся от этого грозный звук влетел в тела людей, сделав их такими же натянутыми; женщины, что послабее, вздрогнули и потянулись кончиками платков к глазам. Одновременно взметнулся и голос слепца, голос чёткий, хрипловатый, резкий.
      — Ой да знамо люду новгородскому, знамо честному народу, всё словенскому, имя славное да древнее, имя Гостомысла-мужа-то, — дрожал нерв песни, превращая будни вечного сегодня в печально-притягательные времена предков и героев.
      Не просто так решил Константин послушать про Гостомысла. Да, видимо, не просто так и Боян оказался рядом с его домом. Когда-то, так давно, что и деды сами не застали, но их деды им рассказывали – пришли сюда словене. Пришли да стали, легонько стукаясь боками, жить с тутошними народами да племенами. Только с одним народом, тоже пришлым, из-за синего моря, оказалось нелегко. Эти, железнобокие, сразу принялись трясти всех на дань. Тяжело с ними было. Им плати – а они наглеют. Их воюй да выгоняй – а они снова приходят, новыми драккарами. Тогда-то Гостомысл и решил договориться с одним из варягов, хоть варягами их прозвали потом, – договориться, чтобы лишь его дружина тут была и чтобы остальных варяг он сам и гонял бы. А уж его-то сотоварищи прокормят.
      Сделал Гостомысл, как задумал. Но не вышло так, как Гостомысл хотел. Призванный варяг договор, в конце концов, под себя подмял. Где потомки Гостомысла? А разлетелись по всей земле, и сильных среди них и нет. Где потомки Рюрика? А владеют и Новгородом, и Киевом, и ещё не сосчитать сколькими землями с городами. Да ещё и их Ладогу в удел пришлым варягам отдают.
      После Гостомысла не раз пытались восстановить тот договор. Чтобы князья служили Новгороду, а не Новгород выплачивал им дань. В последний раз, когда помогли Владимиру сесть в Киеве. Но и этот потомок Рюрика пошёл по его стопам. Подбешивало Константина даже не то, что Рюриковичи слова не держат – а то, что Новгород раз за разом верит их слову.
      Сам Константин не новгородский. Деды-прадеды его из киевской земли. Отец же вообще Рюриковичу верно служил, приводил в покорность Новгород. Как умел. А умел он хорошо. Он же, Константин, не сразу, но выбрал иную сторону. Много ему пришлось потрудиться, чтобы Новгород его за своего принял. Но сделал он это. Теперь же у него есть возможность осуществить и то, что хотел Гостомысл, но что у него не вышло.
      Хотя кое-что у того, впрочем, получилось. Призванные им варяги всех остальных повыгоняли и никого больше стараются не пускать. Даже тот же Святополк, хоть и привёл сюда Ляха, но выбил же потом! И Ладоге не вечно шведов кормить: не раз Константин об этом с Ярославом заговаривал; не раз видел, как темнело лицо князя от тяжести его собственного решения.
      Боян рвал голос, рассказывая про все великие свершения Гостомысла и про его не менее великую мечту о Новгороде, самому себе господине. Внимал Константин его сказанию и своим мыслям.
      Вот и последние слова, с прославлением Гостомысла и всех других великих предков. Боян победно смолк, мерно проводя и проводя пальцами по своим струнам, давая этими ровными, будто море, гудениями успокоиться плачущим женщинам, а мужчинам – вернуться из скорбных и величественных дум.
      Постепенно вернулось чувство сегодня; челядь, столпившись вокруг Бояна, не то показывала ему дорогу к стряпухе, где его должны были по-настоящему покормить, не то просто путалась у него под ногами. Впрочем, слепец и сам не спешил, жадно поводя головой во все стороны, откуда до него доносились обрывки впечатлений, смех, повторения спетых им слов. Он невпопад кивал ключнику, передающему ему хозяйское предложение о крове на эту ночь, а на лице его, по-слепому беззащитном, разгоралось зарево печального счастья. 
      — Батя, к тебе от князя, — подошедший к отцу Остромир указал на отрока, больше поглядывающего на Бояна, чем на посадника. Услышав, что заговорили о нём, тот опомнился и оттарабанил приглашение Константину Добрыничу сегодня на пир к князю.
      — Передай Ярославу Владимировичу, что благодарствую и обязательно буду, — ответил он.
      Отрок тут же улетел, весело подкидывая пятки.
      — Это утром князь на соколиную охоту выезжал. Дичью будет вас нынче потчевать.
      Константин обернулся к произнесшему это сыну; на смуглом лице его светилась улыбка, будто то ему обещали частицу княжьей добычи. Его Остромир тоже идёт в поход, с новгородской конницей Будана. Чем ближе приближалось время выхода, тем довольнее выглядел сын.
      — Любая курица вкуснее, чем тот журавль, — пожал плечами Константин; он никогда не понимал оной забавы, когда всадник полдня бегает по полям, чтобы потом с гордостью привезти эту жёсткую, не откусишь, птицу. 
      — Зато весело ж! — засмеялся Остромир и выставил вперёд руку, будто уже ждал посадки на неё своего сокола. — Завтра и я с ним, охотиться.
      И он засвистел, что тот сокол, «тиу-тиу».
      — Тиу-тиу! — с размаху передразнил сына Константин, почему-то рассердившись, и пошёл в терем. Принарядиться подобающе княжьему пиру.