Палата 217

Валерий Семёнович Патриков, старик далеко за 80, Иван Петрович Бояков, сорокалетний матрос с баркаса, во всяком случае, был очень на него похож: с большими пушистыми усами и накаченным торсом, и Олег Александрович Кубраков, седой математик-холостяк 60-и лет, оказались в одном месте и в один час. Глубокой ноябрьской ночью их привезли в неврологический центр Кубинки.

Все трое, одетые в одинаковые полосатые пижамы, распластанные под капельницами и освещённые космическим синим светом потолочных ламп, первые сутки провели в специальном боксе, а на следующий день были переведены в общую палату, узкую и длинную, и лежали вдоль стен на кроватях с автоматическими механизмами.

Патриков и Бояков, как и накануне в реанимации, оставались бездейственными и невменяемыми. В прозрачные контейнеры под их кроватями затекала моча, а более плотная фракция оставалась в памперсах, которые изредка меняли санитарки отделения. В палате ходил, говорил и наблюдал один Кубраков.

Он видел, как около 6 вечера в общий больничный коридор въехала тележка. На ней в одноразовых пластиковых контейнерах просматривались сероватые макароны, винегрет и говяжьи котлеты. Тележка остановилась у женской 216-ой палаты. Одна из пациенток, ходячая, высокая, с широкими плечами и маленькой головой, вышла в коридор и поприветствовала разносчицу провианта следующими словами:
– Какая на вас кофта красивая, сразу видно, что заграничная!
Разносчица, женщина пятидесяти лет, молодящаяся, с зелёным маникюром, татуированными бровями и ламинированными, загибающимися вверх ресницами, отвечала:
– Ах, кофту, что вы, я её здесь купила, а вот жила и училась всю жизнь за границей.
– Жила и училась, только ничего не получилось, – чуть было не продекламировал Кубраков.

Несмотря на то, что с момента вызова скорой помощи прошли целые сутки, и Кубраков до сих пор ничего не ел, он решительно отказывался от больничного ужина. Олег Александрович был пескетарианцем и ждал лосося на пару и овощей на гриле, которые должна была ему привезти сестра Татьяна.  Именно она и поставила ему диагноз, её, как родителей, с которыми Кубраков жил в двухкомнатной квартире, историей про больной зуб и флюс провести не удалось, Татьяна сразу всё поняла, как только он ей позвонил:
– Надо бы что-то купить родителям для еды в магазине «Жеребчик», молока, так и скажи ему, ему, как его там, твоему мужу.
Татьяна поразилась спутанной речи брата. «Купить что-то для еды»? В «Жеребчике», а не в «Чижике». «И как он мог забыть, – думала Татьяна, – имя её мужа, которого звали Сократ?!» Она оделась и помчалась к родителям вызывать Олегу скорую помощь.

В стационаре Кубракову поставили точный диагноз: ишемический инсульт средней тяжести, литеральная и вербальная парафазия. Олег Александрович, в отличие от других пациентов стационара, был способен по фразе «гриб, морящий мух» построить дериват «мухомор». Или по определению «порт для сигар» назвать слово «портсигар». А также кратко пересказать прочитанный ему текст про льва и мышь: «Мышь ползала по телу льва, потом пришли охотники, привязали льва к веточкам и хотели убить, но мышь перегрызла веревку и спасла льва». И пусть пока Кубраков называл компьютер «лего», сумочку «спичками», лампу «машинкой для включения света», а пингвинов «перчиками и пин-кодами», он всё-таки был способен говорить, и это была не полная афазия, как у соседей по палате Патрикова и Боякова.

Хотя и с ними, замечал Кубраков, иногда происходили удивительные истории: когда к ним приезжали сестры (у них была такая особенная в отделении палата тотального сестричества), оба при полной своей афазии вдруг начинали мычать или даже говорить. Особенно Патриков, так и кричал в ухо своей сестре, одетой в высокие сапоги-ботфорты и короткую кожаную юбку:
– Раствору мне, раствору!
– О чём ты говоришь, Валера, какого раствору?
– Раствору!!!
– Наверное, строитель, – думал про себя Кубраков.
А Бояков, матрос с баркаса, при виде своей худой сестры с добрым лицом начинал мычать и кивать на пакет берёзового сока в её руках: мол, налей.
– Ну и ну, – думал Олег Александрович, – видно, какой-то дополнительный в человеке ресурс включается, когда он видит родных.

Прошла неделя активного медикаментозного лечения: капельницы, уколы… У Патрикова с Бояковым не было положительный динамики, а у Кубракова наступил день выписки, и его вновь вызвала к себе Яна Михайловна, логопед-афазиолог, и попросила прочитать вместе с ней стихотворение Лермонтова – она начинала строку, а Кубраков заканчивал:

Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты им, преданный народ.

Быть может, за стеной Кавказа
Сокроюсь от твоих пашей,
От их всевидящего глаза,
От их всеслышаших ушей.

Автоматизированные лексико-грамматические ряды были построены Кубраковым правильно. И даже в ответ на дополнительный вопрос афазиолога: «В каком подразделении царской России носили голубые мундиры?» Кубраков показал на окно, за которым звучала полицейская сирена.
– У вашего брата, – замечала Яна Михайловна Татьяне при выписке, – интеллектуальные ряды не нарушены, помнит, что голубые мундиры в России носили жандармы.

Кубраков, получив в ординаторской подробную историю болезни с назначениями, прошёл в палату забрать из шкафа свои джинсы, ремень, водолазку, ботинки и зимнюю куртку и был немало удивлён представшей ему картине. У изголовья кровати Валерия Семёныча-строителя стоял молодой священник в длинной рясе и нараспев читал молитву. «Отец Тарасий, – подумал Кубраков, – тот самый, который, по рассказам богомолки, навещавшей 90-летнего старика из 218-ой, всех здесь причастил уже по три раза». Отец Тарасий вонзил в ещё незнакомое ему лицо Кубракова свой карий взор, полный удивления и упрёка, и решительно направился его благословлять, но Олег Александрович тут же выдвинул вперёд руки с больничной выпиской в прозрачном файле и, защищаясь ею, как щитом, дал заднего хода в коридор.

«Будем живы – не помрём, отец Тарасий», – думал Кубраков, подходя к автомобилю, за рулём которого сидела Татьяна. Он открыл дверцу со своей стороны, погрузился в кресло и автоматически пристегнулся. Под его ногами прокатилась пустая стеклянная банка с крышкой – он удивлённо вскинул брови.
– Ой, забыла убрать в багажник, – сказала Татьяна. – Тут были котлеты, от которых ты отказался, мне их Люба, ваша разносчица, в эту банку сложила, а я ими собак накормила, они тут повсюду вокруг больницы носятся, голодные, на людей набрасываются.

Кубраков широко улыбнулся и кивнул, прежняя симметрия вернулась его лицу, глаза светились.
– Знаешь, – сказала Татьяна, – мне ведь накануне всего этого, что с тобой приключилось, сон приснился: как будто в дом влетел большой красный петух и через то же отверстие разбитого оконного стекла вылетел. Слышишь, Олег, вылетел, будем выздоравливать.

Машина сделала глубокий вдох, заскрипел декабрьский снег под колёсами, льдинки на деревьях блестели, дорога уходила в даль…