Она

Я эгоист. Я всегда думаю, что это она. Что это она надела (медленно) свои черные скинни джинсы, те же, что на нашем первом свидании, почти отстраненно следя за своими движениями в зеркале, упаковала несколько смен белья, флакон моих любимых духов, плитку горького шоколада с ментолом и легкой эротической коннотацией, новогоднюю открытку и минимум личных вещей в маленький чемодан — такой маленький, что его и чемоданом-то не назовешь — застегнула молнию на пуховике, который, ничего не попишешь, неуклюж и не шуба, но необходим, потому что иначе заледенеешь, собрала волосы в пучок и опустила руку в карман, чтобы нащупать холодную карточку на десять поездок, после чего толкнула дверь воображаемой камеры, где ее держали в заложниках мужчина, семья и общество, и, минуя многочисленные скандалы, крики, сцены, плач ребенка, шум аэропорта, сверкающий фюзеляж, пересекающиеся инверсионные полосы в небе между Москвой и Стамбулом, Стамбулом и Франкфуртом, Франкфуртом и Лейпцигом, переместилась на улицу Димитроффштрассе, которую она вычислила, методично сравнивая размытый фоновый пейзаж на моем селфи с панорамами Google Maps, в конце концов город не такой большой, а Ващук один, плюс немного удачи и очень, очень много желания, неутолимого, необоримого, влекущего одетую в пуховик Джульетту к слушающему Гершвина Ромео.

В тот момент, когда она поднесла палец к кнопке звонка напротив заветной фамилии — так и есть, последний этаж, вид на двор, красное небо, островерхие крыши с трубами и несколько высоких деревьев — я заканчивал предновогоднюю уборку, заткнув мои нежные уши наушниками и наслаждаясь Rhapsody in Blue вместо гула пылесоса. Я эгоист, я же говорю.

Мне показалось, что кто-то позвонил, и я, нехотя вытаскивая наушники, отправился к двери, чтобы открыть — наверняка это был сосед, который хотел забрать свой заказ Amazon, оставленный у меня ленивым курьером. На лестнице было пусто. Она ждала на улице, пуховик расстегнут, золотая прядь, выбившаяся из-под шапки, сердце, красное, розовое, пурпурное, которое стучит, так стучит, что, кажется, сейчас выскочит, она ищет глазами окна квартиры, это должен быть последний этаж, я пожимаю плечами, никого нет, возвращаюсь к пылесосу, вставляю наушники, возвращаюсь к Гершвину, вхожу в спальню, здесь всегда больше всего пыли, она ждет — я же сказал вам, что я эгоист — она ждет, она сказала себе, что если играть драму, то по-большому, что все должно быть как у Шекспира, не меньше, она позвонит дважды, с паузой в две минуты, чтобы убедиться, что я не ослышался, что она не застала меня в туалете, и если я не отвечу, она повернется и уйдет — непонятно, куда, это не уточняется, читатель волен развить сцену на свой вкус, но что совершенно точно — это то, что она не будет ни искать мой номер, ни оставлять сообщений, ничего, просто два раза позвонит в звонок и исчезнет, как если бы все это было игрой воображения.

Она подносит палец к кнопке звонка еще раз — говорю вам, я эгоист, конченый эгоист — подушечки ее пальцев розовые, ногти не слишком длинные и не слишком короткие, она совершенна, легко, почти небрежно и с первой попытки, лак прозрачный, джинсы черные, серьги в форме двух маленьких звезд, шарф размотан, губы нежны, зрачки широки, она звонит, я слышу звонок, я бегу к двери, она зажмуривается, два самолета перечерчивают безупречно голубое небо над Лейпцигом, подставляющим свои островерхие крыши яркому полуденному солнцу. Она касается другой рукой, на которой все еще надета длинная вельветовая перчатка, своей щеки, чтобы отстранить прядь волос, я вытаскиваю наушники еще раз, я ужасный, ужасный эгоист, я говорю вам, и, что вы думаете, я снова открываю дверь на лестницу?

Или, может быть, я снимаю трубку домофона и говорю, прерывая невыносимо затянувшееся шипение дрожащим от волнения голосом:

I take thee at thy word
Call me but love, and I’ll be new baptized
Henceforth I never will be Romeo

Я эгоист, неисправимый, конченый эгоист.