Каникулы это лучшее время жизни...

 По воспоминаниям моего брата.

Каникулы — лучшее время жизни для любого человека. «Лето — это маленькая жизнь…». Ещё не успел отзвенеть последний звонок, а мама начинала собирать меня на каникулы к бабушке в город Вышний Волочёк, прямо как на войну. Каждый день она пополняла разложенные на полу огромные чемоданы всё новыми и новыми пакетами с гречкой, банками тушёнки, батонами полукопчёной колбасы и чем-то ещё. Дальше в Волочёк посылалась телеграмма, а всю эту тяжесть мы тащили на Московский вокзал и загружали в вагон. Мама обычно брала билет на дневной Брянский поезд. Проводнику сообщалось, куда я еду и к кому, и давались деньги, чтобы за мной присмотрели. Поезд трогался, и вечером я уже подъезжал к Волочку. На подъезде к Волочку железная дорога делала крутой поворот, машинист притормаживал состав, и вагоны стукались, накатываясь друг на друга. Отсюда, наверно, и пошла поговорка: "Как почувствуешь толчок, значит, скоро Волочёк". Поезд стоял в Волочке всего пять минут, и за это время надо было успеть выгрузить весь багаж. В этот ответственный момент в вагон влетал муж маминой сестры — дядя Лёня, подхватывал все мои чемоданы, и мы оказывались на перроне вокзала. И только после этого мой дядя, обмахиваясь снятой с лысой головы шляпой, наконец говорил:
— Ну, здорово, Шишкин!
Это он каждый раз так шутил:мой папа художник-оформитель,и в нашей комнате в Ленинграде висят четыре копии Шишкина...
Мой  дядя очень рано  начал лысеть.  Как он  сам  считал,  всё   из-за  болотной воды.  Однажды,  когда он   работал  радистом  в Забайкалье,  начала гореть   тайга.  Верховой  пожар  быстро приближался  к лагерю геологов.  Пришлось  всем  прыгать  в болотце,  только головы торчали,  иначе  сгорели  бы  заживо.  Когда пожар  ушёл  дальше,  все вынырнули  из болотца  с волосами,  а  вот волосы дяди Лёни светлые да   кучерявые, стали прядками  выпадать прямо  на глазах. Их лагерь  с продуктами  сгорел, пришлось  питаться лягушками  и живностью, что не успела   убежать от  огня.  Вышли к реке  и  по  ней   ещё  с  неделю  добирались до  ближайшего  жилья. Урановую  руду   они  тогда ,  вроде,  нашли, а  вот волосы  дядя Лёня  в  22   года  потерял. Сам  он   был родом   из небольшой  белорусской  деревни, к  югу   от  Гродно.  Когда  летом  1942 года  местные   партизаны   убили  важного    немца,    на следующий день  в деревню    вошли  полицаи  с собаками,  и   стали    обходить   все    дома,  и выгонять всех жителей.  Всех    сгоняли  в  огромный сарай на краю  села.  Заталкивали в сарай    даже  женщин с грудными детьми.  Дядя тогда хоть  и  спрятался в сене на  конюшне, но  собака  его  учуяла. Полицай выволок  пацана на улицу, связал  ему  руки  за спиной  подобранной  здесь же  верёвкой, и в общей  толпе   погнал   к  сараю. Пока шли, один из  полицаев то ли сжалился над шестилетним парнишкой с  кудрявыми  светлыми   волосёнками, как у ангелочка, то ли ещё  что,  да  только   так  ударил сапогом под зад , что выкинул  его из общей  толпы  в   придорожные  кусты.    И  побежал   парнишка  со связанными руками  несколько  километров до хутора,  где жили  его  дед  и бабушка.  Они  потом  и воспитали    дядю Лёню.  Дядя не  помнил    дня   своего рождения,  а бабушка   знала  лишь   год и месяц.  Поэтому  когда   дядя  получал  паспорт, то   сам  выбрал   себе  дату  рождения  - середину  месяца  - 15 августа , а   отчество  записал  себе   русское   «Фёдорович» вместо «Феодосеевич».   Мама    дяди Лёни, полька,  в   ту  облаву не попала, так как   ушла с  нашими  отступающими  войсками .  Родила там братика Николая ,  для дяди Лёни, а  когда   вернулась  домой  осенью  1944 году,  то   стала  часто   болеть ,  и после  умерла. А  вот  всех   жителей   той   деревни  немцы с полицаями   тогда   сожгли.  Видимо , когда  горела  тайга    страшные   детские   воспоминания и сделали своё  дело.   Дядя Лёня   очень любил  рассказывать одну  забавную  историю из  своего  детства о том,   как они со своим дедом  решили забить  кабанчика. Кабанчик  был  славный  ,  пудов  на 16.   Дедушка    дяди Лёни  того   кабанчика немного  побаивался, а потому решил  его   не резать, а   пристрелить.  Немецкого оружия  в ту пору по  хуторам  полно    валялось. Для такого  ответственного дела  , немного  подумав, дед  выбрал   немецкий  «Шмайссер». Насыпал   кабанчику  еды  в корыто  , а сам  из окошка  туалета, что   на огороде , целясь  в голову ,   дал  короткую   очередь  по  кабанчику.   Кабанчик  присел  на зад   от неожиданности,  потом повел   голову в сторону   туалета  и  помчался на засевшего в нём деда.   Дедушка  дяди Лёни   дал ещё  очередь.  Пули отскакивали от головы  кабанчика  как от  валуна.  Добежав   до  туалета,  кабанчик  снёс его  в чистую  вместе с   засевшим  там  дедом,  пробежал  еще  пару метров  и только   после этого  околел.  Когда  мясо взвесили, то  набралось 18 пудов, а в голове  «Гаврика» нашли  только   три   дырки  и кучу вмятин. Вот какой  злой  и  живучий  оказался  тот   кабанчик.
После  Армии, дядя  окончил электротехнический   техникум  в Ленинграде. Познакомился  там  с  заканчивающей  учебу  в  «холодильном» техникуме  моей  тётей  Лирой.  А после,  махнули  вдвоём  на  «край света» –  на  Север,  на Диксон.  Отработали там положенные два года , и вернулись в Вышний Волочёк.  Старый    бабушкин  дом  , после  возвращения  с  Диксона  дочки с мужем и годовалой   Лилей ,  обрёл    новую жизнь. Дом   приподняли  и поменяли  нижние венцы, перекрыли   крышу над сенями (внутренний коридор дома), и  пристроили к нему   сарай для  кур  и  дров.  А  для себя , дядя  построил  мастерскую.   На  огороде   он   установил высоченную  Г-образную  антенну из  настоящего антенного канатика   и  по вечерам   ностальгически слушал морзянку по  радиоприемнику. На  чердаке  дома     хранились  дядины   старые   разобранные  радиоприемники,  анодные батареи и  подшивки   журнала   «Радио» . Я на  корточках   часами   засиживался   на  чердаке, разгребая    всё  это   бесценное   для  меня хозяйство.  Может  всё  это и  повлияло   на  меня  потом,   заставило идти по стопам  дяди  Лёни.
  Дядя    везде   в доме  поменял электропроводку  и  провёл  на кухню  газ,   переложил  вместе с печником  печку,  установил  на кухне рукомойник с подогревом, а  слив вывел из дома в канаву.  Бабушку  всегда называл  «Матушка» и  только  когда  на неё  сердился  - «Эта».    Собрал    центробежный насос для полива огорода  и   смастерил   стиральную машину,  взяв за основу  нерабочую  «Рига-60», где  перемотал  электродвигатель.   Белья  в  доме  набиралось  много,  поэтому  всё   стирали в машине, а  потом  отжимали   прокручивания   белья  между  резиновыми  валиками .   Полоскать   выстиранное  белье   везли  на речку  в бельевых корзинах  на  тележке.  Здесь в Волочке   ту   речку   все называли « Тёпленькая».  Вода в ней  и в самом деле  была  тёплая потому, что  проходила через механизмы охлаждения ТЭЦ , которая обслуживала   хлопчатобумажный   комбинат  и весь город.  Здесь собирались женщины  со всего  города,  полоскали   белье  с деревянных мостков  и обменивались новостями, это был своеобразный   женский клуб.  Вся  мелкая  ребятня  купалась  здесь же в теплой  воде, под  присмотром  взрослых  и   ловила  случайно  упущенное  белье. Тут же плавала   мелкая  рыбёшка и мальки  рыбы,  поедая  остатки мыла.  На берегу  сидели рыбаки и  вылавливали   мелкую рыбёшку,  наевшуюся мыла.  Отполоскав  белье   на реке,   мы везли его    мимо  вокзала,  где  нам с сестрами Лилей ,и  родившейся  чуть позже Мариной,  покупали мороженое.  Это был  просто   праздник какой-то.
  За  домами,  ближе к железной дороге,   начиналась шалога ( заливные луга) поросшая сочной травой, конским щавелем   и  низкорослым ольховником.  Траву на шалоге  косили два  раза за лето, кому для коровы, кому для коз  и кур. Мы с бабушкой тоже ходили косить траву для кур. У бабушки была небольшая коса –литовка,  острая как бритва.  Глядя,  как бабушка ловко косит, я всё упрашивал  её  дать и мне покосить.  Бабушка наконец соглашалась,  я проходил пару метров, коса втыкалась в кочку и я , очень довольный  отдавал косу бабушке.  Шалога простиралась до самого железнодорожного моста  на сотню гектаров.  По сути,  это  был мокрый  торфяник , поэтому   на нем  росла  лишь трава  да   щавель. Мы с другом Колькой ,  что жил  на соседней  улице,   насмотревшись кино про мушкетеров ( мама у Кольки была билетером в кинотеатре «Родина») после кино  бежали на  свалку,  рядом с  ткацкой   фабрикой,   за шпулями от бобин (бобинами с нитками  заправляли  ткацкие станки). Шпули были картонные и деревянные. Мы искали деревянные , там же в мусоре находили толстую проволоку и делали себе рапиры. Потом бежали обратно  на шалогу, сражаться  с   высоченным  конским щавелем  и  местными  лягушками.  С   Колькой мы познакомились лет в пять - шесть. Отец  как-то  забрал меня из  садика, а проходя мимо детского  магазина мы зашли  и купил мне  тёмно-  зеленый трёхколесный велосипед  со сменной  задней осью, которая  превращала  его  в  двухколёсный.  Мама  покупку  отца  не одобрила,  минус  25 рублей  из семейного бюджета,   плюс   грязь в комнате  после прогулок. Поэтому  ближайшим    летом,   велосипед  вместе со мной был отправлен к бабушке.  На первом  же  заезде,   свернув  с улицы  Вагжанова  на улицу Сенная,   я  повстречал  на  точно   таком же велосипеде, но  только   тёмно- красного цвета,   Кольку. Не  сговариваясь,  мы   вдарили   на перегонки  до конца улицы   и  обратно, а поскольку  возраст  и силы  были у нас  равными  то   отдышавшись,   приступили, как   говорят сейчас дипломаты,  к   процедуре  знакомства. Велосипед  мой   оказался настолько крепким, что на нём выучились кататься  обе   мои двоюродные сёстры, после чего его отдали  ещё  кому-то.
Может  потому и повезло  нашему дому во время войны, когда фашисты мост железнодорожный бомбили, что    большинство сброшенных  бомб   просто  уходило вглубь  этих  торфяников,  так  и  не  взрываясь. Лежат   они сейчас где-то  там   в глубине и  ждут своего часа.  Рядом с мостом был своеобразный пляж.  Река  Цна , поросшая по берегам  белыми  кувшинками  и жёлтыми кубышками,   в этом месте была метров 90 и  по вечерам  источала божественный аромат,  песок был мелкий со множеством   ракушек - жемчужниц, но если   в воду заходить потихоньку, ощупывая  песок  пальцами ног, то  можно было  избежать порезов.  По реке   туда – сюда  ходили  большущие катера, помню  даже их названия:  «Лихославль» и «Торжок». Они давали такую  высокую волну, что  ребятню на  самодельных кругах из автомобильных камер   раскачивало  как  на море. Вот тут-то и нашли мы с Колькой парочку снарядов   от немецкой авиационной пушки, вернее  сказать нащупали  их   ногами.   Как мне  мама потом  рассказывала,  мост охраняли  четыре   зенитно-пулеметных  расчета.  На тех местах,  где они  когда-то   стояли,    ещё   виднелись   круглые площадки   и засыпанные  окопы.  Зенитчики  не подпускали  самолеты к мосту,  поэтому   немецкие  «Мессеры» издали   обстреливали   и зенитчиков  и   составы , что шли на фронт, стараясь   попасть  в паровозы , чтобы  остановить   военные   составы на мосту, а  бомбардировщики   -«Как стая воронья»,- рассказывала  бабушка,  кружили  рядом , гудели    и  выжидали   удобного момента для атаки.  Один  из  найденных  на пляже    снарядов  был   сильно  замят,  его  мы  сразу  зашвырнули  на   середину  реки,  а вот другому было уготовано стать  нам   назиданием на долгие годы.   Снаряд  был   небольшой, толщиной   в  два  сантиметра   с  медной  головкой, в которой  с  противоположных сторон имелись два углубления  и  небольшим,  изъеденным  ржавчиной   корпусом   с  массивным   донцем.   Снаряд   забрали с собой  и  сначала  зашли  ко мне, помыли  его,  поскребли напильником от ржавчины  и попытались   кусачками отвернуть головку .
Плоскогубцы  с лязгом  сорвались с  головки снаряда , мокрая резьба запузырилась,  а   сам  снаряд  зловеще    зашипел.    Немного  озадаченные,   мы   решили больше  снаряд  не   мучить   и   пошли к Кольке у которого огород  выходил на шалогу. Колька принес  из дома  керосин  и пустую  консервную банку. Вырыли  лопатой  в земле  глубокую ямку, опустили в неё  банку с тяпкой смоченной керосином,  а  над ней подвесили  на проволоке снаряд и подожгли керосин. Всё сверху  накрыли старым листом кровельного железа, чтобы огня не было видно с соседних огородов. Сами отбежали к  дому Кольки. Минут через пять бабахнуло, будто  из ружья  пальнули. Побежали  смотреть. Лист железа  отбросило  в сторону на метр , а по  центру банк  появилось отверстием в два пальца. Самого снаряда не было. Подняли лист железа и осмотрели. По центру листа  зияло  круглое  отверстие , как в банке, а вокруг него , словно звезды на небе  были натыканы мелкие  дырочки на всю поверхность  листа.
— Очень похоже на тёрку» — , сказал тогда  Колька.
 Мы  потом   несколько дней ходили   и всё   прислушивались, нет ли каких разговоров, не ищут ли кого,  а  выждав еще пару дней,  решили больше никогда  не заниматься подобными экспериментами.  Через много лет, на похоронах бабушки в  августе 1982-го  я случайно встретил Кольку, мы сразу узнали друг друга после  14 лет разлуки. Колька женился  и переехал к жене,  выучился на  авиамеханика и побывал в Афганистане.  Тогда  в  80-десятых,  почему-то  все в Волочке побывали в Афганистане, даже мои  двоюродные сестры Лиля и Марина.   Правда,   возвратились  домой  не все.  Герка Добряков,  из дома  напротив , был старше  нас  года на три. Он  окончил  в Москве   факультет   восточных   языков и   стал первой жертвой той войны.  К его матери,  тете  Тае,  из Москвы  приехали  два офицера  и увезли её   с собой.  Вернулась  она из той поездки вся   чёрная.   А мой друг Колька  рассказывал   мне,  как    ремонтировал  после  боёв наши вертолеты   и  про то,  что  часто    вспоминал  тот лист железа,  глядя на повреждения.  Вот только дырки   в  корпусе  вертолета  были   чуть   покрупнее. Как  по ночам  душманы  обстреливали  контейнеры  в которых  спали   механики .
—Утром просыпаешься, а стенка  контейнера,  что выходит  в сторону  гор,  вся в дырках  от пуль. Я,  — рассказывал  он, —  уволился со службы,  семья дороже любых денег. В гробу  ведь  карманов  нет. Работаю  сейчас в  автомастерской, нам   пока  всего  хватает.  Ну,  пока.
 Мы обнялись и  больше  уже никогда не виделись.