Ряд эпизодов из жизни дошкольника

          «Только жизнеописание дошкольного периода может быть
          в какой-то мере объективным».   (Авт.)


          Когда я родился, мать была 37-летней домохозяйкой, а отец, будучи старше её на один год, читал передовицу «Известий». Это был субботний майский день. Вовсю благоухала сирень. Солнце исправно посылало на землю все три вида излучения. Пограничники отмечали свой профессиональный праздник. Во Франкфурте-на-Майне готовилась жеребьевка полуфиналов Чемпионата Европы по футболу. В Риме доводили до ума последние объекты летней Олимпиады. Ничто не предвещало моего появления на свет. И тем не менее я родился, причем совершенно неожиданно для себя, не отмерив, как полагается, семь раз, падающим от усталости ввиду девятимесячного безделья. Руки мои дергались, словно припадочные, ноги напрочь отказывались ходить, голова ничего не соображала и вдобавок плохо держалась на шее. Поэтому вполне естественно, что, наполнив легкие доброй порцией кислорода вперемешку с азотом, я тут же впал в дрему, на что акушерка, принимавшая роды, заметила: «Чего дрыхнешь? Тут тебе не спальный вагон!» и, завернув меня в простынку, вышла. А мама тем временем, воспользовавшись моментом, шепнула мне по секрету, что в жилах моих течет благородная кровь, прося это особенно не афишировать.
          Как выяснилось в дальнейшем, я, несмотря на миролюбивый характер, оказался весьма голосистым младенцем. Орал по поводу и без повода, а иногда исключительно из спортивного интереса. Старший брат-пятиклассник, присматривавший за мной, говорил в таких случаях: «Посмотрим, что ты запоешь, когда я включу вторую космическую!», и несся с коляской, в которой меня прогуливал, по улице со скоростью гоночного автомобиля. Впрочем, какая это была улица? Тряская булыжная дорога, построенная, наверное, еще в период раннего палеолита. Так, сам того не подозревая, брат прививал мне вкус к быстрому передвижению во времени и пространстве, а также оригинально рекламировал детские коляски Дубненского машиностроительного завода.
          Через какое-то время, потраченное на невнятное ползанье на четвереньках, я осознал, что расстояние из точки А в точку Б гораздо комфортнее и веселее преодолевать на своих двоих, и что единственной помехой этому является мое ярко выраженное малолетство. Вывод, естественно, напрашивался один: надо расти. И я начал это делать со всей неуклонностью, со всем тщанием, на которое был способен, и вскоре достиг того возраста, когда вопрос: «Кем ты хочешь быть?» не только не ставит в тупик, а даже в каком-то смысле представляется очевидной и давно назревшей необходимостью.
          Итак, кем быть? Приглядевшись внимательно к повседневной действительности, я пришел к твердому убеждению, что жизнь на планете была бы совершенно невозможна без почтальона. Почему? Во-первых, его все ждут, всюду он желанный гость. Во-вторых, он пользуется всеобщим уважением, его каждый знает по имени. Почтальона и чаем угостят с конфетой, и кусочек пирога в дорогу дадут. Все то, что так необходимо людям, без чего они просто не могут обойтись, он носит в большой коричневой сумке, и только ему одному известно, кому, чего и сколько полагается отмерить из нее. Сомнений не было: разносчик писем, газет и журналов – мое призвание! Туго набив тонкими детскими книжками ученический портфель брата, легкоокрыленно фланировал я по комнатам, изображая почтальона. Хозяин портфеля тоже не дремал: быстро обнаружив пропажу, очень дипломатично, используя метод убеждения, восстановил в отношении своей собственности статус-кво. Так повторялось многократно до тех пор, пока брат не произнес страшные слова: «Все, хватит!» и запер свою комнату на ключ. Портфель был тут, конечно, ни при чем. Просто брат начал заниматься бодибилдингом по системе Джо Вейдера, и я стал для него помехой. С карьерой письмоносца, само собой, пришлось завязать... В свете сказанного не лишним будет отметить одно достопримечательное обстоятельство. Детское «почтальонство» мое спустя почти десять лет нашло отражение в серьезном увлечении эпистолярным жанром, которому, кстати, я и ныне отдаю дань, но уже в совершенно ином формате.
          Справедливо говорят, что свято место пусто не бывает. И дюжину оборотов вокруг своей оси не успела сделать Земля после портфельных перипетий, как у меня появилось новое пристрастие. Теперь я решил связать свою будущность с профессией военного, причем непременно в ранге генерала. Решение родилось, конечно, не на пустом месте. Предыстория его банальна. Однажды отец, когда мы шли с ним в магазин за мороженым, изменив вдруг своей неординарности, шаблонно напугал меня милиционером, шепнув на ухо: «Не будешь слушаться, он тебя заберет», и даже показал стража порядка на улице – им оказался бритоголовый габаритный дядька в мешковатой темно-синей форме и блестящих сапогах, на гладко выбритом строго-непреклонном лице которого помещались сверхъестественных размеров бородавки. Как и следовало ожидать, я впал в уныние от перспективы попасть в ежовые рукавицы этого бородавчатого Левиафана, тем более, что это могло произойти в результате какого-нибудь совершенно нелепого стечения обстоятельств или недоразумения. Спасительная соломинка нашлась позже в книге с изображением некоего важного генерала, принимавшего большой парад. Все стояли перед ним навытяжку и отдавали честь. «В разрезе субординации милиционер генералу не указ», - умозаключил я, изучив иллюстрацию. Гвоздь генеральского реквизита – зеленые погоны с желтой звездой - брат вырезал из картона и, раскрасив гуашью, передал маме, а она прихватила их несколькими стежками к моей вельветовой курточке. С чердака достали офицерскую фуражку отца образца 1945 года, очистили ее от двадцатилетней пыли. Целую неделю маршировал я во дворе, печатая шаг. Интенсивные строевые занятия завершились плачевно для моих живописных погон – они отвалились. Обескураженный произошедшим, я плакал, размазывая слезы по щекам. Сама судьба разжаловала меня в рядовые. Впрочем, эпизод с погонами оказался весьма и весьма символичным. Во взрослой жизни мне пришлось дважды носить их, и оба раза они «отваливались», и оба раза я был этому бесконечно рад.
          Нет смысла, думаю, скрывать тот факт, что в описываемые благословенные годы страдал я, как и большинство моих сверстников, некоторым косноязычием. Выражалось оно в неправильном произношении шипящих звуков. Шишка у меня была «сыской», жук – «зук» и так далее. Шепелявость нисколько не мешала контактам с внешним миром, поэтому я ее не замечал, порой даже ей потворствовал, пуская артикуляцию на такой самотек, что «сыска» превращалась в «сиську», а «зук» в «зюк».  Дефектами моего сюсюкающего выговора не на шутку озадачилась мама, филолог и историк в одном лице и вообще педагог от Бога. С непреклонностью логопеда-любителя, которого сложная задача только раззадоривает, она заставляла произносить трудные слова пачками, изо дня в день методично выправляла дикцию, приводя в пример древнегреческого оратора Демосфена, сумевшего регулярными упражнениями преодолеть картавость и заикание. Ее слова: «Язык подними вверх, зубы сомкни, губы округли трубочкой!» стали для меня путеводной звездой во мраке дислалии. В итоге я доупражнялся до такой степени, что и говорить правильно научился, и читать с чувством, вкладывая душу в каждую букву. Много позже умение декламировать нашло себе применение в школе, на смотрах художественной самодеятельности, широко практиковавшихся в те времена, где мне поручали объявлять номера программы и выступать самому, читая стихи или прозу. Однажды, будучи ведущим одного детского фестиваля, я оказался на трибуне рядом с почетным гостем - легендарным диктором и «голосом эпохи» Юрием Левитаном. Как сейчас помню, уходя, он похлопал меня по плечу и сказал: «Молодец!» На нем была белая рубашка и модный пиджак в мелкую клетку.
          Примерно таким образом - на фоне родственной любви и заботливости – текли мелким бисером, бусина за бусиной, незамысловатые дни мои, пока не дотекли до того самого года, который ознаменовался рядом памятных событий: брат поступил  университет, субботу в стране провозгласили выходным днем, «ливерпульская четверка» выпустила «Сержанта Пеппера», а мне стукнуло семь лет.  В принципе, семь лет - это возраст, когда все советские дети шли первый раз в первый класс. Я, кстати, тоже пошел, хотя, признаюсь откровенно, идти туда не очень хотелось, и маме с папой стоило больших усилий убедить меня, что другого пути нет. Так, воленс-ноленс, началась для меня совершенно новая эра жизни – эра более или менее сознательного отношения к окружающему. Описание ее требует определенного беспристрастия, а беспристрастие, к счастью, – не мой конек. Ввиду чего на этом месте тактично умолкаю.

 
25-30/12/2024