Последний спартанец Глава 6

Владивосток произвел на Мишу удручающее впечат­ление. С детства замкнутый и склонный к рефлексии, Миша еще в школьные годы пристрастился к ведению дневника: вернее, даже не дневника, а раздумий о жизни. Этой привычке он не изменил и после приезда во Владивосток.

*******************************

Запись первая:

«Город, как я и ожидал, оказался провинциален и уныл, единственным его украшением служит море. Оно синеет тут и там меж однообразных коробок зданий.

Родители утверждают, что Владивосток похож на Сан-Франциско. Над этим можно только посмеяться. Я видел Сан-Франциско на снимках, видел в кино. Эти два города отличаются, как манна небесная и каша манная. Общее у них лишь очертания их крутых возвышенностей и заливов, да то, что оба стоят на берегу одного и того же океана. Как можно безликий, серый Владивосток сравнивать с красивейшим и современнейшим городом Соединенных Штатов?

В местном музее висит большая гравюра — Владивосток конца прошлого века. Может быть, в те времена он и был похож на своего американского ровесника, как похожи у цветов все бутоны, но Фриско, питаемый соками всех стран и народов, превратился в прекрасную розу, а закрывшийся «железным занавесом» Владивосток выродился в какое-то подобие репейника, вцепившегося в угрюмый берег.

Еще можно услышать: Владивосток — младший брат Ленинграда. Тут даже рельеф не роднит — Ленинград город равнинный. Главная прелесть Ленинграда — неповторимая петербургская архитектура. Какое счастье, что моих родителей определили на жительство именно туда, в единственный европейский город Советского Союза! Если бы я рос в Москве, наверное, давно удавился бы с тоски. Там есть, конечно, Кремль и прекрасные церкви, но в целом город безобразен и бескультурен, словно ставка татарского хана. А сколько храмов  уничтожил Сталин — этот неудавшийся семинарист! Мне кажется, что с кремлевских звезд до сих пор капает кровь.

В архитектурном отношении во Владивостоке интересна одна-единственная улица, которая по иронии судьбы когда-то называлась Американской, потом — Светланской, а ныне, как и положено главной улице провинциального советского города, именуется Ленинской. Здесь сохранились дореволюционные здания. В них были международные банки, фешенебельные по тем временам гостиницы, магазины — немецкие, голландские, китайские. И в них можно было купить товары со всего мира. Был даже американский магазин по продаже оружия. Мне думается, именно в те времена Владивосток мог называть себя младшим братом города на Неве. Сюда, как и в Петербург, шли в гости «все флаги», неся культуру и экономическое процветание. Он имел все шансы стать «русским Сан-Франциско», но упустил их.

Я могу понять неприязнь большевиков к японцам, которые активно вмешивались в гражданскую войну, но зачем было гнать американцев? Американцы с большевиками не воевали. Кстати, с их помощью было разоружено несколько тысяч семеновцев под Иркутском. Вудро Вильсон стоял за свободу торговли, за сокращение вооружений, за создание Лиги наций. Ленин даже назвал его «идолом мещан и пацифистов». Если бы большевики были подальновиднее, они бы только выгадали от сотрудничества с Америкой. Как выгадали Япония, Южная Корея, Сингапур, Гонконг. Китайцы образумились, создали свободные экономические зоны, а русские всегда игнорировали «загнивающих империалистов». Сделали Владивосток военной базой, закупорились, засекретились.

Когда-то, в прошлом веке, француз Токвиль писал, что в мире существуют две великие нации, которые начинают с различных исходных пунктов, но придут к одному и тому же результату: русские и американцы. Думаю, что сегодня Токвиль на место русских поставил бы японцев».

**************************
Запись вторая:
**************************

«Папин отдел находится на самом краю города, в полуподвале кулинарного училища.

Вот еще один горький штрих советской действительности! Ученый мирового класса, лауреат Государственной премии, один из крупнейших изобретателей страны, разворачивает работы по созданию искусственного мозга, но для его лабораторий не находится подходящего места. В Америке ему бы мгновенно предложили несколько корпусов, набитых инженерами, учеными и оснащенных по последнему слову техники. Бедный папа! Он никак не хочет признаться, что поставил не на ту лошадь.

Почти каждый день я общаюсь с Эриком. Никак не могу понять, что привлекло в нем Каролину.

У него, конечно, есть достоинства. Неглуп, начитан, хорошо владеет английским, большой знаток американского джаза. Папа ценит его как специалиста и вообще считается с его мнением. На мой взгляд, даже чересчур считается. Этим он отчасти оттолкнул от себя Бена, а ведь Бен в этой стране еще более одинок, чем папа.

Эрик ведет себя как рубаха-парень, всегда улыбается, не жалеет на меня времени и сил. И с остальными сотрудниками вполне демократичен: его все зовут по имени и на «ты». Но однажды я стал свидетелем, как с той же улыбочкой, не повышая голоса, он обложил парня витиеватым матом за ошибку в программе, и мне стало не по себе. Я давно знаю Эрика, и, хотя не имею, как говорится, прямых улик, мне кажется, что он очень расчетливый и скрытный человек. Совсем не такой, каким хочет казаться.

Я спросил маму, что она думает об Эрике.

— Не берусь судить, — ответила она. — Мне нравился ее первый муж. Он был такой скромный, воспитанный мальчик. Но Каролина с ним развелась! Ей лучше знать, кто ей нужен.

— По-моему, Эрик неискренний человек, — сказал я.
— Мне так не кажется, — возразила мама. — Зачем бы ему быть неискренним с нами?
Действительно, зачем? Какая корысть ему быть нашим зятем, если папа и так в нем души не чает? А может, я все это выдумал? Может, я и впрямь ревную? В конце концов, Каролине действительно виднее. Как руководитель дипломной работы он меня устраивает: действительно толковый специалист, знаком со всеми достижениями в области искусственного интеллекта. Только вот сама эта область у меня особого энтузиазма не вызывает.

Я очень уважаю папу: в микроэлектронике ему нет равных. Но, по-моему он не особенно задумывается ни над реальностью создания искусственного мозга, ни над его последствиями. Папу привлекает чисто техническая, чисто инженерная сторона дела. Он хочет доказать — не знаю кому, наверное, прежде всего самому себе, — что он еще не исчерпал себя, что способен потягаться с кем угодно, хоть с Господом Богом. Но для меня очевидно: искусственный интеллект — по сути, очередное оружие массового уничтожения. Робот-пилот бомбардировщика появится, конечно, раньше, чем робот-водитель такси. Я понимаю, что технический прогресс — вещь объективная и неотвратимая, остановить его невозможно, но атомная бомба, которую первыми сделали американцы, увы, над ними же и повисла, подобно дамоклову мечу. Я не оправдываю уничтожение Хиросимы и Нагасаки, но в Японии бомба была воспринята как небесная кара, как судьба. Японцы не затаили зла на бросивших ее. С помощью американцев они отстроили свои города, модернизировали свои заводы и лаборатории, и сейчас уже не поймешь, кто больше выиграл от той бомбардировки. А над Америкой бомба висит до сих пор, как висит она и над Советским Союзом. Современное оружие оборачивается в первую очередь против тех, кто им владеет. Оппенгеймер сделал Бомбу, а потом всю жизнь каялся. Мне бы очень не хотелось, чтобы папа каялся, сделав искусственный мозг. И не хотелось бы самому участвовать в его создании.

Эрик предложил мне на выбор две темы: одна касалась теории распознавания образов, другая — общих вопросов представления знания. Я, конечно, понимаю: мои школярские упражнения вряд ли выйдут за пределы лаборатории и университета, но на всякий случай, от греха подальше, я предпочел общие вопросы. Ведь системы, распознающие образы, в первую очередь будут использоваться в «интеллектуальных» радарах самонаводящихся ракет. Правда, оказалось, что стезя Оппенгеймера мне не грозит в обоих случаях. Эрик сказал, что для получения диплома в местном университете совсем не обязательно представлять к защите оригинальное исследование. Можно ограничиться добросовестным обзором чужих работ. Оценку «отлично» за это, конечно, не поставят, но на оригинальные исследования у меня все равно нет времени.

Однажды Эрик спросил меня, не раздумал ли я уехать в Америку.

— Не раздумал, — ответил я. — А что? Ты тоже считаешь своим долгом уговаривать меня остаться?

— Отнюдь! — улыбнулся Эрик. — Каждый человек должен жить в равновесии со своими убеждениями. Я уважаю твою твердость. А спрашиваю только потому, что хотел бы помочь тебе. У меня есть хорошие знакомые в Гарварде и в Калифорнийском университете, я мог бы дать тебе рекомендацию.

Мне это показалось очень забавным — приехать в Штаты, на родину, с рекомендательным письмом от Эрика Жербова. Смешно подумать: кто-то в Гарварде относится всерьез к безвестному кандидату наук из Владивостока. Это здесь, на безрыбье, он чувствует себя величиной.

— Спасибо! — поблагодарил я. — Не стоит беспокоиться! Вряд ли я буду заниматься там искусственным интеллектом.

— А чем же ты собираешься заниматься? — спросил он удивленно.

— Еще не решил, — ответил я. — Наверное, наймусь коммивояжером в какую-нибудь фирму и буду колесить по Америке, пока не надоест, а потом напишу книгу «Обретенная Америка». Уверен, что это будет бестселлер!

Я ответил так нарочно, чтобы отщелкать его по носу, чтобы он понял: сын Мелоса у себя на родине в протекции не нуждается. Но мне и в самом деле страсть как хочется поездить по Штатам — по всем пятидесяти! — увидеть секвойи и Гранд-каньон, Ниагару и прерии, поудить форель в ручьях Мичигана, проплыть на колесном пароходике по Миссисипи... Я столько читал об Америке, столько слышал от родителей! Я с ума сойду, если не увижу все это своими глазами.

— Ты знаешь, — сказал Эрик, — я бы тоже с удовольствием съездил в Америку. Мы живем в ужасной стране: все обвешано запретами: «Не входить!», «Не трогать!», «Не высовывайся!» Даже по Союзу свободно не проедешь, а уж за границу выбраться — это вообще проблема! При царях и то было вольготнее.

— Но это твоя страна! — возразил я. — Если перефразировать известного классика, то каждый народ имеет такой образ жизни, какой заслуживает.

— Не придуривайся, Майк! — покачал головой Эрик. — Ты не хуже меня знаешь, на чем держится наш образ жизни. Чуть кто не согласен — его сразу к ногтю! С человеком у нас могут сделать все что угодно. И никакая Организация Объединенных Наций не поможет. Если уж цитировать классиков, то у нас очень любят изумительную в своей демагогичности фразу: «Свобода есть осознанная необходимость». По этой логике и раб может считать себя свободным, если осознает историческую необходимость рабства.

— И все-таки это твоя страна, — повторил я. — Когда мой отец говорит о пороках Америки, я отношусь к его словам с уважением, хотя, могу с ним и не согласиться. Потому что я знаю: он боролся с тем, что считал пороком, он пытался улучшить свою страну. Он боролся, а не злословил
.
Вопреки моему ожиданию, Эрик ничуть не смутился.

— Один ноль в твою пользу, Майк! — сказал он со смехом. — Хорошо ты меня отбрил! Увы, есть у нас, русских интеллигентов, такая гнилая черта: любим показать сильным мира сего фигу в кармане. А потом продолжаем терпеть. И, когда нас бьют по левой щеке, подставляем правую! Наверное, это все еще эхо монгольского ига. Ладно, Бог с ним! Будем считать, мы и в самом деле заслуживаем тот строй, который имеем. Скажи мне лучше: отчего ты так пренебрежителен к искусственному интеллекту? Как ни крути, а это самый «топ» современной кибернетики, и в Штатах к нему относятся очень серьезно, гораздо серьезнее, чем в Советском Союзе. Худо-бедно, но с ним работа тебе всегда будет обеспечена, а в Америке, как сам понимаешь, это весьма немаловажно. Безработица — не выдумка советской пропаганды. Я очень сомневаюсь, что тебе удастся устроиться коммивояжером: хотя бы потому, что ты не знаешь толком психологию американского потребителя.

Мне не захотелось разъяснять Эрику мое отношение к «топу» современной кибернетики. Ему-то, как я понимаю, все равно, чем заниматься, лишь бы это было прибыльно. Я сказал, что, в общем-то, рассчитываю на помощь родственников: у папы в Штатах остались четыре брата и сестра, у мамы тоже есть брат, — наверное, они поддержат меня на первых порах.

— Конечно, поддержат, — согласился Эрик. — Я на твоем месте уже давно попытался бы с ними связаться: хотя бы для официального приглашения. Без приглашения тебя могут и не выпустить.

— Поживем — увидим, — ответил я уклончиво и переменил тему разговора.

Желание найти и узнать родственников возникло у меня в незапамятные времена, но родители были категорически против. Они боялись навредить своим братьям и сестрам. А уехать я смогу и без вызова. Я просто напишу заявление об отказе от советского гражданства и обращусь в американское посольство с просьбой восстановить меня в правах гражданина Соединенных Штатов.

А вообще, это абсурд, когда цивилизованные люди не могут переписываться и встречаться только потому, что живут в странах с разной идеологией. Господи, как мне жалко папу с мамой!..»


***********************
Запись третья:
********************

«Чем дольше я живу вдали от Верочки, тем меньше во мне остается уверенности в правильности принятого мною решения. Умом я по-прежнему считаю, что везти Верочку в Штаты нельзя, разрыв с родиной сделает ее несчастной, но уже сейчас, хотя уехал не в Америку, а всего лишь во Владивосток, чувствую, как мне ее не хватает.

У меня никогда не было друзей, родители и сестра вечно надо мной подтрунивали. С Беном мы, правда, в последнее время начали находить общий язык, но Бен — это Бен. Перед отъездом из Ленинграда я не удержался и позвонил Верочке, хотя она просила не делать этого. Я испугался, что она и в самом деле вычеркнет меня из памяти и сердца, как я сам же ей посоветовал. В отличие от меня, Верочка — человек решительный и последовательный.

— Что скажешь? — спросила она, и даже сквозь хрипы телефонных помех я мог почувствовать, каким усталым голосом она произнесла эти два слова. Я действительно измучил ее и себя своими бесконечными, почти ежедневными метаниями: «уеду — не уеду».

— Извини, — сказал я, — обстоятельства изменились. Я уезжаю во Владивосток. Папа хочет, чтобы я все-таки получил диплом и сделал бы это под его присмотром.

— Понятно, — вздохнула она. — Ну, а потом? Потом ты все равно уедешь в Америку?

— Не знаю, — ответил я честно: я никогда не врал Верочке. — Ужасно хочется, но что-то меня все время сосет, какой-то животный страх. Словно я должен броситься в ледяную воду.

— Старая песня! — опять вздохнула Верочка. — Я хочу помочь тебе сделать выбор. Считай, что меня нет, будь свободен и отважен. Если у человека есть великая мечта, он должен обязательно ее осуществить. Или, по крайней мере, сделать все от него зависящее.

— Но я не хочу тебя потерять!

— Тогда возьми меня с собой!

— Это тоже старая песня, — сказал я, — ты же знаешь — я не могу этого сделать. Можно, я буду тебе писать?

— Не надо, — ответила она после короткого молчания. — Лучше разберись спокойно: чего, на самом деле, ты хочешь. Может, ты все это выдумал? В том числе и меня. У тебя жуткая самовнушаемость.

Насчет самовнушаемости она, наверное, права, но не было страшно уехать без хотя бы тоненького мостика. Я уговорил Верочку записать адрес и телефон моих родителей — вдруг случится что-то из ряда вон выходящее: землетрясение, наводнение, нашествие марсиан. Она сказала, что если и напишет мне, то, скорее всего, на почтамт, до востребования, «чтобы не устроить семейного переполоха». Я сказал, что переполоха не будет, но она осталась при своем.

И вот почти каждый день я захожу в серое здание почтамта и всякий раз с грустью убеждаюсь, что в Ленинграде все спокойно.

Разобраться в себе я пытаюсь, но успехи пока скромные. Единственное, к чему сумел прийти: все мои беды проистекают из чувства неуверенности в себе. Когда папа уезжал из Штатов, он не сомневался, что в любой стране мира сумеет обеспечить себе и семье приличное существование. У меня такой убежденности нет. Нет ни папиного таланта, ни профессионализма. Готов довольствоваться случайным заработком и бродяжной жизнью. Но втянуть в нее любимую женщину — совесть не позволяет. Мамину несчастность я, наверное, все-таки выдумал. То есть, конечно, она была бы более счастлива, если бы жила с папой в Америке, но наверняка была бы менее счастлива, если бы осталась там без него.

Так что же мне делать? Становиться профессионалом в области искусственного интеллекта и с рекомендательным письмом Эрика стучаться в двери Пентагона? Мне одинаково антипатичны все вояки, какую бы форму они ни носили и на каком бы языке ни разговаривали».


****************************
Запись четвертая:
****************************

«Недавно познакомился с настоятелем местной церкви, отцом Борисом.

Церковь во Владивостоке весьма невзрачная, невысокая, с тусклой маковкой, окрашенной под серебро. Стоит на взгорке, неподалеку от главной улицы, за фасадами домов заметить ее нелегко.

Я забрел туда однажды в воскресенье. Шла обычная вечерняя служба, пахло ладаном и топленым воском; священник — статный, интеллигентный бородач в вышитой серебром ризе — читал по растрепанному томику «Богородице, дево, радуйся!..» Народу в церкви было немного. В основном пожилые женщины, испокон веку готовые к голоду и холоду, воспитанные в традиции «Господь терпел и нам велел».

Священник посмотрел на меня изучающе сквозь стекла очков, и взгляд его вновь заскользил по старославянской кириллице. Я обратил внимание на молодость святого отца — вряд ли он был много старше меня, хотя бородка, безусловно, придавала ему солидность.

Ко мне подошла крошечного роста старушка и, застенчиво глядя снизу вверх, попросила милостыню.

— Я пенсию в Фонд мира перечислила, — объяснила она тихим голосом. — Подайте Христа ради!

Я дал ей пять рублей и вышел.

Снизу, со стороны бухты, где стояли военные корабли, плыл черный, вонючий дым. По темнеющему небу яркой звездочкой летел сверхзвуковой самолет. На западном краю континента обо мне думала Верочка. На противоположной стороне океана лежал город, в котором я родился.

«Интересно! — подумал я. — Неужели этот парень в самом деле верит в Бога? Я внимательно прочел всю Библию и Бога там не обнаружил. Там много мудрости, там есть прекрасная поэзия, но Бога там нет!»

Через несколько дней я повстречал отца Бориса в библиотеке Географического общества, где я интересовался документами об американском присутствии на Дальнем Востоке, а он просматривал материалы по возникновению здесь первых русских церквей. В маленьком читальном зале, кроме нас двоих, никого не было, мы разговорились, и я узнал, что отец Борис пришел к Богу сравнительно недавно и, прежде чем поступить в духовную семинарию, успел закончить физический факультет университета.

— Что же подвинуло вас так круто изменить свою жизнь? — спросил я. — Вы мне напоминаете евангельского Савла, превратившегося в апостола Павла.

— Такое сравнение мне очень лестно, но, увы, мне не выпало счастья видеть и слышать Господа, как это случилось со святым апостолом Павлом, — ответил бывший физик. — У меня рано умер отец — погиб в аварии, а несколько лет назад — я как раз заканчивал университет — тяжело заболела мать. У нее был рак, она таяла на глазах, и врач сказал, что жить ей осталось не больше месяца. Однажды ночью я сидел у ее постели, держал ее за руку, и вдруг меня словно что-то толкнуло. «Господи! — подумал я. — Если ты есть, всеблагой и всемилостивый, продли жизнь моей маме! Сделай так, и я буду служить тебе верой и правдой!» И я почувствовал, что душа моя открылась, как открывается цветок навстречу солнцу, и я прямо физически ощутил, как сквозь меня — откуда-то из космоса — в мамину руку идет поток пульсирующей энергии. Это продолжалось несколько мгновений, мне было жутко и сладко, радостно и больно. Утром маме стало гораздо лучше, а через две недели она совсем поправилась. Разве это не чудо?

— Больше похоже на самовнушение, — возразил я. — Вам очень хотелось, чтобы ваша мама выздоровела, ваше биополе сконцентрировалось... Все можно объяснить и без Бога.

— Можно, — согласился отец Борис. — Если представлять себе Бога в виде седобородого дедушки, сидящего на облаке. А вы представьте его в виде того же биополя — вечного, как материя, и такого же бесконечного. Когда мы рождаемся, мы получаем душу — частицу, квант биополя; когда умираем, наша душа возвращается в свободное состояние, размазывается по Вселенной, подобно волновой функции электрона. В каждом из нас есть немножко Бога, но ощутить его, прикоснуться к бесконечности можно только через веру.

— Но разве мало верующих, чьи молитвы никогда не исполняются?

— Истинная вера достигается редко, таких людей мы называем святыми. Большинство же из нас способны лишь на краткие озарения — раз или, может быть, два раза в жизни. Но молитвы не исполняются еще и потому, что очень часто мы желаем вовсе не того, чего просим.

— Но если Бог — единое биополе, то отчего же существует столько религий: Иисус, Аллах, Будда и множество других божков? — спросил я. — Отчего такая между ними непримиримость?

— На мой взгляд, опять же от недостатка веры, — ответил священник после некоторого раздумья. — Внутреннее подменяется внешним; принижая других, люди надеются возвысить себя. Кроме того, существуют национальные особенности: индус видит Бога иначе, чем европеец. Но это преходяще, как преходящи языки и границы. В конце концов, человечество придет к единой истории, единой культуре, единому Богу. Именно это имел в виду святой апостол Павел, когда говорил: «Нет ни эллина, ни иудея… но всё и во всём Христос».

В его голосе и глазах было столько спокойной убежденности, что я и в самом деле поверил, будто ему, моему сверстнику, открыта некая высшая мудрость, недоступная моему суетному разуму. И я решил спросить его о самом больном.

— То, что вы говорите, — прекрасно, — сказал я, — но это вроде как светлое будущее. Мы же находимся в мире, который раздирается национальными и политическими противоречиями. Представьте себе человека, который родился, например, в Соединенных Штатах, в американской семье, но ребенком был привезен сюда, в Советский Союз. Он знает о своем происхождении, тянется к своей родине, мечтает туда вернуться, но этим он причинит боль своим родителям и девушке, которая могла бы стать его женой. Что бы вы могли ему посоветовать?

Он посмотрел на меня пытливо, но и с некоторым замешательством, как человек, столкнувшийся с чем-то крайне для себя неожиданным.

— Вы как-то очень резко перешли от духовных вопросов к мирским, — заметил он. — Боюсь, что здесь я плохой советчик. Тем более что вы спрашиваете за другого.

— Спрашиваю за себя, — признался я.

— Я так и подумал! — кивнул отец Борис — Ну что ж, тогда попробую ответить. С духовной точки зрения проблемы здесь нет, а есть гордыня и суета, суета и томление духа. Вы тянетесь к тому, чего толком не знаете, пренебрегая тем, что имеете, искушая тем самым судьбу. Заповедь о почитании отца и матери не зря помещена сразу после заповедей о почитании Господа. Ранее, чем «не убий», «не прелюбодействуй», «не кради». Причинить боль матери или отцу — великий грех. Хоть перед Богом, хоть перед собственной душой. А какая же польза человеку, если он приобретет весь мир, но повредит своей душе? Как написано в Евангелии.

— Но моя душа давно уже повреждена. Я не вижу смысла в жизни.

— Мне жаль вас — вы не там его ищете. Но если уж вам так невмоготу, поезжайте в Америку. Помните притчу о блудном сыне?

— Разумеется!

— Думаю, с вами будет то же самое. Вы вернетесь, родители простят вас, и ваша душа успокоится.

— Это был бы лучший вариант, — сказал я, — но политика — такая гнусная вещь!.. Позволят ли мне вернуться?

— Вот тут уж я вообще вам не советчик! — произнес он торопливо. — Кесарево кесарю! Единственное, что я вам бы еще пожелал, — это серьезно подумать о Боге. Политика приходит и уходит, страны возникают и исчезают, а Дух остается. Это единственное, что нам не изменит, даже если мы на какое-то время изменим ему.

— В Библии сказано, что настанет время, когда времени уже не будет! — усмехнулся я.

— Приятно иметь дело с образованным человеком, — улыбнулся в ответ мой собеседник. — Но знание без веры мертво!

Он посмотрел на меня ясными, проникновенными глазами, и я подумал: «Этому человеку можно позавидовать: он решил для себя все проблемы! Где бы мне взять
такую же веру?..»