Волчонок. Часть III. Дурная кровь

 Часть III. Дурная кровь

Глава I

Кстати о следах… Берта окинула глазами улицу. Кровавый след тянулся с правой стороны.
— Его убили не здесь… — задумчиво сказала она, — бедный парнишка полз некоторое время, пытаясь найти помощь…
Франц вздрогнул и тоже посмотрел на красные капли на снегу. Они уходили за угол.
Именно там, примерно метрах в двухстах находился зловещий дом Зигелей.
Внезапно раздался автомобильный сигнал.
На перекрёсток резво въехал полицейский автомобиль. В нём сидели Хунек, Кляйн и патрульный Роберт. Они, выпрыгнув из автомобиля, бросились к телу Тиля.
 — Да, он мёртв, — подтвердил Хунек, машинально сдёргивая шапку.
 — Может быть, ещё нет? — с печальной надеждой спросил Франц. Ожидая полицию, он почему-то очень сильно замёрз. Ему казалось, что лёд заполнил его с головы до ног.

Берта не отходила от него ни на шаг, и как только показался полицейский автомобиль, ухватила мальчика за руку и повела к обочине дороги.
— Здравствуйте, господин комиссар! — поздоровалась Берта с Кляйном, — у нас тут убийство.
— Да знаю уже… И кажется, убили нашего старого знакомого? — комиссар покосился на Франца.
— Я его не знала, — мотнула головой Берта, — а вот Франц, наверное, знал.
— Это Тиль. Тот самый. Из бродяг, — бормотал мальчик, не поднимая глаз на полицейского.
Оба Роберта начали расставлять вокруг тела колышки с красно-белой ограничительной лентой. Хунек бросил, обращаясь к Францу:
— Да уж, везёт тебе, как утопленнику.
Роберт поправил ворот куртки и вопросительно посмотрел на комиссара. Тот его понял без слов.
— Обоих в участок. Допросить по полной программе. Мы тут пока осмотримся.
Затем Кляйн оглянулся на молчаливую группку прохожих во главе с мясником.
 — Этих пока задержи на месте, пошлёшь за ними автомобиль позже. Нам нужны свидетели.
— Я ведь могу быть его законным представителем? — поинтересовалась Берта, подсаживая Франца в машину.
Она не знала всех тонкостей, поэтому, как ни старалась скрыть волнение, не получалось.
— Давайте без лишних вопросов, — одёрнул её Хунек, — может, убийца ещё не далеко ушёл.
Обоих посадили в служебный автомобиль. Франц сидел с отрешённым видом у окна, наблюдая, как к месту преступления один за другим стягиваются полицейские. Эти десять минут пути показались ему вечностью.

Полицейский участок был ярко освещён, как будто стоял не поздний вечер, а раннее утро. Только что прибыл сам начальник отделения. Увидев свою дочь в обществе Франца Нойманна, он только недовольно крякнул, но ничего не сказал, проследовав в свой кабинет.
Берту и Франца посадили в коридоре, почти на том же месте, где мальчик когда-то ожидал допроса по делу кражи в доме фрау Шлотгауэр.
Но теперь его настроение было совсем другим.
Если тогда он рвался в кабинет давать показания, стремясь защитить таинственную Эльвиру, то теперь все мысли и чувства у него были как будто заморожены. Он с трудом осознавал, где находится, и плохо ощущал течение времени. А между тем, прошло уже больше часа.
Уже привезли остававшихся на дороге остальных свидетелей, которые теперь, сидя несколько поодаль от Франца и Берты, бросали на мальчика и учительницу любопытные взгляды, перешёптываясь между собой.

Потом вернулись Кляйн и Хунек. К удивлению Берты, они начали не с Франца, а со второстепенных свидетелей. Мальчик несколько оживился, услышав из-за двери громкий голос мясника:
 — Я уверен, что это сделал этот мальчишка! А там больше никого и не было! Честно, вообще никого, пустая улица и этот! Стоит! Над телом с огромным, вот таким ножом в руках. Я знаю такие ножи, у меня и у самого такой есть.
Хунек что-то спросил, его слов из-за двери не было слышно.
 — Да какая разница?! — вскипел допрашиваемый, — держал, не держал, и нож там был, и этот убитый лежал, ясно же всё!
Затем допросили второго мужчину и женщину. Видимо, они не были столь категоричны и отвечали на вопросы тише, так что слышно вообще ничего не было. В кабинет прошествовал какой-то господин в старомодном цилиндре и пальто мышиного цвета.
 — Эксперт по отпечаткам пальцев, — уважительно шепнула Берта Францу на ухо.
Мальчик никак не отреагировал на это сообщение.
Остальных свидетелей уже давно отпустили по домам, а они с Бертой всё ещё сидели в коридоре.

 — Ты, наверное, есть хочешь? — сочувственно спросила учительница, потрепав мальчика по голове. Ей было не по себе, что Франц всё время молчит и выглядит замороженным. Но он только отрицательно покачал головой.
Наконец, дверь открылась, и Хунек пригласил их к себе в кабинет.
За столом секретаря сейчас никого не было. Но вокруг стола Хунека Берта увидела своего отца, самого Роберта и инспектора Кляйна. Они склонились над какой-то схемой. Дитрих глянул на мальчика и свою дочь, дал короткое распоряжение, чтобы им принесли чаю, а зачем удалился в свой кабинет. Было заметно, что присутствие дочери ему крайне не нравится, но поделать он ничего не мог.
— Итак, Франц, — начал допрос Роберт, — ты у нас не в первый раз, волноваться не надо, расскажи мне, пожалуйста, как ты обнаружил тело Тиля Хауффа. Ты шёл со своей учительницей, фройляйн Дитрих, не так ли?
Франц отрицательно покачал головой.
 — А как же было дело? — продолжал доброжелательно расспрашивать Роберт, — говори, не бойся.

Франц прокашлялся и тихо заговорил:
 — Фройляйн Дитрих пошла в другую сторону. А я шёл, шёл, и на углу нашёл Тиля.
 — Тиль был уже мёртв? — быстро спросил Хунек.
 — Нет, — ответил Франц, — он не был мёртв.
Всё происходящее казалось ему страшным сном. Его мучала одна и та же мысль — а что, если и Берта, и полицейские, и мясник всё-таки ошиблись, и Тиль всё ещё был жив, когда их увозила полицейская машина?
 — Он не был мёртв, — повторил мальчик, — он двигался и разговаривал.
 — Разговаривал?.. — удивлённо спросил полицейский, внимательно взглянув на Франца, — и что же он говорил? Ты можешь передать его слова?
 — Да, — безнадёжно ответил Франц, — он говорил, что это сделала женщина, страшная женщина.
 — Так и сказал? — уточнил Хунек.
Франц кивнул. На самом деле, слова Тиля звучали немного иначе, но это не имело никакого значения. Франц был уверен в их смысле, и даже знал, какую женщину несчастный воришка имел в виду.
 — Что ты сделал, обнаружив пострадавшего? — продолжал расспрашивать Роберт.
 — Я стал звать на помощь, но никто не приходил, — ответил Франц, вспомнил ту ужасную минуту, когда в соседнем доме задёрнулась занавеска, и погас свет, и заплакал.
 — Ну, ну, не стоит плакать, — неуклюже попытался успокоить его полицейский, — рассказывай, что было дальше.
 — Ну, я кричал, кричал, а потом увидел, как ко мне бежит фройляйн Дитрих и ещё люди. Фройляйн Дитрих и отец Фрица, мясник, проверили, и сказали, что Тиль уже умер. Фройляйн Дитрих сказала, что эти люди могут затоптать следы. А потом мы увидели след.
 — Какой след? — спросил Хунек.
Франц помолчал. Он представил красную дорожку на белом снегу.
 — След Тиля, — наконец, ответил он коротко.
 — Значит, кто убил Тиля Хауффа, ты не видел? — продолжал допрос Роберт.
Франц снова отрицательно покачал головой.
 — И ножа у тебя не было?
 — Зачем Вы об этом спрашиваете, инспектор? — вмешалась Берта, — я прекрасно знаю, что этот мальчик не причастен к преступлению. Он бы просто не успел ничего сделать, мы расстались с ним буквально за пару минут до того, как я услышала крик и вернулась обратно!
 — Да как сказать, фройляйн… — сурово возразил Хунек, — след на снегу, пожалуй, единственное свидетельство, которое говорит в пользу Франца Нойманна. Времени у него было бы вполне достаточно, но Тиль Хауфф был убит не в том месте, где его нашли, о чём красноречиво говорит этот след. А теперь мы должны проверить отпечатки пальцев.
 — Что? — тупо спросил Франц, поднимая глаза.
 — Не бойся, это совсем не страшно, — улыбнулась ему Берта.

Со стула в углу поднялся господин в расстёгнутом пальто мышиного цвета, теперь он был уже без своего цилиндра, и Франц увидел, что голова его абсолютно лысая. На носу у него сидели старомодные овальные очки, а общий вид был очень значительным. Он поставил на стол перед Францем какую-то плоскую коробочку с лежащей в ней тонкой губкой, пропитанной чёрной краской, а затем взял руку Франца и стал по очереди прижимать его пальцы к этой губке и ставить на белый лист бумаги.
Это было довольно неприятно, Франц не мог бы объяснить, почему.
Закончив свою работу, эксперт неслышно вышел за дверь, а Хунек продолжил допрос.
 — Ты ведь был ранее знаком с Тилем Хауффом?
 — Да, — кивнул Франц, — мы с ним познакомились во время войны в клубе Бруно.
 — Что ты можешь сказать об этом мальчике?
Франц тщательно выбирал слова. Когда-то Фрида учила его не говорить плохо о покойниках. Но Франц никак не мог сообразить, что же сказать о Тиле хорошего. Наконец, он пробормотал:
 — Тиль был смелый.
 — Да? — иронически усмехнулся Роберт, — и в чём же состояла его смелость?
Внезапно Франц почувствовал, что не может больше молчать, и твёрдо отчеканил:
 — Тиль, конечно, был смелым, он не боялся итальянских солдат и мог вытащить кошелёк из кармана у каждого из них. Тиль был вор и подлец. Это он убил мою собаку.
Сказав всё это, Франц неожиданно почувствовал облегчение. Но на лицо Хунека набежала тень.

 — Ты был очень обижен на него? — вкрадчиво спросил он.
 — Я был на него очень зол, — твёрдо и громко ответил Франц, — но я не убивал его. Даже не думал. Я не хотел, чтобы он умирал, поэтому и звал на помощь.
Дверь открылась, и вошёл эксперт по отпечаткам. В руке он держал несколько листов бумаги. Положив их перед Хунеком, этот человек с любопытством взглянул на Франца, и ни слова не говоря, снова вышел в коридор.
 — А чем ты можешь объяснить то, что на ноже, которым был зарезан Тиль, нашли твои отпечатки пальцев? — спросил Роберт, внимательно изучая бумагу.
 — Это просто, — ответил мальчик, — когда я перевернул его на спину, я увидел нож, и хотел его вытащить. Но у него пошла кровь, и я оставил нож на месте.
Роберт достал из ящика стола старую деревянную линейку и подал её Францу.
 — Давай представим, что это нож. Покажи, как он торчал, и как ты его пытался вытащить.
Мальчик взял линейку с опасением, как будто это действительно был большой мясницкий нож, и как смог, попытался отобразить свои действия на месте преступления.
 — Ну что ж, всё понятно, — вздохнул Хунек, — не волнуйся, мы не подозреваем тебя. След из дома Зигелей говорит сам за себя. Но будь, пожалуйста, поосторожней. Слишком часто ты оказываешься в двусмысленных ситуациях.
Франц за руку с Бертой спустился с крыльца полицейского участка.
Стояла уже глубокая ночь.
 — Проводить тебя? — спросила учительница.
 — Не надо, — почти равнодушно ответил мальчик.
 — Хорошо, — Берта понимала, что, может быть, поступает немного легкомысленно, но ей и так не хотелось тащиться по ночным улицам к приюту и там с рук на руки сдавать Франца дежурной воспитательнице.
 — Я позвоню из дома, чтобы для тебя отперли дверь и не наказывали тебя за опоздание.
Франц будто не услышал этого, он уже шагал вперёд по ночной улице.

Хунек вернулся домой только перед рассветом.
Ложиться спать уже не имело смысла. Он совсем забыл, что вчера предложил остаться у себя Эрику Фенчи. Писатель долго сидел у него на кухне, ведя бесконечные разговоры о своих литературных шедеврах. Идти в гостиницу, где у Эрика был снят номер, было уже поздно. Нескончаемый монолог прервало только сообщение об убийстве Тиля Хауффа, которое заставило Роберта бежать на место преступления.
Сейчас гость спал, раскрыв рот и беспечно посапывая, а подаренная им книга «Инсбрукская волчица» лежала на столе там, где он её оставил.
Роберт, ещё когда поступил на службу, считал историю «волчицы» чем-то сродни городской легенде. Но когда поговорил с Дитрихом, Кляйном и некоторыми очевидцами, понял: всё правда. И мать одной из убитых жила прямо напротив него. Роберт мало что знал о ней: Эмма была необщительной, редко куда ходила, мало с кем встречалась. Злые языки говорили, что она хотела покончить с собой. Так ли это — знала только она сама. Впрочем, начиная с четырнадцатого года, она разительно изменилась. И было, от чего.
«Посмотрел бы я на возвращение блудного папашиеё детей, которые сейчас вынуждены прозябать в нищете», — думал Роберт.
Завернувшись в одеяло, так как в комнате было довольно холодно, полицейский наугад раскрыл книгу.

 — Что ни говори, а пишет этот мадьяр неплохо.
Все герои выглядели, как живые. Вот он натолкнулся на убийство первых двух жертв Анны Зигель в туалете женской гимназии. Первыми жертвами были Ева Гюнст и Симона Вильхельм. Убиты девочки были большим мясницким ножом, как раз таким, каким сегодня был убит Тиль Хауфф. По спине у Роберта пробежал холодок. А что, если слухи о возвращении в Инсбрук Анны Зигель — это не просто слухи?
Он вспомнил слова из сегодняшних показаний Франца Нойманна: «Он сказал, что это сделала женщина, страшная женщина!» Тот же самый нож. Похожий способ убийства. Но в следующее мгновение Хунек одёрнул себя:
 — Что это я? Пользуюсь для раскрытия преступления художественной литературой? Какой может быть «тот же самый нож»? Тот нож давным-давно изъят, он находился в полицейском участке среди вещественных доказательств, да и способ убийства не совсем такой. Надо хотя бы иногда высыпаться.
С завистью посмотрев на спящего гостя, Хунек пошёл варить кофе.

Глава II

Эрику нравилось в Инсбруке. Здесь он полностью мог расслабиться и почувствовать себя настоящим писателем, уважаемым человеком. Здесь он не был представителем всеми презираемого семейства Фенчи, в котором, по мнению многих знакомых, все были либо грабителями, либо ворами, либо проститутками. Да, в родном Залаэгерсеге семья Фенчи заслужила дурную славу. Не в последнюю очередь, из-за отца, раз за разом попадающего в тюрьму. К слову, в тюрьме он и умер, а дети… Дети сами пошли по кривой: Золтан стал грабителем, Виктор — карточным шулером, Ники — аферисткой и «ночной бабочкой». А ведь когда-то мечтала о карьере певицы…
Война паровым катком прошлась по семейству. Большей части братьев и сестёр уже не было в живых.

Впрочем, здесь Эрик мог забыть о семейных трагедиях. Он с удовольствием разговаривал с Хунеком о своих книгах, и как многие увлечённые творческие люди, не замечал истинного отношения хозяина к своей личности. К тому же, его праздничное настроение подогревалось значительными порциями сливянки, на которую он налегал. Как человек мало пьющий, вскоре он перестал себя контролировать, его как будто несло куда-то приятной тёплой волной. Мир казался самым замечательным местом, а все люди — лучшими друзьями. А самое главное, он сам себе казался самым лучшим, самым мудрым человеком.
В тот день он изрядно напился, и так разошёлся, хвастая своими подвигами и писательскими похождениями, что стёкла задрожали. «Как ты мне надоел уже, — с раздражением думал Роберт, — когда ты уже замолчишь?»
Он даже вышел из кухни. В этот момент начали сгущаться сумерки, и на улице показались две фигуры в потрёпанных пальто.

— Привет, ребята! — крикнул им Роберт, приоткрыв форточку, и махнул рукой, чтобы дети вошли в прихожую, — как ваша мама?
— Спасибо, хорошо, — хором ответили дети.
— А… Привет ей от меня. Кстати, вот ещё кое-что… Возьмите.
Хунек протянул детям заранее приготовленный свёрток со съестным.
Ему не хотелось, чтобы дети видели его пьяного гостя, и он постарался сделать так, чтобы они остались в прихожей.
Но они всё равно хвостиком потянулись за Хунеком. Эрик, увидев двух бедно одетых ребятишек, удивился. Вроде Роберт холост и у него нет детей. Хотя он упоминал, что у него есть сестра Лена… Племянники, что ли? Нет, не похоже.

— Это ещё что за оборвыши? — спросил он с плохо скрываемым презрением.
— Соседские дети. Эрика и Феликс. Замечательные ребята, ты бы знал! Бедно живут, но дружно.
— А… Много их сейчас, нищих… Ходят себе, попрошайничают… Надоело!
— Эти не попрошайничают — гордые. Я сам с ними делюсь, чем надо.
— Ну, смотри — сядут на шею, не жалуйся. Моё дело — предупредить…
Роберт, посмотрев на него внимательно, снова вспомнил соседских детей. «А ведь похожи», — мелькнуло у него в голове.

— Ну и зачем она их у себя держит? Полно же случаев, когда родители от безысходности сдавали детей в приюты. Вон и у вас, вроде как, есть. Сам магистрат содержит.
Гостю явно было неприятно от того, что только что их идиллическую беседу прервали эти два голодных оборванца, закутанные, как капуста.
— Да вот… Вдова она. Дети ей — единственное утешение. Двенадцать лет назад случилось ей потерять дочь… Впрочем, ты, наверное, знаешь уже. Ты ведь про это писал.
— Кого это? — не понял писатель, — и они-то тут при чём?
— Это мать одной из жертв той трагедии. Когда-то обмолвилась, что так и так, может, это дочь за неё попросила там, на небе…
— Надо же… — неразборчиво пробормотал Эрик, закусывая кислой капустой.
— Может быть, ты остановишься уже? — кивнул Хунек на уже почти опустошённую бутылку сливянки.
 — Я знаюмеру, отстань, — отмахнулся Эрик и снова приложился к стакану, –не так уж и много я пью.
— Ну… Это как сказать, — пробормотал себе под нос Хунек, но гость его неожиданно услышал.
Внезапно он представил, как выглядит со стороны, и, хотя алкоголь мешал ему критично относиться к своим поступкам, Эрик подумал, что, пожалуй, ведёт себя не совсем красиво по отношению к хозяину дома. Что это он всё про себя да про себя? Конечно, этот полицейский вряд ли когда-то встречал настоящего писателя, он сам предложил остаться у него на ночь, и про книжку с таким интересом расспрашивал, особенно поначалу… Но надо бы всё-таки расспросить Роберта и о его жизни, хотя бы из вежливости. К тому же Роберт может рассказать что-то из теперешних полицейских расследований. Мало ли, вдруг эти сведения пригодятся ему в работе над следующими книгами.

— Ты-то сам как? — спросил он неловко, отодвигая рюмку, — как личная жизнь, как служба? Есть ли сейчас интересные дела?
Роберт удивлённо приподнял брови. Вопросы прозвучали для него слишком внезапно.
— Да какая тут личная жизнь, — ответил он хмуро, — ни о какой личной жизни при такой службе и не вспоминаем. А служба… обычно. Никаких интересных дел сейчас нет. Вот вчера, как ты видел, на ночь глядя, меня выдернули из дома из-за убийства карманника.
— Нашли убийцу? — скорее для проформы спросил Эрик. Убийства такого рода его явно не интересовали.
— Не нашли, но найдём, — уверенно ответил Хунек.
И разочарованный Эрик вернулся к любимой теме разговора:
— А вот у меня… У меня в личном плане в вашем городе было приключение.
«Да уж, у тебя, как я посмотрю, везде сплошные приключения», — подумал Роберт, но то, что сказал Эрик потом, заставило его насторожиться:
— Я тогда только начал собирать материал для «Инсбрукской волчицы». Встречался с родственниками всех жертв… Тяжёлые были моменты. Но одна мамочка была, скажу я тебе, очень страстная особа. Несмотря на то, что незадолго до нашей встречи потеряла дочь. Я, конечно, встречался с нею не под своим именем. Назвался, помнится, Мартином Хоннекером. Это у меня такое рабочее имя, почти псевдоним. У неё дочь погибла в той трагедии, женщина очень нуждалась в утешении. Не сказать, что красавица, но очень привлекательная женщина, а мужа не было у неё. Погиб он, на железной дороге, что ли… Они с дочерью жили на страховку после его смерти.
— Как её звали? — быстро спросил Роберт.
— А? Что? Звали её? — меланхолично переспросил Эрик, — Эмма её звали. Эмма Гюнст. Мы с ней провели волшебные недели. До сих пор её забыть не могу.
«Ах, вот оно что… — думал Хунек под продолжающийся монолог писателя, — весь город гадает, от кого Эмма Гюнст родила близнецов, а тут вот и папаша! Да ещё и писатель…»
— Послушай, — прервал он разглагольствования Эрика, — а почему ты с ней расстался?
— Да как тебе сказать… — Эрик задумался, как будто припоминая, — она как-то холодней ко мне стала относиться, а у меня тут дела уже были закончены. К тому же сёстры и братья тогда очень нуждались в моей помощи. Мы, Фенчи…
— Знаю-знаю, — снова прервал его Роберт, — вы, Фенчи, друг за друга — горой. Это мы уже слышали.

Эрик не собирался рассказывать Хунеку все обстоятельства расставания с Эммой. Ему никогда не забыть того рокового момента, когда Эмма споткнулась о его сумку, и оттуда выпал ежедневник и стопка писем от Анны Зигель. Ему никогда не забыть перекошенное от злости и обиды лицо Эммы.
— Ну как, интересно со всякими тварями переписываться?! Ты вспоминал о Еве, когда обнимал меня? Ты… подонок! Ты всё время думал только о своей проклятой книге! — в сердцах кричала Эмма, швыряя в Эрика всеми предметами, которые попадались ей под руку, — убирайся отсюда! Тоже мне, писака выискался… Подавись ты своими гонорарами! Надеюсь, оно того стоило! Наживаешься на чужом горе, скотина! У меня никого, кроме Евы, не осталось! Она была моим смыслом! Я ведь верила тебе, а ты…
Эрик тогда так и не дослушал этот монолог, поскольку предпочёл убежать как можно скорее — невыносимо было находиться в доме оскорблённой женщины.
А Хунек, между тем, продолжал:
— А я вот, когда тебя увидел, подумал, кого-то ты мне напоминаешь.
— Да? — задумчиво спросил Эрик, опять протягивая руку к бутылке.
— Ты же видел ребят, которые сюда заходили? — Хунек сделал паузу, чтоб его нетрезвый гость смог как следует осознать сказанное.
— Ну да, видел этих оборвышей, — подтвердил Эрик, наполняя рюмки, — почему ты постоянно мне тычешь их?
— Так вот я думаю, что это твои дети!
Рука писателя замерла на полпути к рюмке. Он недоверчиво уставился на хозяина дома и неуверенно проговорил:
— Не может быть.
— Может, — жёстко проговорил Роберт, — они ведь похожи на тебя, разве ты не заметил? Особенно девочка. Кстати, знаешь, как её зовут?
— Как? — испуганно выдохнул его собеседник.
— Зовут её Эрика.
Помолчали. Мгновенно протрезвевший Эрик неуверенно запротестовал:
— Ну это ещё ни о чём не говорит… Это просто имя… Это просто дети… Я ничего такого не заметил…
Но страшное понимание уже проникло к нему в душу. Эрик схватился за голову. Он почувствовал странную смесь стыда и отвращения. И неизвестно, от чего: от того, что это — его собственные дети, или от того, что он увидел только что, какие они. Он и ждал, и боялся этого, и надо же — именно тут, недалеко, живёт та несчастная женщина, которой он вешал на уши лапшу… Она изливала ему душу и светилась от счастья, видя букет, который он ей принёс на следующий день… И именно с ней он так хорошо провёл эти несколько недель. Это он, Эрик Фенчи, который всегда говорил о святости семейных уз, бросил женщину, которая ждала от него детей.

— Но я же ничего не знал! — закричал он внезапно, ударив кулаком по столу.
— Ну, вот теперь знаешь, — устало вздохнул Роберт, — по срокам всё сходится. Да и не встречалась Эмма ни с кем, тут у нас в городе всё, как на ладони. Кстати, они тут совсем рядом живут, во-он там.
Роберт отогнул занавеску и показал рукой куда-то на другую сторону улицы.
— Эмма жила совсем не здесь, — заметил Эрик.
— Конечно, — подтвердил Хунек, — они переехали во время войны, страховка в банке у неё пропала, жить стало совсем не на что, и содержать ту квартиру тоже. Во время оккупации продавала вещи, которые остались после мужа, если они хоть сколько-нибудь стоили, сейчас, насколько я знаю, перебивается на благотворительные пожертвования и берёт у людей стирку.
— Стирку?! — не поверил своим ушам Эрик.
— А что ты удивляешься? Жить-то надо…
Эрик быстро поднялся из-за стола. Ни следа хмеля уже не было в его голове.
— Где ты говоришь, они живут? — решительно спросил он.
Роберт окинул его внимательным взглядом и сказал неожиданно тепло:
— Пойдём, провожу тебя.
На улице мела позёмка.
— Она гордая — ни у кого ничего не попросит, — говорил Хунек по дороге, — будь с ней осторожен. Я даже не представляю, как бы вёл себя на твоём месте. Вот мы и пришли. Удачи тебе!
Хунек, хлопнув Эрика по плечу, повернул назад, а писатель остался перед домом Эммы. Дверь маленького дома, внешне напоминающего скорее сарай, чем человеческое жилище, была приоткрыта. В щель уже намело сухого мелкого снега.
Эрик, сосчитав мысленно до ста, постучался.

Проём расширился, и показалась сама хозяйка. Она настолько сильно изменилась за эти годы, что если бы Эрик увидел её прямо на улице, он бы, пожалуй, не узнал её.
— Здравствуй, Эмма, — тихо произнёс Эрик, чувствуя, как душа уходит в пятки.
Женщина вздрогнула, но осталась молча стоять на месте. Эрик вглядывался в её покрытое морщинами лицо, побелевшие волосы и старый платок, в который она зябко куталась, и не знал, что ему теперь говорить.
— Надеюсь, это того стоило, — наконец, холодно произнесла женщина, презрительно оглядывая гостя, — книгу закончил уже? Мои поздравления.
— Нет-нет! — горячо закричал Эрик, — ты неправильно меня понимаешь!
— Да где уж мне тебя понять! — холода и презрения в голосе женщины прибавилось.
— Разреши мне хотя бы войти, всё объяснить тебе, — попросил Эрик почти жалобно, — здесь холодно стоять, ты простудишься.
— А в доме не теплее! — зло бросила женщина, — да и нечего тебе здесь делать!
Она попробовала захлопнуть дверь, но снег, который намело в проём, не позволил ей это сделать. Эрик перехватил её холодную, как ледышка, тонкую до синевы руку и крепко сжал.
— Эмма, я виноват! Я очень виноват, но выслушай меня!
— Да кто виноват-то? Просто я оказалась не в то время, не в том месте, — всхлипнула Эмма.
— Впусти меня в дом, я хочу помочь тебе! Слушай, я ведь… Твои дети-то… Они…
— Да, они от тебя, но в твоей помощи мы не нуждаемся, — тихо и твёрдо ответила Эмма.
Она вырвала из его горячих пальцев свою руку и резко отвернувшись, отправилась в глубину дома.

Эрику ничего не оставалось, как отправиться в гостиницу. Он не мог сейчас видеть Хунека, отвечать на его вопросы. Ему было необходимо побыть наедине с самим собой.
Всю ночь Эрик не мог уснуть: перед глазами у него стояли два почти одинаковых детских лица. Сомнений никаких: это — его собственные дети. Да что там, похожи оба! Ну, немного на мать, но больше — на него. А что же Эмма рассказала им? Не иначе, сухо ответила, что отец умер до их рождения. А каково теперь ей, одной? У неё же родственников-то и нет — приютская!
Во время его первого пребывания в Инсбруке у него зародилась мысль представиться не писателем, а другом семьи Зигель. Якобы его зовут Мартин Хоннекер и он приехал навестить Кати после своего 12-летнего отсутствия. И это сработало — люди были более разговорчивы, охотно шли на контакт, а Эрик не переставал восхищаться самим собой, настолько всё просто оказалось. Хотя то, что хотя бы Кляйн с первого раза согласился на разговор, казалось ему уже большим успехом. А теперь, увидев воочию двух оборванных детей, он понял: никакой успех того не стоит.
Проведя всю ночь без сна, он поднялся пораньше, и не в силах проглотить на предоставленном гостиницей завтраке ни кусочка, снова отправился по знакомому теперь адресу.

Эмму он увидел издали. Она, подвязав под мышками платок, развешивала на протянутых сбоку дома верёвках мокрые простыни. Женщина тяжело дышала, приподнимая тяжёлые тазы. От мокрого белья шёл пар.
Эрик неслышно подошёл к Эмме и мягко высвободил таз из её рук.
— Позволь всё-таки мне помочь тебе, — произнёс он тихо.
Эмма, видимо, уставшая до предела, не сопротивлялась. Развесив бельё, как умел, Эрик повёл Эмму в дом.
— Я клянусь тебе, что не собирался тебя обманывать, — с нажимом говорил он, — расскажи мне, как вы живёте, в чём нуждаетесь.
— Не стоит, — горько ответила Эмма, — как мы живём, не вставишь в книгу. Не забыл, как расспрашивал меня о моей несчастной Еве? Я тебе верила, я тебя полюбила всей душой, а ты это только ради книги! Ради своей проклятой книги!
— Да какая теперь разница? Если бы меня только книга волновала, я бы к тебе не пришёл! И… Я не знал, что тебе пришлось так тяжело.
 — Да, мне пришлось нелегко, — подтвердила Эмма в исступлении, — я не знала, что с собой сделаю. Долго ещё ходила с трясущимися руками. Потом вдруг узнала, что беременна. И предпочла просто забыть о тебе. Поняла, что главное теперь — ребёнок. Может, станет мне утешением. По крайней мере, я не буду чувствовать себя одинокой. А тут надо же — целая двойня! Да, трудно их прокормить и растить, но ради них я готова была вынести всё это. Было, ради кого.

Эрик поправил ворот и глубоко вздохнул. Он чувствовал, что Эмма не хочет его прогонять, иначе бы с самого начала выставила. Видимо, и она сегодня провела бессонную ночь.
Они прошли в бедный, выстуженный дом, где посередине комнаты стояло большое корыто с остывающей водой.
— Воду греть не на чем, — пробормотала Эмма, почти про себя, — надо ждать детей, они должны принести хворост.
Эрик несмело сел на ближайший стул. Надо было как-то продолжить разговор.
— Эмма, мне правда жаль, что так вышло, — Эрику казалось, что его слова звучат как беспомощный лепет ребёнка, но он упорно продолжал: — Я действительно собирался писать книгу. И я опрашивал всех очевидцев и свидетелей. Я переписывался с Зигель, как и с другими заключёнными. Мне необходимо было понять, что на уме у этих женщин, тем более, у убийц. Иначе получилось бы неправдоподобно. Если бы ты мне была не нужна, я бы просто поговорил и ушёл, но, как видишь, я вернулся. Хочешь — верь, а хочешь — нет, но ты мне была действительно важна.

Эрик услышал за порогом топот ног, и через секунду дверь распахнулась, и показались двое ребятишек — те самые оборванцы, которые вызвали у Эрика странную смесь стыда и отвращения, а теперь он чувствовал себя вдвойне неловко — это ведь были его собственные дети.
— Мам, мы хворост набрали! — похвасталась Эрика.
— Да, — поддакнул Феликс. — Можно топить?
— Ох… Совсем забыла ужин разогреть, — Эмма вдруг переключилась с Эрика на детей, а те смотрели на гостя с неподдельным любопытством. А он — на них, и чем дольше Эрик смотрел на них, тем больше знакомых черт улавливал: оба светлые, с серо-голубыми глазами, казавшимися большими на их осунувшихся лицах. Одеты в довольно ношенную, но чистую одежду, и сами выглядят опрятно, несмотря на бедность. «Как же похожи на меня! — думал Эрик, — если бы я узнал раньше»…

Эмма снова смерила гостя презрительным взглядом, а тот подошёл к ней вплотную и прошептал на ухо:
— Эмма, если хочешь меня выгнать, давай я просто уйду. Не надо скандалов, имей уважение к детям.
Эмма ничего не ответила. Она лихорадочно что-то искала, а Эрик вдруг сказал:
— Слушай, давай я схожу пока, куплю что-нибудь съестное. Подождите меня здесь.
Он бросился помогать детям раздеваться, изо всех сил стараясь быть полезным, и надеясь, что Эмма не станет выгонять его, и вдруг заметил, что Феликс как будто побледнел, и на тычки Эрики почти не реагирует.
— Так, у тебя не болит ничего? — Эрик прикоснулся ко лбу мальчика и в сердцах воскликнул, — ну так и есть! Температура!
— Ноги промочил вчера, — тихо ответил мальчик, пряча руки в рукава свитера.
— Так… Значит, и в аптеку забегу. Эмма, закутай его потеплее! А я побегу!
Когда Эрик выбежал из дома, Эмма вдруг почувствовала, как стало тепло у неё на сердце. Впервые за долгие-долгие годы кто-то проявлял такую заботу о её детях. Житьё их было не сахар — они бедствовали, и вынуждены были донашивать чужие обноски. Они не могли себе позволить сходить куда-нибудь, и даже не представляли, что происходит в увеселительных заведениях. Книги, по которым они учились читать, остались ещё со старых довоенных времён, тряпичные игрушки Евы теперь служили Эрике и Феликсу. Недавно Эрика нашла детские вышивки в шкатулке у Эммы.
— Ой, я так же хочу! Можно? — спросила она мать, показывая ей аккуратно вышитого кота в сапогах.
Эту работу Ева закончила за два дня до смерти… Эмма почувствовала, как у неё холодеют пальцы. В памяти опять всплыл роковой день — двадцать второе октября.
Как всегда, с утра, Ева собиралась в гимназию. И вот, впопыхах выбежав за порог, она подвернула ногу.
— Милая, может, останешься дома? Вдруг что-то серьёзное? — спрашивала Эмма свою дочь, ощупывая её щиколотку.
— Ой, мам, ничего страшного, — вертела головой Ева, — пройдёт, правда. Мам, ну я тебя прошу! Не маленькая уже, к тому же, меня Симона ждёт!
Если бы она тогда настояла…

— Мамочка, не плачь, — маленькие ручонки Эрики обвили шею Эммы, — пожалуйста, я ведь люблю тебя, — говорила малышка голосом, полным трепетной нежности.
Она не знала, что вызвало у матери слёзы, но в душу предпочитала не лезть.
Каждый раз, читая детям вслух книжку, или играя с ними, Эмма испытывала благодарность к судьбе за то, что послала ей этих двух замечательных детей. И не только к судьбе, но и даже к этому ушлому писателю, который вздумал наживаться на её горе. Такие они, писаки…
— Ну вот, вроде всё… — услышала она.
Эмма снова перенеслась в настоящее, увидев, как Эрик входит в комнату.
— Так, Эрика, отнеси-ка сумку на кухню, а я пока больного подлечу.
— А ты что, врач? — удивлённо спросила Эмма.
— На войне и не такому научишься, — со вздохом произнёс Эрик.
Пока он давал Феликсу микстуру, они слышали из кухни шуршание обёрточной бумаги, Эмма разворачивала принесённые продукты.
— Ого, а что, сегодня праздник какой-то? — удивлённо спрашивала Эрика.
Да уж, ей, привыкшей к скромным трапезам, такое обилие продуктов казалось поистине королевским ужином.
— Милая, пойди пока поиграй, — сказала Эмма, — я займусь ужином.

Эрика торопливо закивала, и, хрустя поджаренным куском хлеба, убежала в гостиную, где сидел, закутанный в одеяло, Феликс и терпеливо принимал лекарства от нежданного гостя.
В натопленном доме стало жарко. Феликс быстро покрылся испариной. Эрик внимательно наблюдал за ним и решил завтра вызвать доктора. Он лучше знает, как и кого лечить.
— Ну как, тебе лучше? — заботливо спросил он.
— Немного, — ответил мальчик.
— Завтра тебя врачу покажем.
Эрик старался держаться ровно, скрывая захлестнувшую его бурю эмоций. Перед ним сидит его собственный сын и даже не подозревает, что он, Эрик, его отец.
— А что ты знаешь о своём отце?
— Он умер, — ответил мальчик, а Эрика снова передёрнуло.
Да, он действительно чуть не умер тогда, в мае пятнадцатого. Его отбросило взрывной волной в овраг, и неизвестно, сколько бы он пролежал среди трупов, истекая кровью, если бы его не нашли. Эрика комиссовали, и это, возможно, спасло его от верной смерти в мае следующего года.
— Война много кого забрала, — вздохнул Эрик, положив руку на голову Феликса.
Чего он ожидал от Эммы? Уязвлённая и оскорблённая до глубины души, она едва ли сказала бы детям правду об их отце.
— Ты знаешь, мне тогда хотелось летать, — Эмма незаметно подошла сзади и положила свою руку на рукав Эрика, — живот меня тяготил, какое-то время даже отнимались ноги. Трудно было… Но когда мне сказали: «Поздравляю, мамаша, у вас — двойня», я заплакала. Бог отнял у меня Еву, но дал мне сразу двух крошек. Мне уже казалось, никто и никогда не назовёт меня мамой, мне суждено прожить вот так, в одиночестве, всю жизнь. Я сирота, в приюте росла. Остальное ты уже знаешь.

И он больше не чувствовал в голосе Эммы напряжения или отторжения.
— Мама! Кипит! — крикнула девочка.
Эмма поспешила на кухню, а через несколько минут начался ужин. Эрик не знал, как ему поступить. Эмма говорит, что не готова его принять, но и не гонит. А дети? Разве он имеет теперь право их бросить? Нет, никакого.
Остаток вечера прошёл спокойно. Эрик пристроился на стуле в углу, безмолвно наблюдая за Эммой и её детьми. Он не мог найти общую тему для разговора. Слишком много чувств сталкивались сейчас в его душе. Эрика уже умела читать, потому, сев рядом с матерью и братом, принялась выразительно, вслух, читать потрёпанную детскую книжку. Видно было, что ей сложно, но она старалась.
— Теперь твоя очередь! — она протянула брату книжку.
— Не надо, он болен, — возразила Эмма, —ты молодец, а теперь давай, пора уже ложиться.
Эрик понял, что пора уходить. Попрощавшись, он направился в прихожую, на ходу натягивая своё пальто.
Когда Эрика улеглась на свою постель, Эмма, прикрыв дверь, подошла к Эрику, который в нерешительности ещё топтался у выхода.
— Ты скажешь им правду? — тихо спросил писатель.
— Всему своё время, — с печальной улыбкой ответила Эмма.
Повисла неловкая пауза. Оба смотрели друг на друга, не моргая.
— Мне, наверное, пора…
И тут Эмма, собравшись с духом, подошла к Эрику вплотную и шепнула:
— Останься. Пожалуйста.

***

Франц, не разбирая дороги, шёл по ночному городу. В его усталом мозгу мелькали картинки прошедшего дня — разговор с учительницей, контрольная по естествознанию, попытка защитить Михи Вайсса. Сейчас казалось, что это было так давно… А потом бледное лицо Тиля и его едва слышный шёпот: «Женщина… Страшная женщина…»
Опомнившись, Франц увидел, что уже давно прошёл нужный поворот на улицу, которая вела к приюту. Сейчас он приближался к северной окраине города, где жила Ингрид Лауэр со своим сыном Оскаром. Франц хорошо знал эти места, так как часто гулял здесь с Оскаром после уроков с его матерью. Почему ноги сами привели его сюда? Франц не знал. Единственное, в чём он был убеждён точно — он не хочет сейчас возвращаться в приют. Он не смог бы сейчас выдержать расспросы товарищей, молчаливое внимание воспитательниц, необходимость утром опять идти в школу.

Дома закончились. Дорога поднималась в гору. Франц, которому во времена его бродяжничества часто приходилось совершать большие пешие переходы, не сбавил шаг. Он понимал, что останавливаться нельзя, так как к утру мороз усилился. Мальчик решил обойти город по горам и спуститься в районе рынка, чтоб раздобыть там какую-нибудь еду. Не то, чтоб ему хотелось есть, хотя во рту у него со вчерашнего завтрака не было ни крошки, просто он знал, что утром надо найти еду.
Северная сторона окружавших Инсбрук гор была покрыта густым хвойным лесом. Под деревьями было немного теплее, чем на открытой дороге. Франц свернул к каким-то колючим кустам и вдруг увидел под ними небольшую ямку, устланную лапником. Возможно, это была брошенная нора какого-то бродяги.
«Вот и хорошо», — сказал себе мальчик. Она залез в нору, свернулся калачиком, подложив под голову школьную сумку, как попало, набросал на себя сверху еловых веток и тут же уснул.

Когда он проснулся, в лесу было светло. Франц никак не мог понять, сколько сейчас времени. Солнце закрывали сплошные белые облака. Он сильно продрог, и немного испугался, почувствовав, что кончики ног у него совсем онемели. Но после того, как он выбрался из норы и быстро зашагал по лесу на юг, кровоснабжение восстановилось.
Заснеженный город лежал внизу, дымя кирпичными трубами, как на рождественской открытке. Жемчужный отсвет на небе, густая зелень леса, всё это уводило Франца от страшных событий, свидетелем которых ему пришлось стать.
Мальчик решил, что в приют не вернётся. Ему было хорошо и спокойно одному в лесу. Он не боялся ни диких зверей, ни злых людей, которых скорее можно было встретить в городе.
Выполняя свой первоначальный план, он ненадолго спустился в город, и почти потребовал у знакомого лавочника работу за обед. Мужчина удивился перемене в обращении этого всегда вежливого мальчика, но всё-таки предложил Францу очистить от снега задний двор. Снега было мало. Больше проблем доставил Францу лёд, который скрывался под тонким снежным слоем. Конечно, про лёд хозяин лавки ничего не говорил, но Франц считал, что должен выполнить работу как следует. Уставший и разгорячённый, он, наконец, получил свой узелок с едой и отправился обратно в лес, к своей норе.
Вторая ночь так же прошла без происшествий, но мальчик спал мало. Он начал понимать, что долго так продолжаться не может — жить в лесу зимой было слишком холодно, он рисковал отморозить руки или ноги. Едва рассвело, Франц выбрался из своего убежища и решил, что надо возвращаться в город.
Но внезапно он услышал тонкий, слабый крик.

Глава III

Мальчик настороженно прислушался. Сейчас он был похож на какого-то лесного зверя, услышавшего в родном лесу непривычный звук. Крик приближался и становился всё отчаянней. Франц понял, что кричит ребёнок, возможно, совсем маленький, примерно, возраста Минки или даже младше. Внезапно крик резко оборвался.
Не раздумывая, Франц свернул с лесной дороги под деревья и стал пробираться сквозь густой, колючий кустарник примерно в том направлении, откуда услышал крик. Вокруг он не замечал ничего особенного, хотя очень внимательно вглядывался в окрестности. Кусты и деревья стояли неподвижно, так как утро было безветренное. На чистом снегу виднелись только следы от копыт каких-то животных, мелкие обломки веток и красные ягоды дикой рябины, выглядящие, как капли только что пролитой крови.

Внезапно Франц вышел на небольшую полянку. На снегу были особенно густые следы, а под огромной сосной лежала кучка хвороста, которую явно собрали нарочно.
Мальчик пересёк полянку, и тут ему путь преградил огромный крутой овраг. На его склонах, цепляясь голыми изогнутыми корнями, росли какие-то невысокие деревья с торчащими острыми сучьями. На одном из них торчал кусок какой-то синей клетчатой ткани, напоминающей платки, которые носили крестьянские женщины. Франц лёг на живот и свесил голову с обрыва, пытаясь разглядеть, что там, на дне.
Почти сразу он увидел маленькую детскую фигурку, лежащую плашмя на дне оврага.
— Эй, ты там как? — закричал он, не зная даже, кто внизу лежит, мальчик или девочка.
Лежащий на дне оврага ребёнок не отозвался, и Франца сковал мгновенный ужас. Ему показалось, что он спит, и видит бесконечный страшный сон, в котором ему постоянно попадаются мёртвые люди.

Но из оторопи его вскоре вывел очень громкий звук. Было ощущение, что сквозь кусты продирается рота солдат. Франц вскочил на ноги и резко обернулся. В дальнем конце поляны из колючих кустов, сминая их так, как будто они были тонкими былинками, показался огромный дикий кабан. Животное на миг остановилось, а затем, наверняка, заметив человека, бросилось к мальчику.
Так, как в тот миг, Франц, пожалуй, ещё не бегал никогда. Он понимал, что от скорости его ног сейчас зависит его жизнь, а может быть, и жизнь несчастного ребёнка, сорвавшегося с обрыва. Скорей всего, малыш так же спасался бегством от кабана и не заметил оврага. Всё это пронеслось в голове Франца за долю секунды. Практически сразу он увидел огромную ветку, протянувшуюся довольно низко над поляной. Если бы он в тот момент оглянулся на своего преследователя, он бы наверняка врезался бы в неё лбом. К счастью, этого не случилось. Франц на бегу ухватился обеими руками за ветку и едва успел поджать ноги, как кабан, громко топоча, пронёсся под веткой. Животное не сразу поняло, куда делась его жертва, однако, добежав до края поляны, кабан остановился, постоял пару секунд в недоумении, широко раздвинув все четыре ноги, а затем развернулся и, ускоряясь, побежал обратно. Но и этого времени Францу вполне хватило, чтобы подтянуться, перейти на более высокую ветку и удобно на ней расположиться.

Кабан обежал дерево вокруг несколько раз, не снижая скорости, затем заинтересовался какими-то семенами, валяющимися у ствола, и стал подбирать их, похрюкивая с вполне мирным видом.
О Франце кабан, видимо, сразу забыл. Его маленькие хитрые глазки смотрели вниз, в поисках корма, как будто это не он сейчас выглядел настоящим смертоносным чудовищем.
Время шло. Кабан то отдалялся от дерева, на котором сидел Франц, то опять приближался к нему. На сером небе появилось бледное зимнее солнце, по расположению которого мальчик понял, что день клонится к вечеру. Сначала Франц даже боялся пошевелиться. Но потом понял, что может шевелиться сколько угодно. Кабан обращал внимание только на то, что происходило на земле. То, что творилось на ветках, его не интересовало.

Медленно, постепенно, кабан снова приблизился к краю поляны, как раз к тому месту, откуда он сначала и появился. Франц очень боялся, что страшилище ляжет там спать. Вдруг у него там лёжка. Но кабан, хрустя ветками, наконец, ушёл.
Некоторое время мальчик ещё выжидал, опасаясь, что кабану придёт в голову вернуться на поляну. В лесу было почти тихо, если не считать обычных лесных звуков — потрескивания деревьев, перепархивания птиц. С опасением оглядываясь в ту сторону, куда удалился кабан, мальчик осторожно спустился с дерева. Стараясь ступать совсем бесшумно, он подошёл снова к краю обрыва. Заглянув туда ещё раз, он увидел, что на дне оврага уже почти совсем темно. Ему показалось, что маленькая фигурка слегка сдвинулась с места, но он не мог поручиться, что это действительно так.

Вздохнув, Франц начал спуск с обрыва. Это было не так сложно, как могло бы показаться. Несмотря на то, что стенки оврага были почти отвесными, торчащие из них корни служили естественными ступенями. Правда на середине спуска один из сухих корней под ногой Франца сломался, и мальчик несколько метров проехал на животе по глинистой почве, только слегка присыпанной снегом. Одежда его превратилась в грязевой панцирь, в ботинки набилась грязь. Когда мальчик всё-таки благополучно достиг дна оврага, он выглядел не человеком, а скорее, страшным лесным духом — весь в грязи, лицо расцарапано, к шапке пристали мелкие веточки и сухие листья.
Добравшись до неподвижной детской фигурки, Франц увидел, что это девочка, закутанная во множество кофт, платков и шалей. Поверх всего этого была натянута мужская фуфайка, явно не детского размера. С огромным облегчением Франц понял, что девчонка жива. Она громко, прерывисто дышала и слабо поскуливала, как больной щенок.

— Ты упала? Тебя кабан задел? — быстро и деловито начал спрашивать Франц, наклонившись к ней.
Девочка в испуге зажмурила глаза, и даже перестала скулить. Затем она приоткрыла один глаз и внимательно осмотрела Франца. Убедившись, что он просто очень грязный мальчик, а вовсе не страшное чудище, девочка снова заплакала уже более свободно и громко.
— Ты не шуми, — предупредил её Франц, — нам ещё наверх подниматься и выбираться из лесу. А там дикий кабан бродит. Это он тебя напугал? Что у тебя болит? Ты можешь идти?
— Не могу, — плакала девочка, я на ногу наступить не могу, — и ещё вот…
Малышка показала на кровь на своей фуфайке.
— Это кабан? — испуганно спросил Франц.
— Да, я собирала хворост, совсем его не трогала, а он… — девочка заплакала ещё горше.
«Что же делать? — судорожно пытался найти решение Франц, — совсем скоро темнеет. Если сейчас лезть наверх и бежать в город за помощью, то девочку придётся надолго оставить одну. А ведь в лесу могут, кроме диких кабанов, быть и другие звери».
— Давай будем отсюда выбираться, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более уверенно, — как тебя зовут?
— Эрика, — ответила девочка, глядя на него уже с полным доверием.

Именно эта детская доверчивость придала Францу сил. Он взял малышку на руки и потащил к склону оврага. Там он приподнял её и приказал стать здоровой ногой на ближайший корень, а руками вцепиться в свисающую ветку дерева, которое росло выше. Девочка постаралась делать всё, как он говорит, но её слабые руки не могли долго держать тело почти на весу. Лицо девчонки было таким бледным, что Францу постоянно казалось, что она сейчас потеряет сознание.
Он и сам не понимал, как они достигли верха оврага. К концу пути он и думать забыл о диких кабанах. Главным было не свалиться обратно на дно и не дать свалиться девочке.
Выбравшись на ровное место, они долго лежали рядом на снегу, отдыхая.
— Надо идти дальше, — вздохнул Франц и тут заметил, что малышка или спит или в обмороке.
«Какая она молодец, — думал он, кладя её на плечо, — всё-таки дотерпела до верха. Что бы я сделал, если бы она всё-таки потеряла сознание на склоне?»
Пристроив свою ношу на плече поудобнее, он медленно, на трясущихся от напряжения ногах, побрёл к дороге, ведущей в город.

Эмма проснулась до рассвета. Эрик ещё спал. В мягком свете разгорающегося очага она смотрела на его спящее лицо и не испытывала ничего, кроме теплоты и нежности. Ей самой казалось странным, как это она только вчера смотрела на него со смертельной обидой и ненавистью.
Феликс тоже крепко спал, и лоб его был прохладным. Видимо, принесённая вчера Эриком микстура подействовала, простуда отступила. Однако, Эмма понимала, что здоровый вид мальчика сейчас ещё ничего не значит. К вечеру температура опять может повыситься, поэтому этот день Феликсу лучше провести в постели. Хвороста было в обрез, но его хватило на то, чтобы вскипятить чайник, подогреть молоко и приготовить кашу. Вечером Эмма решила купить пару охапок у соседей, а сейчас ей надо было разнести по заказчикам выстиранное бельё.
Как хорошо, что сейчас у них Эрик! Она может не переживать, с кем оставить больного сына и дочку. Дети привыкли оставаться одни, и во всём помогать матери. Для своего возраста они вообще были очень самостоятельными, но если один из них болен, лучше, когда рядом находится взрослый человек. Тем более их отец. Их отец… Эмма так глубоко задумалась о том, как сказать детям, что приезжий на самом деле является их родным отцом, что не заметила, как дети и Эрик проснулись. Феликс и Эрика весело переговаривались, но Эмма видела, что мальчик ещё довольно бледен и выглядит слабым.

— Ты сегодня не встаёшь, — категорично объявила она.
— А как же хворост? — спросил Феликс с интонацией взрослого мужчины.
— Уж как-нибудь решим это без тебя, — успокоила его мать.
Эрик весело шутил с детьми, одеваясь. Эмма удивлялась, что её дети, которые не однажды сталкивались в жизни с обидой и несправедливостью, и поэтому не каждому шли навстречу, так легко приняли этого человека. Видимо, зов крови — это не простые слова.
— Ты посидишь с детьми, пока я обойду заказчиков, — мягко спросила она, глядя в глаза Эрика.
— Ну, конечно! — воскликнул он горячо, — а если хочешь, я сам обойду твоих заказчиков, а ты сможешь остаться дома. Тебе больше не придётся ни шить, ни стирать на чужих людей, я смогу один прокормить и тебя, и наших детей.
— Посмотрим, — неопределённо проговорила Эмма. Ей не очень нравилось, что Эрик ведёт эти разговоры при детях. Мало ли как потом сложится судьба. А она привыкла сама всегда отвечать за себя.
— Слушайтесь дядю Эрика, — наставляла она детей перед уходом.
— Как интересно, — задумчиво проговорила дочка, — этого дядю зовут почти так же, как и меня. Я — Эрика, а он — Эрик.
— Да, так бывает, — улыбнулась Эмма, беря корзину с выстиранным бельём.

Говоря по правде, Эрик хотел остаться с детьми наедине. Во-первых, он чувствовал, что сойтись с ними по-настоящему ему будет проще без присутствия их матери. Только без неё он мог вести себя абсолютно свободно.
Во-вторых, Эрик хотел подробнее расспросить детей об их жизни до его возвращения. Писатель понимал, что гордая Эмма расскажет ему далеко не всё, а простодушных детей расспросить гораздо проще.
Для этого он придумал игру в карты, в которой проигравший должен рассказать какой-нибудь случай из своей жизни. Потрёпанная колода карт в доме нашлась. Правда, в ней не хватало одного вальта и двух королей, но в данном случае это было не так уж и важно.
Но только они начали играть, как в низенькое окошко застучали.
— Кто там? — закричали все трое хором.
— Здесь находится писатель Эрик Фенчи? — раздался за окном громкий молодой голос.
— Сейчас! — крикнул Эрик, накинул пальто и вышел во двор.

Здесь его ждал молодой человек в куцой шубейке и лакированных ботинках, которые никак не подходили к зимней погоде. Парнишка переминался с ноги на ногу, но вид имел весьма важный.
— Меня сюда направил ваш друг — инспектор Роберт Хунек, — сказал он, слегка стуча зубами от холода, — я корреспондент ведущей городской газеты…
Внезапно он хлюпнул носом и добавил менее пафосным тоном:
— Если честно, то у нас сейчас вообще одна газета — «Голос Тироля». И вот я как раз являюсь её корреспондентом в отделе выдающихся событий.
— Выдающихся событий? — удивился Эрик, — но чем вам могу помочь я?
— Ну как же! — с энтузиазмом воскликнул корреспондент, — вы же известный писатель, который написал роман про наше местное…гм… про нашу местную трагедию… И вот вы снова посетили наш город. Это ли не выдающиеся событие местного масштаба?
«Видимо, дела у газетёнки совсем плохо, если они даже мой приезд выдающимся событием считают», — подумал Эрик.
Но ему, конечно, было лестно слушать слова этого парня. Как и любой пишущий человек, он любил говорить о своём творчестве.
— А что вы хотите от меня? — спросил он.
— Интервью! — горячо воскликнул журналист, — только одно интервью!

Глава IV

Эмма разносила заказы в этот день с необыкновенным чувством умиротворения, как коконом, покрывшим её душу. Давным-давно она не чувствовала себя настолько защищенной и спокойной. Даже вчерашняя болезнь сына не портила её состояние духа. Она абсолютно была уверена, что с Феликсом всё будет хорошо, он скоро поправится. Подумаешь, простуда! Все дети иногда болеют. Хорошо, что её двойняшки достаточно закалённые ребята и болели всего несколько раз в жизни.
Дети сейчас не одни. С ними их отец, он и присмотрит, и лекарство даст вовремя. При слове «отец» Эмма улыбнулась. Ещё сутки назад она была готова убить этого человека и вот… Сейчас у неё на сердце так тепло, как не было уже много-много лет. Если бы она была кошкой, она бы сейчас громко замурлыкала бы. Несмотря на то, что её сегодняшняя эйфория была связана с возвращением любимого когда-то мужчины, она была рада побыть наедине с самой собой, со своими мыслями, осознать перемену и то, что она могла принести в жизнь её и детей.

Немного беспокоило женщину только отсутствие дров на этот день. Ещё вчера болезнь Феликса показалась бы ей огромной неприятностью — ведь дети сегодня не смогут идти за хворостом, а в доме должно быть тепло, там находится больной ребёнок. Но сегодня это казалось такой ерундой. Она просто купит на базаре пару вязанок хвороста, когда получит деньги за выстиранное бельё. Конечно, раньше это было бы для неё непозволительной роскошью, но теперь, когда Эрик вернулся к ним, она может себе это позволить. Может быть, теперь детям и вовсе не придётся ходить самим за хворостом. А может быть, они со следующего года смогут пойти в школу. А может быть, даже в гимназию…
Эмма представила своих ребят в красивой школьной форме с новенькими ранцами за плечами. Картинка была такой приятной, что Эмма даже зажмурилась. «Он пришёл ко мне, — думала она, представляя лицо Эрика, — он вернулся ради меня. Только ради меня, он ведь не знал о наших детях».

Маленький червяк сомнения копошился в глубине души: если Эрик вернулся в город ради неё, то почему же он не сделал это раньше? Где он был столько лет? Работал над своей книгой? Воевал? Помогал своей многочисленной семье, о которой он так любит говорить? Но ведь война уже давно закончилась… Война, испанка… Но неужели он не мог даже написать? Но может быть, он писал? Да! Наверняка, он писал! Они же переехали. Вот письма и пропадали. Надо будет спросить его, и он точно скажет, что писал ей и не один раз. Он её любит!
Чем дальше шла женщина, чем легче становилась её корзина и тяжелее кошелёк, тем с большим теплом она думала о своём госте. Люди, которые давно её знали, смотрели на Эму с недоумением. Что это с нею? Отвечает невпопад и без конца улыбается. Деньги даже не пересчитала, от новых заказов отказывается… Уж не получила ли она деньги от какого-то нового благотворительного фонда, которые, как грибы, вырастали после войны?

— Всё ли у вас хорошо, душенька? — спросила Эмму давняя клиентка — жена начальника почты.
— Всё замечательно! — ответила Эмма, сияя рассеянной улыбкой.
— А как ваши детишки?
— Феликс немного приболел, но он скоро поправится, а так у нас всё в порядке, спасибо, — таким же отсутствующим тоном ответила женщина и снова улыбнулась.
«У неё ребёнок болен, а она в облаках витает», — неодобрительно подумала клиентка, запирая за Эммой толстую, тяжёлую дверь.
Выглянуло солнце. Эмме показалось, что сама природа радуется переменам в её жизни. Обойдя всех клиенток, она продолжала шагать по своему обычному маршруту, и только пройдя несколько лишних улиц, осознала, что корзина пуста. Она раздала всё выстиранное бельё.

Только сейчас Эмма остановилась и решила пересчитать заработанные деньги. Их оказалось не так уж и мало. Она поняла, что кроме хвороста сможет купить ещё и некоторые продукты. Женщина вспомнила, что в свой прошлый приезд Эрик с большим удовольствием ел селёдку. Она и сама её любила, но не покупала уже очень много лет, так как дети рыбу не любили, а покупать что-то для себя с её стороны было бы расточительством.
Эмма решительно зашагала к рынку. «А ведь я вполне счастлива — у меня чудесные дети, я здорова, и ко мне вернулся любимый человек», — думала она с некоторым радостным недоумением. Это она-то, та, которая столько времени жила на пределе сил, которая ежедневно опасалась за здоровье своих детей, у которых не было ни нормальной еды, ни нормальной одежды, и вот она-то — счастлива?! Женщина снова улыбнулась, как будто кто-то сказал ей очень хороший секрет. Да! И она может быть счастливой. Разве она не заслужила это?

В первые годы после потери страховки она пыталась зарабатывать шитьём. Но так как шить она умела не очень хорошо, а конкуренция среди портних в городе была огромной, Эмме отдавали только самые простые заказы — подрубить постельное бельё, перелицевать старое пальто, подшить подол у детского платья… Стоила такая работа сущие копейки, которых едва хватало на хлеб. Ей пришлось заняться стиркой, хотя она отдавала себе отчёт, что такая работа для неё слишком тяжела физически и морально. Следующим этапом было только мытьё полов в чужих домах. Если бы она продолжила этим заниматься ещё несколько лет, вполне возможно, дело бы закончилось чахоткой.
И вот всё это позади. Ей есть на кого опереться, у кого попросить помощи. Эрик ни за что не оставит своих детей, ведь он так ценит семейные узы. Женщине не приходило в голову, что ещё больше, чем семью, писатель ценит свою литературную славу.

Народу на рынке в этот морозный день было немного. Торговцы, которые всегда собирались утром, сейчас уже расходились. Эмма быстро окинула взглядом бедные торговые ряды и увидела несколько бочек с солёной селёдкой. То, что надо. Она резво подбежала к торговке и выбрала самую большую и жирную рыбу, представляя, как Эрик будет удивлён и обрадован. Остальные продукты она купила почти не глядя, а затем у входа на рынок взяла две вязанки хвороста. Сегодня у них будет тепло. У них теперь всегда будет тепло!
Нести одновременно полную продуктами корзину и хворост было очень неудобно. Эмма несколько раз останавливалась на улице передохнуть. Она представляла себе, о чём разговаривает Эрик с детьми, что он им рассказывает. Может быть, они читают книжку по очереди? Наверняка все трое уже хотят есть. Надо идти быстрее.

По мере приближения к дому у Эммы как будто увеличивались силы. Она резко дернула на себя входную дверь и почти вбежала в кухню. В доме было очень тихо. Женщина сбросила у очага хворост, поставила корзину на стол и прошла в комнату. Феликс спал, громко сопя носом. С лёгким неудовольствием, женщина заметила, что он укрыт только одним одеялом, хотя в комнате было уже очень холодно. Больше дома никого не было. Эмма поняла, что Эрик решил повести дочку гулять, пока мальчик спит. Конечно, не очень хорошо, что он оставил больного Феликса одного, но, возможно, он просто боялся его разбудить. Наверняка они гуляют где-то рядом.
Она представила, как они чинно вышагивают вдоль улицы — Эрик и Эрика, отец и дочь. Эмма снова улыбнулась и занялась чисткой золы.
Печка уже была растоплена, картошка варилась, чайник закипел, но Эрик с девочкой не возвращались. Темнело.

«Мне надо будет ему многое рассказать о том, как надо обращаться с детьми, — думала Эмма об Эрике, — у него ведь никогда не было своих детей, он не знает, что нельзя так долго таскать по холоду голодного ребёнка»
— Мама, — раздался из комнаты слабый голосок Феликса.
— Проснулся! — мать бросилась к ребёнку, — пробуя его лоб.
Температура была небольшая, но мальчик не мог дышать носом и глухо покашливал.
— Как тепло… — блаженно улыбнулся мальчик, — Эрика уже принесла хворост?
— Это я принесла хворост, — улыбнулась Эмма, — ты хочешь есть?
Мальчик задумался, потом отрицательно помотал головой. Есть ему не хотелось.
— А дядя Эрик ещё не вернулся? — спросил он.
— Ну, если твоя сестрёнка ещё не вернулась, то и он не вернулся, — погладила сына по голове Эмма.
— Но ведь они не вместе ушли, — рассудительно заметил Феликс, — кто-нибудь из них мог бы и вернуться, ведь уже совсем ночь.
— Как «не вместе ушли»? — ахнула Эмма.
— Дядя Эрик ушёл с журналистом. К нему пришёл журналист, когда мы играли в карты. Сказал, что надо рассказать для газеты про его книжки. Он очень торопился, беспокоился, что мы одни остаёмся, но мы ответили, что часто остаёмся одни. И он ушёл. Сказал, что постарается быстро вернуться. А Эрика за хворостом потом пошла. Разве она ещё не вернулась?

У Эммы пол поплыл под ногами. Они ушли не вместе! А она-то раскисла! «Он ценит семейные узы». А он ничего не ценит, кроме своих проклятых книг! Эрика ушла одна!
— Как ты мог её отпустить одну? — напустилась она на Феликса.
— Но ведь было очень холодно, а мы не знали, что ты принесёшь сегодня хворост сама, — немного обиженно и вполне резонно ответил мальчик.
Быстро накинув платок и пальто, женщина выбежала из дома. Стояла непроглядная темень. Мела позёмка. Рванувшись обратно в дом, женщина бросила сыну:
— Следи за печкой! Я пойду её искать. И этому… — Эмма замялась, стараясь не сказать грубое слово в адрес Эрика, — этому дяде скажи, если он объявится, чтоб тоже шёл её искать. Без неё он мне тут не нужен.

Женщина бежала в сторону центра города, где располагалась редакция единственной в Инсбруке газеты «Голос Тироля». Если Эрик ушёл с журналистом, может быть, они до сих пор сидят в редакции? Зимой темнеет рано, возможно, газетчики ещё на месте? Она выскажет Эрику всё, что о нём думает, и подключит его к поискам. Вдвоём они найдут девочку быстрее. С ужасом женщина осознала, что не знает, где именно её дети собирали каждый день хворост. Да, недалеко, в лесу за городом. Но леса здесь везде. Почему девочка до сих пор не вернулась? Может быть, на неё напал дикий зверь, или, что ещё хуже, убийца или насильник?
За своё утреннее умиротворение она заплатила таким кошмаром, что теперь происходящее казалось ей жутким сном. Задыхаясь, Эмма практически ввалилась в помещение редакции. Здесь было ещё открыто. За столом, уютно освещённом керосиновой лампой, сидел худой бородач, перебирая какие-то листочки бумаги.

— Эрик… Фенчи… Здесь? — выдохнула Эмма, сгибаясь пополам.
Человек недоумённо приподнял брови, снял круглые, без оправы очки и, протирая их, ответил:
— Мы посылали сегодня нашего сотрудника для интервью с писателем Эриком Фенчи, но они не приходили сюда. Видите ли, у нас такая практика, чтоб человек чувствовал себя непринуждённо, мы редко приглашаем героев наших материалов в редакцию. Да вы садитесь! А что случилось у вас?
Эмма упала на ближайший стул и произнесла почти безнадёжно:
— У меня пропала дочь.

Редактор газеты «Голос Тироля», а это был именно он, надел свои очки, и лицо его стало более строгим. «Понятно, — подумал он, — девчонки падки на знаменитостей. Не так уж часто в нашем городе бывают писатели. Вот дочка этой особы и побежала крутить хвостом перед Эриком Фенчи». Вслух он произнёс протяжно:
— Ну, ещё ведь не очень поздно… Девушке интересны новые знакомства. Нагуляется — придёт домой. Насколько я слышал, этот писатель не обладает скандальной репутацией.
— Какая репутация? Какой девушке? — закричала Эмма, вскакивая со стула, — моя дочь ребёнок, ещё даже в школу не ходит!
— Что? — редактор и сам вскочил, удивлённый известием, — вы хотите сказать, что писатель Эрик Фенчи похитил вашу малолетнюю дочь?

В воздухе запахло сенсацией. Редактор крайне жалел, что все его сотрудники, числом трое, уже разошлись по домам.
— Да не похитил… — бессильно вздохнула Эмма.
— Но тогда какое он имеет к этому отношение?
Эмме было уже всё равно. Она думала только о том, что её маленькая девочка пропала неизвестно куда, и она даже не представляет, где она сейчас может находиться. Ни чувства Эрика, ни людские сплетни для неё не имели значения.
— Он имеет к этому отношение, — горячо ответила она, — потому что он её отец!
— Да? — заинтересовано спросил редактор.
Сенсация всё ещё маячила на горизонте. Это вам не просто интервью с писателем, который в своё время решил написать книгу о местной трагедии, это пикантные подробности личной жизни самого писателя, на которые так падки обыватели.
Редактор решительно встал, потянулся за своим полушубком и прикрутил фитиль лампы.
— Пойдёмте, я кажется, догадываюсь, где они могут быть. А вы мне по дороге расскажите подробности. Потом можно зайти в больницу. Может быть, девочка получила травму и сейчас находится там.

Глава V

Когда-то Дитрих в шутку говорил, что у Кляйна на лице написано всё: устал он, хочет ли спать, или же просто у него плохое настроение. Этот день не стал исключением. Комиссар сидел за столом и отчаянно зевал, то и дело вцепляясь пальцами в волосы. Он был бледен, под глазом отчётливо виднелась вмятина. Он совсем уже не походил на того лоснящегося толстяка, каким был в 1913, когда Роберт только поступил в этот участок на службу. Война, постоянные стрессы и недоедание заметно изменили фигуру комиссара. Констраст с дочерью был виден особенно: как-то раз Хунек со смехом заметил, что Моника — настоящая бочка на ножках. Кляйн же, пожав плечами, ответил, что скоро её потянет вверх, и она не будет казаться таковой.
— Кажется, у кого-то опять с женой нелады? — спросил Хунек, садясь за стол.
— Да нормально у нас всё, — отмахнулся Кляйн, — всё она понимает.
Действительно, в последнее время Моника Кляйн старшая изменила своё отношение к работе мужа. В эту ночь даже тормозок принесла.
— Вот… А у меня, значит, этот писатель остановился… Ну, я ему про фрау Гюнст рассказал. Видел бы ты его лицо! Возвращение блудного папаши прямо! Ты же помнишь его?
— Роберт, не добавляй, а? У меня башка трещит с утра. Ещё и челюсть скоро от зевоты вывихну. Помолчи, прошу тебя.
— Помолчи, значит… Ну, скоро и совещание у нас будет, и в морг идти.
— О-о… Вебер…
Да, в этом Мартин очень походил на своего начальника. Он также не выносил общество прозектора — доктора Вебера. Ему было противно в нём всё — и скрипучий голос, и землистое лицо, и какая-то совершенно дурацкая манера растягивать слова. Мало того, писал он ещё, как курица лапой. Прочесть его отчёты — задача не из лёгких. Недаром Дитрих шутил, что пора звать сюда арабиста, чтобы расшифровывал.
предчувствия не обманули Кляйна — начальник поднял весь личный состав, и во время оперативного совещания был краток — знал, что подчинённые пока ничего не нарыли. Следующие два часа прошли в томительном ожидании. Наконец, долгожданный звонок из морга. Кляйн со своим напарником спустились вниз. Вебер с нетерпением ждал их у стола, где лежал труп Тиля, накрытый простынёй.
— Итак, начинаем… Что вас интересует в первую очередь?
— Ну, например, от чего наступила смерть? — спросил Хунек.
— Так… Обильная кровопотеря вследствие одного точного удара ножом. Солнечное сплетение не задето, потому он умер не сразу. Сильно расширены зрачки…
«Она», — вспомнилось Роберту. Но что за женщина? За что она его вот так, ножом в живот?
— Лезвие вошло глубоко. Удар наносили спереди, справа налево.
«Убийца — правша».
— Нож вошёл под углом в сорок пять градусов. По самую рукоять. Шансов выжить у него не было.
— Мы можем определить физическую силу и примерный рост убийцы? — спросил Кляйн.
— Запросто. Скажу сразу: били со знанием дела. Один точный удар, а не целая серия. Профессионал бьёт только единожды.
— Убийство могло быть спонтанным? — вмешался Хунек.
— А это уже вам решать, — цокнул языком Вебер.
«Действительно, кто будет с собой такое оружие носить»? — подумал Хунек.
— А рост убийцы? — спросил Кляйн.
— Ну, точно ниже вашего коллеги, — развёл руками Вебер.
Кляйн и Хунек переглянулись. Пока в этом деле было больше вопросов, чем ответов. Им не оставалось ничего, кроме как вернуться в роковой дом и снова всё прочесать.
— Хоть бы раз попался свидетель, который всё видел и слышал, — посетовал Роберт.
— Да уж, — только и смог ответить Кляйн.
Начальник участка уже ждал их в коридоре. Очевидно, не хотел лишний раз пересекаться с Вебером.
— Итак, коллеги, чем порадуете?
— Ну, по крайней мере, мы знаем примерный рост убийцы. Отпечатки пока не сняли, — отчитался Кляйн. — Но мне кажется, Нойманн их смазал, когда полез к умирающему.
— Это не ребёнок, а какая-то ходячая катастрофа, — прошипел Дитрих, скрипнув зубами, — ну ладно, что имеем, то имеем. С вас — протокол вскрытия и протокол осмотра места происшествия. Проведём небольшой эксперимент.

***

За порогом журналист как будто преобразился. Он уже шёл, выпрямив спину, выглядел уверенным в себе и спокойным. Ни тени волнения или страха.
— Меня зовут Вальтер Фельзнер, — представился он, — итак, где вам удобнее будет разговаривать?
— Но уж точно не на улице, — мотнул головой писатель. — предлагаю зайти на огонёк, скажем, к Кауффельдту. Кажется, он всё ещё работает?
— О да, — закивал Фельзнер. — Герр Кауффельдт — человек такой. Злые языки говорят, что он в Швейцарии имеет ячейку в банке, где хранится суммарно — семизначная сумма. Но его все уважают. Не в последнюю очередь, благодаря его помощи был открыт новый приют, которым и заправляет его дочь. Он известный филантроп.
— Да уж, а если вспомнить, как он пробивался наверх… Хотя о чём я говорю…
Эрик скривился, вспоминая, как иногда брал «подработки» — составлял липовые документы, подделывал печати и подписи. Это ему удавалось лучше всего. Ему ли теперь осуждать Кауффельдта, который путём нехитрых махинаций стал полноценным владельцем ресторана?
Тем более, Кауффельдт больше не светился ни в каких скандалах. Эрику вспоминались истории о мафиозных кланах, как доны, отцы-основатели, передавая сыновьям своё дело и нажитые криминальным путём капиталы, уходили в тень. Может, и с Кауффельдтом — то же самое? Передаст в наследство зятю и дочери своё дело, а сам уйдёт на заслуженный отдых.
— Так… Давайте вон туда, — Эрик указал на один из свободных столиков, где как раз на двоих места и хватит.
Заказав по чашке кофе, Эрик и Вальтер какое-то время молчали, после чего, журналист задал свой первый вопрос:
— Итак, это ваша первая книга?
— Нет, — лаконично ответил Эрик, — уже третья по счёту. Я хотел написать её ещё в 1913 году, но завершить её мне помешала война. Затем — семейные неурядицы. Когда меня отправили на фронт, я в тайне вёл дневник. Когда мы пишем мемуары, многое в памяти сглаживается, а здесь я в режиме реального времени описывал то, что видел. Тот обрывок листка, на котором солдат нацарапает карандашом пару слов за несколько минут до гибели, завтра станет важным историческим документом. А потом, когда комиссовали, я написал небольшую повесть. Признаться честно, я не рассчитывал, что она когда-либо будет издана. Я ведь просто рассказывал о войне правду. Без прикрас. А правдивый военный рассказ становится антивоенным. Никакие увещевания не повлияют на людской разум. Весь тот ужас, который я видел, я описывал, как что-то само собой разумеющееся. Я не преувеличивал и не преуменьшал. Вот и весь секрет.

***

К одиннадцати часам на столе у начальника участка лежали и протокол вскрытия, и протокол осмотра места происшествия, и результаты экспертизы. Дитрих не особо надеялся, что среди многочисленных отпечатков пальцев внутри дома есть отпечатки убийцы, но вот железная кружка, найденная на полу в прихожей — это шанс! Ещё даже не успела запылиться. Убийца пользовался ей недавно. Не иначе, что-то разогревал.
— На рукояти ножа если и есть отпечатки, то Нойманн их смазал, — посетовал Хунек, — но вот на кружке остались. И довольно чёткие.
— Храни, Господь, Аргентину! * — воскликнул Дитрих, — я думаю, надо хотя бы для очистки совести проверить по дактилокарте. Но этим пусть конторские занимаются, а вы двое — за мной! проведём небольшой эксперимент.
Пока автомобиль с полицейскими ехал к злополучному дому, Хунек прокручивал в голове саму сцену убийства. «Она»? Если совершила это убийство невысокая, по словам Вебера, женщина, то почему же так профессионально ударила? И почему именно под таким углом? Явно не в первый раз пользуется ножом. И чем ей помешал Хауфф? Что они не поделили?
— О! — вдруг воскликнул Роберт.
Кляйн с удивлением посмотрел на коллегу, пытаясь понять, что же на него нашло.
— Это же… Смотрите, да это же вполне типичный мясницкий почерк! Убийца колола домашнюю скотину раньше! Вот, вот почему именно так ударила!
— Ты уверен? — спросил слегка ошарашенный Дитрих, когда машина остановилась.
— Да говорю вам! Я сам же из деревни, вот, были свиньи у нас. Рассказывали ж мне, как их с одного удара забивали и где у них уязвимые места. Вот, что меня смутило!

   
    * - в Аргентине зародилась дактилоскопия. Впервые этот метод был обкатан в 1892 году, когда по кровавым отпечаткам пальцев на ноже была изобличена женщина, убившая двух своих детей

Глава VI

Борясь со сном, Кляйн даже насыпал себе снега за шиворот. У него сам дом вызывал тревогу и желание убежать как можно дальше. А вот Дитрих почувствовал до боли знакомое ощущение дежа-вю. Он помнил каждый угол в этом доме, помнил, где впервые допрашивал Анну, и как её мать своим выпадом сорвала уже готовое было сорваться с уст преступницы признание. И кто же знал, что именно этот дом снова станет костью в горле полиции Инсбрука? «Страшная женщина», — вертелось в голове у начальника участка. Анна Зигель вполне подходила по всем параметрам. Наверняка годы заточения сделали из неё страхолюдину.

Хунек размял шею и с удовольствием огляделся. У опечатанного забора, спрятав носы в воротники, стояли двое полицейских. Один из них то и дело покачивался взад-вперёд. Видно было, что ему холодно.
— Эй, Тим, — позвал Роберт. — Холодно, да? пробегись пока до ближайшего телефона и позвони в архивы. Скажи, что нам нужны все дела за последние десять лет касательно убийств в сельской местности с использованием колюще-режущих. Пусть подготовят документы.
— Слушаюсь, господин инспектор!
Полицейский, казалось, только рад был покинуть пост, пусть и ненадолго. Дитрих спокойно отнёсся к этому. В конце концов, теория Хунека имеет право на жизнь, ведь если найдётся хотя бы одно похожее дело, значит, полиция будет знать, кого искать. В этот раз он вполне доверял версии подчинённого — не просто же так он вспомнил такую важную деталь.
В детстве Флориан, гостя у родственников, неоднократно слышал рассказы о том, как правильно забивать скотину с одного удара. И здесь, возможно, работал профи — рост убийцы едва ли выше метра-шестидесяти, но какой профессиональный удар!

Дитрих по-хозяйски огляделся и, сверившись с план-схемой участка, пошёл на место предполагаемого убийства. Вернее, туда, где Хауффа и пырнули ножом. Во всяком случае, капельки крови были обнаружены именно там.
— Так, вы двое, — обратился он к подчинённым. — Ещё раз перечислите мне обнаруженные на месте происшествия предметы.

***

Фельзнер хрустнул суставами и продолжилинтервью.
— Скажите, как вам вообще пришла в голову идея написать о «Волчице»?
В памяти Эрика мгновенно всплыл тот роковой четверг. Время было позднее, и тогда ещё совсем юный Фенчи забежал в редакцию — передать исправленные материалы, в том числе, статью Вазула Меланьи, того самого, у которого он и подрабатывал корректором. Юноша сразу понял: случилось что-то из ряда вон выходящее. В редакции — настоящее столпотворение, все работники на месте, что-то живо обсуждают, а в кабинетах не смолкает треск телефонов.
— Слышите? Мне нужно фото с места событий! Хотя бы даже и одно! — взволнованно кричал главред. — Это будет просто бомба!
Вот ведь как — у людей трагедия, а ему — сенсация. Эрик впервые почувствовал отвращение к своей работе. Теперь-то он понял, какая разница между писателем и журналистом — такая же, как между любовью и проституцией.
— Я в принципе не думал, что буду когда-либо переписываться с заключёнными, — вздохнул Эрик. — Потом только, пять лет спустя, мне пришло два письма: от сестры и от её сокамерницы. Я даже глазам своим не поверил, когда увидел имя: «Анна Зигель». До того сестра просто писала, что сидит в одной камере с Волчицей. Ну, сидит и сидит, они друг друга не трогают… А вот вдруг Анна решила попереписываться со мной. А я что? Я согласился. Тогда уже у меня зародилась идея написать книгу. Я вёл переписку и с другими заключёнными, в том числе, убийцами, читал очерки Дитриха о преступниках. Знаете, переписки эти оставили у меня такое, двоякое чувство: вроде обычные женщины, а как вспомнишь, за что они сидят… Кто-то раскаивается, конечно, но большинство сожалеет только о том, что их поймали.

— Хм… Знаете, не у каждого хватит смелости на откровенный разговор с убийцами, — заметил Фельзнер.
— Собственно, Вазул Меланьи меня и вдохновил. Я ещё будучи школьником прочёл его очерк о похождениях Трансильванских мясников, и интервью Белы Раца, основателя этой шайки. Сказать, что я был потрясён — ничего не сказать. Вроде Рац говорил, что справедливо наказан, но нет-нет, да и начнёт переводить стрелки то на окружающий мир, то на обстоятельства… Согласитесь, ни один преступник не скажет: «Я опустился, деградировал и счёл возможным себе в угоду нарушать законы». Нет, такого не скажет никто. Или… Почти никто. Раскаиваясь, они в глубине души будут считать себя правыми.
Фельзнер потёр виски. У него было чувство дежа-вю: ведь примерно то же в своём очерке писал и Дитрих, приводя выдержки из разговоров с Анной Зигель. Неужели Эрик, подолгу переписываясь с Волчицей, настолько проникся её лукавой философией?
— Кстати, а вот Зигель ничего вам не говорила о судьбе рождённого у неё в тюрьме ребёнка?
— Ну… — Эрику не хотелось лукавить, но правда обошлась бы ему слишком дорого, — упомянула его вскользь, но когда я разговаривал с Дитрихом, он сказал, что у Зигель было мертворождение.
Писатель стал нервно притаптывать, вспоминая письмо от Анны:
«Дитрих, я знаю, ты рано или поздно прочтёшь это! Ты — лживый, подлый червь! Ты знаешь всё прекрасно, но лжёшь, как ты думаешь, во спасение!
Он жив, я уверена в этом — я слышала его крик, и помню, что медсёстры сказали, что не покажут его даже!»

***

— Железная кружка, хлебные крошки, ну и древесный уголь, — монотонно перечислил Хунек.
— А ну-ка, ну-ка… Хунек, давай-ка проверим… Хауфф, вероятно, вошёл через парадную.
— И, скорее всего, убийцу увидел не сразу, — добавил Кляйн. — Вот тут, видите — коридор широкий — Хауфф успел бы улизнуть… Хотя не факт — тут полно хлама.
Роберт порылся в своём портфеле и извлёк ручку. Что бы он делал на месте убийцы? Попытался бы затаиться, сделать вид, что никого тут нет. Да, он знал, что в этот дом периодически кто-то захаживает, но ненадолго. Злополучный особняк уже много лет пустует, и живи там хотя бы бродяги, дети бы туда не захаживали.
— Мартин, ну-ка марш ко входу, — скомандовал Дитрих.
Кляйн, повинуясь командам начальника, прошёл от входной двери к месту, где, предположительно, Хауффа и ударили ножом. Здесь рядом стоял сломанный шкаф. Что могло спугнуть убийцу?
— Знаете, я думаю, убийца хоте…ла… спрятаться, но Хауфф её увидел. За что и поплатился.
Хунек решил продемонстрировать это наглядно. Отойдя в другой угол, он метнулся в сторону шкафа, затем неожиданно со всего размаху, проделал движение рукой, имитируя удар ножом.

— Эй, осторожнее! — воскликнул Кляйн, — а если бы у тебя настоящий нож в руках был?
— Ну вот, видите? Удар был нанесён спонтанно и под неудобным углом! — продолжал Хунек. — Когда скотину забивают, — он сделал пригласительный жест Дитриху, — то нож держат примерно вот так, — он подобрал трухлявую дощечку с пола, — и бьют вот так! То есть, рукоять надо держать прямо. Убийца же держала нож лезвием вниз. То есть, услышала шаги, вскочила, опрокинув кружку, затем, когда Хауфф подошёл посмотреть, что там шумит, набросилась на него и ударила. Так что могу сказать одно: убийство не преднамеренное.
Дитрих аж языком цокнул. Да, Хунек растёт на глазах, как следователь! Что ни говори, а толковый парень! И чего его в Вене-то не оставили? Хотя в провинции толковые сыщики нужны не меньше, чем в столицах.
— А дальше, если мне не изменяет память, убийца улизну…ла… Через вот это окно, — Роберт указал на оконный проём, наполовину заколоченный досками, некоторые из которых были оторваны.
Это они установили ещё прошлой ночью, когда нашли здесь клочок ткани.

***

Фельзнер закусил нижнюю губу, и в уголках его рта стала прорисовываться ироничная улыбка. Очевидно, он понял, что сам писатель сомневается в своей версии.
— Да? А люди считают, наоборот.
— Вот так они и считают! — неожиданно повысил голос Эрик, — вот ни прибавить, ни отнять! Наверное думают, что ребёнок Зигель не только выжил, но и находится прямо здесь! Не иначе, сама мамаша его привела, — расхохотался писатель, и это был, скорее, истерический смех.
Вот ведь как получилось — называл главреда подлецом за то, что он в погоне за сенсациями по головам ходить готов, а сам чем лучше? Он, когда приехал в Грац хотел хотя бы даже намекнуть Баумгертнерам о ребёнке, но не сделал этого — боялся разрушить свою легенду, согласно которой, он — просто друг семьи Зигель и приехал сюда просто затем, чтобы уточнить, что же случилось тогда, несколько лет назад. Тогда у него очень натурально получилось изобразить волнение, от которого он глотал и звуки, и целые слова, потому Баумгертнеры не заподозрили даже обмана и не обратили внимание на явный акцент у этого лже-Хоннекера.

***

Хунек был шклявым, оттого легко пролез в этот проём. Здесь, на земле, были довольно размытые следы, ведшие к забору и обрывавшиеся у дороги. Дальше, наискосок, начиналась «зелёнка», откуда уже можно бежать куда угодно. Вот и гадай, где «вынырнул» убийца и видел ли его хоть кто-то. Собаки потеряли след, ниточка оборвалась. Оставалось только гадать, что произошло дальше. Сегодня в газете будет дано срочное объявление: «Устанавливаются свидетели». В редакции пообещали всячески содействовать, несмотря на натянутые отношения Дитриха с прессой.
Внезапно раздался какой-то шум. Это было похоже на вой и невнятный бубнёж одновременно. Хунек выглянул на улицу и заметил вдали фигуру патрульного, который буквально тащил под руку какого-то обрюзгшего мужичка.
— Эй, Матс, ты как здесь? Только не говори, что свидетеля нашёл, — усмехнулся Роберт, но когда Дитрих и Кляйн услышали слово «свидетель», насторожились.
Оба вышли из дома и молниеносно подскочили к патрульному. Начальник приподнял за подбородок бедолагу и, кажется, немного удивился.
— Твою мать, Гюнтер! — воскликнул Дитрих, узнав местного пьяницу. — Сколько лет прошло, а тебя ни цирроз, ни испанка, ничего не берёт! На тебя и граната, походу, не подействует!
— Т-т-тут всё бы-бы-ыло, — заикаясь пролепетал пьяница, указывая патрульному на дорогу. — Вот как налетела на меня… Ух… Г-г-лаза бе-бе-бе-ешеные!.. К-как за-закричит на ме-меня… Я аж прот-трезвел… Вот, в горло мне вцепилась, я как орать стал, брыкаться… Н-ну… В-вот…

«Ну и свидетель», — с досадой думал Роберт. Если пьёт так много, не исключено, что ему всё это просто показалось. Или он решил сам для себя, что видел кого-то именно здесь.
— Матс, ты где его откопал? — брезгливо спросил Кляйн у патрульного.
— Да вот, проводили обход. Он сам к нам бросился и давай тараторить, как его чуть не убили вчера. Я подумал — всё, допился, но проверить-то надо… Жена ему вслед таких словечек наговорила… Ой… Вчера ему и от неё крепко досталось. Кстати, на шее есть синяки — надо бы проверить, откуда они взялись. Ну, так что, я отпускаю его?
— Да нет, Матс, ты в самую десятку попал, — похвалил Дитрих. — Мозги наш герой ещё не до конца пропил. Ну-ка, — обратился он к пьянице, — опиши её, как она выглядела?
— Н-не помню, — замотал головой мужчина.
Дитрих, ни слова не говоря, подошёл к свидетелю и неожиданно сделал ему подсечку под опорную ногу. Тот ойкнул и упал, но Дитрих успел его подхватить.
— Лежи так. Хунек! Ну-ка давай!
Просить Роберта дважды не пришлось. Он схватил пьяницу за грудки и, прошипев «Ах ты скотина»! , чуть сжал пальцы на его горле! Бедолага закричал на всю улицу.
— Д-да-да-да-да-да! Та-та-так в-всё и бы-было… Та-такая вот… С-светлая… И… М… М-м-м-маленькая ро-ростом… Во-вот, к-как э-этот…
— Хунек его фамилия, — уточнил Дитрих. — Встать!
Свидетель кое-как поднялся. Он как будто заново пережил шок от внезапного нападения той женщины, о которой он прожужжал патрульному все уши.
— Так значит, невысокая блондинка, да? Что ещё запомнилось?
— Н-ну… Я не знаю. Я ни разу не видел её раньше!

***

— А вы в Триесте были?
— Был. Но за пять лет почти весь персонал сменился. Из «старого» состава только одна медсестра осталась. Клаудия её что ли звали… Но у неё Зигель не наблюдалась. Зато она хорошо запомнила убийцу из Кечкемета Каталин Таллаш. Говорит, настоящий демон.
— У вас в книге сказано, что она бросила на морозе своего новорождённого ребёнка…
— Да. Знаете, я её не оправдываю, но… Её можно понять. Она перенесла то, что не каждая здоровая, взрослая женщина вынесет, не говоря уже о пятнадцатилетней незрелой девушке. Ей следовало оказать всевозможную помощь, может, и не случилось бы такого ужасного преступления. Признаться, я не хотел бы встретиться с ней на узкой дорожке. Дитрих об этом деле был наслышан — он в принципе интересуется не столько криминальными сводками, сколько самими преступниками. Об этом он мне и говорил во время интервью.
— Даже удивительно, что Дитрих согласился с вами разговаривать! Уговорить его на интервью — задача не из лёгких.
— Да, видимо, его подкупила моя откровенность, — самодовольно заметил Эрик, отпив кофе из своей чашки. — Я ничего не утаивал и назвался настоящим именем. Он был достаточно сдержан со мной, но, надо сказать, существенно дополнил картину. В целом, принципиальных расхождений между версиями самой Анны Зигель и инспектора Дитриха я не нашёл. Он и о себе немного рассказал. Во многом их судьбы похожи. Но не буду рассказывать вам, поскольку мы условились, что некоторые подробности останутся между нами. В книге я тоже лишь вскользь упомянул их.
— Вы молодец, что выполняете обещания, — похвалил журналист. — А что вы думаете о слухах относительно возвращения Волчицы в город?
— Чушь всё это! — отрезал Эрик. — Не будет она соваться туда, где её каждая собака знает.
— Фройляйн Ингрид утверждала, что не спутает эти глаза ни с чьими.
— Ой, цыган какой-нибудь, — отмахнулся Эрик. — Ну, или, скажем… Хе-хе… Волчонок! Хотя он если и жив, то вряд ли даже догадывается о мамаше. Таких детей, обычно, от прошлого ограждают. И правильно.
— Мы, кстати, вполне допускаем, что Дитрих выдвинул версию о мертворождении, чтобы успокоить общественность.
— Я тоже. Хотя знаете, скорее всего, он вообще в другой семье растёт и ничего не знает о своих настоящих родителях. Я бы хотел, чтобы именно так и произошло. В крайнем случае, родственники забрали, но их разбросало так, что не найдёшь. Много их у Зигель было… По одной только отцовской линии уже и не вспомню. Болгария, Германия, остальная Австрия… Тут чёрт ногу сломит — искать их.

***

— Так, Гюнтер, пройдём-ка в участок. Дашь показания по форме, — скомандовал Дитрих. — И опишешь того, кого видел, ясно?
— Д-да… Я п-постараюсь, — затрясся пьяница.
Через пятнадцать минут этот горе-свидетель сидел в кабинете и, запинаясь и путаясь, рассказывал о том, что видел и слышал. Точного описания той подозрительной женщины он так и не дал. Ну конечно, много ли разглядишь замыленным глазом? Художник сидел, сводя глаз с инспектора, ожидая команды начать составлять портрет.
Роберт выдохнул и, отойдя в сторонку, подозвал коллег. Кляйн и Дитрих вопросительно посмотрели на инспектора.
— Кислое дело, — покачал головой Хунек, — Эта пьянь нам ничего толком не пояснила. Невысокая, светлая… Такие приметы подойдут кому угодно. Хотя бы даже и Лене… О! — вдруг воскликнул Хунек. — Точно! Подождите меня здесь!
Хунек вылетел из кабинета, как ужаленный, и через двадцать минут вернулся запыхавшийся. В руке он сжимал фотокарточку. Судя по всему, это была его сестра.
— Ну-ка, похожа? — Роберт показал карточку свидетелю.
— Н-н-ну… Не-нем-м-много… Т-только г-глаза н-не та-такие
— Так… Дальше?
Художник делал наброски карандашом на бумаге. У него получалось очень здорово — видно было, что опытен.
— П-платок… Чёрный… Н-на г-голове…
— Ещё что?
— И-и-и-и… Э-это… Т-такие спу-путанные п-пряди выглядывали… Ну… Такая, не-неряха…
— Цвет глаз?
— Серый. Во-вот как у вас… Не-не, не п-прям ваши, но… Ну такие…
— Так, ещё?
— Па-пальто… Та-такое… Лохмотья одни… За-заплаты…
— Что- ещё? — нетерпеливо спрашивал Хунек, и тут пьяница вскочил, будто ему подпалили брюки.
— Акцент! — воскликнул он уже чётко, не заикаясь. — Акцент!

***

— Вы не упоминали о болгарских корнях Зигель
— В этом нет необходимости. Скорее, вскользь. Её бабушка как раз была болгаркой. Ну, знаете, из семьи болгарских беженцев. В Буковине жили. А Альерт Зигель тогда служил там. пошёл в деревню разжиться мясом, или чем-то ещё, да и встретил её. Не представляю, правда, как они разговаривали — Марика же была неграмотна. Вот согласитесь — чем не сюжет для красивой романтической истории? С примесью грязного реализма, само собой.
— Это уже будет социальная драма, скорее. Учитывая, как вы любите сгущать краски.
— Я вас умоляю! Я, скорее, прикручиваю фитилёк. Реальная жизнь куда страшнее и гаже. И вы в этом убедились сполна.
— Да уж… Обнесли нас итальянцы капитально… Прошёл тут слух в прошлом году, что Дитрих умер от испанки. Но потом передали нам в редакцию записку: «Не дождётесь. Я живее всех живых. Пережил войну, переживу и испанку, и оккупацию». Вот так-то. А когда его уже освободили, и вовсе как-то повеселел. Даже на интервью согласился. Говорил, что мечтали они (враги) сожрать Австрию, да подавились.
— О да! Не знаю, правда, доживёт ли он до того дня, когда немцы все объединятся под одним знаменем, но мне доводилось читать что-то из его ранних очерков. Он так и писал: «надо отпустить славян — они не будут умирать за интересы немцев. То, что выгодно немцам, не выгодно больше никому. Славяне всегда смотрели и будут смотреть на Россию.В случае войны с Россией, славяне либо откажутся сражаться, либо повернут штыки против нас самих».
— И он оказался прав, — покачал головой Фельзнер.
В это время начало темнеть. В зале показался сам ресторатор, нетерпеливо глядящий на часы. Очевидно, скоро закрытие. В это время откуда-то с улицы послышался шум и пронзительный женский крик.

Глава VII

Редактор прекрасно знал все привычки своих сотрудников. Поэтому он, выбежав из здания редакции, уверенно повернул в сторону площади, на которой находилось кафе Кауффельдта. Эмма едва успевала за своим длинноногим спутником. Сердце, казалось, колотилось у неё в горле, дыхание сбивалось. Они шли не так уж и быстро, но волнение женщины было так велико, что она не в силах была взять себя в руки.
Друг за другом вставали в памяти сцены того ужасного дня, когда она потеряла свою старшую дочь. Эмма помнила каждую подробность — где она была, что делала до того, как до неё дошла жуткая весть. А вот потом… Она не помнила, что было потом. Жемчужная пелена покрыла в её памяти остаток трагического дня. Сквозь эту пелену проступали отдельные слова и лица. Как ей потом говорили, она, услышав о гибели Евы, потеряла сознание. Она не могла сказать точно, так ли было на самом деле. Но абсолютно точно могла сказать, что второго такого дня ей не пережить.
В кондитерской ещё оставались единичные посетители, хотя хозяин, перекинув через руку полотенце, уже ходил вдоль освободившихся столиков и тушил лампы. И тут Эмма увидела Эрика. Писатель сидел в обществе незнакомого молодого человека и увлечённо что-то ему говорил. Щёки у Эрика покраснели, то ли от возбуждения, то ли от того, что пили они не только чай.

Как разъярённая фурия, Эмма влетела в помещение и вцепилась в обшлага куртки Эрика с диким криком:
— Где она?! Где наша дочь?!
Опешивший мужчина резко замолчал, глядя на Эмму непонимающими, округлившимися глазами. Его спутник, наоборот, шустро схватил блокнот, лежащий рядом с его чашкой и начал что-то быстро в нём записывать.
— Эмма, ты о чём? — наконец, смог произнести Эрик, неприятно поражённый поведением матери своих детей, — я здесь даю интервью в газету, о своих книгах, дети дома, и дочь, и сын. Успокойся, не позорь нас перед представителями прессы.
— Ах, вот оно что! — бушевала Эмма, — молотя его по чём попало маленькими слабыми кулачками, — тебе это важно! Пресса тебе важна, книги твои проклятые! Ты бросил детей одних дома, и наша дочь пропала! А ты тут сидишь и думаешь только о своей дурацкой книге! А я-то тебе поверила! Я и правда решила, что тебе не наплевать на твоих детей…
Эмма, наконец, оставила свои бесплодные попытки выместить на Эрике свою злость и расхохоталась саркастическим, безумным смехом.
До писателя вдруг дошёл смысл её слов.

— Эмма, как? Разве Эрика пропала? — вскричал он, вскакивая на ноги, — когда я уходил, с детьми было всё в порядке! Они сами мне сказали, что привыкли оставаться одни. Да и сама подумай, если бы я вчера не остался у вас, им бы в любом случае пришлось бы остаться одним!
— Да! — снова закричала Эмма в исступлении, — если бы ты не пришёл! Но ты пришёл! И я поверила тебе! И не стала ни о чём предупреждать своих детей! Я не сказала им, что не нужно Эрике одной идти в лес за хворостом, я сама принесу хворост! Я думала, что их отец о них позаботится! А их отец…
Выдохшись, несчастная женщина упала на ближайший стул и зарыдала, закрыв лицо руками. Как ни пугала её неизвестность относительно места пребывания на данный момент дочери, вторым ударом было осознание, что Эрик, который снова стал занимать в её сердце огромное место, оказался недостоин её доверия.

Между тем Эрик быстро взял себя в руки. Не обращая больше внимания на репортёра, который, не отрываясь, строчил что-то в своём блокноте, он обратился к редактору, который мягко поглаживал плачущую женщину по плечу:
— Не знаете ли вы, где тут горожане, обычно, собирают хворост?
— Редактор, немного шокированный всем произошедшим, постарался дать наиболее разумный ответ:
— Вокруг города есть несколько таких мест. У нас тут, понимаете ли, всюду леса… Но, скорей всего, девочка могла пойти за хворостом к западной окраине. Если она вообще пошла за хворостом, а не играть к какой-нибудь из подруг.
— За хворостом она пошла, — вздохнула Эмма, вытирая опухшие глаза рукавом, — мой сын, который больной остался дома, рассказал мне это. Если б я знала…
— Эмма, послушай! — Эрик заговорил деловым тоном, стараясь, чтобы голос не выдавал его волнения, — сейчас не время распускаться. Когда мы найдём дочку, ты выскажешь мне всё, что тебе хочется. Ты даже можешь меня убить. Но потом. Сейчас главное — найти Эрику.
— Да, конечно, — не стоит терять время, — поддержал его редактор, — я вот предлагал фрау, если мы не найдём дочь с вами, отправиться в местную больницу. Возможно, девочка упала и ударилась, ведь сейчас довольно скользко. В этом случае её могли препроводить именно туда.

Про себя он предполагал и другие варианты — девочка попала под лошадь, сорвалась со скалы, стала жертвой нападения уличных хулиганов — озвучивать всё это в присутствии матери, которая и так не могла совладать с собой, он решил неразумным.
— Да, это правильно, — подхватил репортёр, — мы сейчас отправимся с герром Фенчи в городскую больницу, а вы, фрау, забегите в частную клинику доктора Купера, если несчастье случилось неподалёку, малышку могли доставить и туда тоже. А потом возвращайтесь лучше домой. Ведь там вас ждёт ещё один ребёнок, который к тому же болен.
— Нет-нет, — быстро проговорила несчастная мать, — я не смогу сидеть дома, сложа руки. Я буду её искать.
Эрик решил, что отговаривать Эмму бесполезно. Провожаемые тревожными взглядами ресторатора Кауффельдта, они все высыпали на улицу и побежали к городской больнице.

Францу казалось, что он несёт неподвижную девочку уже очень много часов. Сначала он замечал отдельные участки пути, разрешая себе устраивать отдых только после того, как их преодолеет. Потом он перестал это делать, а просто тупо переставлял ноги, с черепашьей скоростью приближаясь к городской больнице. Останавливаться и спускать свою ношу на землю он боялся, понимая, что поднять её снова, скорей всего, больше не сможет. Девочка не подавала никаких признаков жизни.
— Может быть, она уже умерла, — грустно думал Франц, но всё равно продолжал идти вперёд, не давая себе соблазниться этой мыслью и остановиться.
 Улицы зимнего Инсбрука уже были пусты. В это время люди рано ложились спать. Как назло, ему навстречу не попалось ни души. Ветер гонял по перекрёстку упаковочную бумагу от рождественского подарка.
— Какой жуткий город, — вяло подумал мальчик, — зачем я вообще сюда перебрался жить. Оставался бы в Триесте…
В голове мелькнули воспоминания о монастырском приюте, затем в памяти всплыло лицо Фриды. Стараясь удержать это воспоминание, Франц прибавил шагу.

Как ему казалось, через сто тысяч лет в темноте показался фонарь под козырьком крыльца городской больницы. Здание больницы было длинное, двухэтажное, с маленькими узкими окнами. В городе поговаривали, что в прошлые века здесь располагалась тюрьма. Двери были тоже под стать всему сооружению — тяжёлые, дубовые, с массивным металлическим кольцом-ручкой в виде двух изогнутых змей. Оскальзываясь на трёх невысоких ступеньках, и всё же не спуская девочку с плеча, Франц, наконец, поднялся на крыльцо, упёрся лбом в дубовую дверь и со всей силы застучал кольцом по дереву.
И в это время он услышал со стороны боковой улицы чьи-то крики. К нему со всех ног бежали люди — трое мужчин и одна женщина совершенно дикого безумного вида.
У мальчика уже не было сил сойти с крыльца или что-то сказать им. Он просто стоял, упёршись лбом о двери, и ждал, когда они подбегут к нему.

— Это она! Она! — закричала женщина, подбегая и выхватывая у него девочку.
Франц, избавленный от своей ноши, испытал сразу такое облегчение, что тут же сел на крыльцо, прямо в снег.
— Где ты нашёл её, парень? — заинтересованно спросил один из мужчин.
— Она упала в овраг в лесу, — бессильно ответил Франц и прикрыл глаза.
Дверь им, наконец, открыли. Суматошная сестра милосердия, совсем не похожая на строгих монахинь, которые когда-то лечили Франца в Триесте в приютском лазарете, повлекла их всех в тепло и свет. От усталости Франц плохо соображал и воспринимал действительность урывками.
Пришёл доктор — молодой и строгий, потеснил всех в коридор, оставив возле девочки только мать, которая ни за что не хотела с нею расставаться.

— А ты, парень, тоже весь в крови, — неожиданно обратился к Францу один из спутников женщины, — да и бледный совсем… эй, доктор!
Франца затащили в натопленную комнату, раздели, и доктор, ощупав его всего твёрдыми уверенными пальцами, снова вытолкнул его в коридор:
— С парнишкой, в общем-то, всё в порядке, — заявил он, несколько царапин и лёгкая степень истощения, это скоро пройдёт, — а вот с девочкой дела плохи — она потеряла много крови, у неё, по всей видимости, сотрясение мозга и парочка переломов. Где ты нашёл её?
Франц устало повторил:
— Я её нашёл в лесу, она упала в овраг.
— Но у неё рана на боку, — приподнял брови доктор.
— Да, наверное, это её задел дикий кабан, — объяснил мальчик, — там был кабан, она убегала от него, вот и свалилась в овраг. А я её достал.
— Первый раз сталкиваюсь с такой историей, — удивлённо проговорил доктор, — вам, фрау, нужно быть благодарной этому мальчику. Думаю, что если бы не он, вашей дочери к утру уже не было бы на свете.
 — Я бы второй раз хоронила своего ребёнка, — начала Эмма.

И тут она в первый раз подняла глаза на спасителя Эрики. И всё закружилось перед ней, проваливаясь во тьму. Единственное слово, слетевшее с её губ, было таким тихим, что Франц не смог бы его разобрать, если бы не слышал его раньше: «Зигель».
Эрику унесли в палату. Она дышала часто и поверхностно, свежая повязка тут же пропиталась кровью, глаза девочки были закрыты, а кожа по цвету напоминала пергаментную бумагу, но доктор пообещал родителям, что их дочь будет жить. Эмма пришла в себя быстро, и, в общем-то, держалась неплохо, правда, избегая смотреть в глаза Францу.
— Мальчика я бы тоже рекомендовал оставить у нас, по крайней мере, до утра, — сказал доктор.
— Но это совсем не наш мальчик, — удивился Эрик, — мы никогда раньше его не видели.
— Кто ты, парень? — спросил редактор, уже предвкушая серию статей на тему этой по-настоящему рождественской истории. Ну и что случилась она не в само Рождество, а позднее? Всё равно весь рождественский антураж присутствовал — заснеженный лес, бедная девочка, собирающая хворост в лесу, чтобы согреть свою семью, дикие звери и, наконец, отважный герой, который спас малютку. А малютка-то оказалась не абы кто, а внебрачная дочь известного писателя Эрика Фенчи, который написал в своё время книгу о местной трагедии. К тому же герой и сам ещё не вышел из детского возраста. История, что надо, пальчики оближешь, читатели обрыдаются.
— Как тебя зовут, кто твои родители? — начал расспрашивать он.

Франц было подумал, что называть своё настоящее имя не стоит. Кто знает, какое наказание ждёт его в приюте за побег. Но деваться было некуда. К тому же он так устал, что даже думать ему было трудно, не то, что выдумывать.
— Франц Нойманн, я приютский, — коротко ответил он.
«Нет, это просто поразительно! — подумал редактор и за спиной Франца подмигнул репортёру, — он ещё и приютский! Мальчишку явно ждёт слава, по крайней мере, в общегородском масштабе после серии наших статей. А нашу газету ждёт повышение тиража»
Мысленно потирая руки, он продолжал расспросы. Францу очень хотелось, чтоб этот человек замолчал. Помня о своём хроническом невезении, он боялся ответить что-нибудь невпопад, ведь тогда эти люди могут заподозрить, что он как-то причастен к несчастью, которое произошло с девочкой. А рассказывать всё с подробностями ему не хватало сил.
Выручил Франца доктор.

— Вы что, не видите, что мальчику нужен отдых? — строго проговорил он, — сестра, проводите парня в ванную. Он весь в крови девочки. Одежду надо будет выбросить. Завтра надо будет кого-то послать в этот приют и попросить, чтоб ему прислали другую одежду.
— Недостатка в одежде у мальчишки точно не будет, — прошептал репортёр на ухо своему начальнику, — сердобольные горожане натащат.
Франца повели мыться, Эмма осталась на ночь с дочерью, поневоле прощённый ею писатель поспешил к сыну, а журналисты остановились выкурить трубочку у здания больницы.
— Что-то здесь не так, — задумчиво проговорил редактор, пуская кольца дыма в тёмное небо.
— Вы имеете в виду, что мальчик врёт? — спросил его коллега.
— Да нет, мальчик не врёт, он вполне себе героический мальчик, спас девочку… А вот её мать… Не находите, что она странная? И в обморок она упала не при виде раненой дочери. И даже не тогда, когда доктор перечислил все раны малышки. А позже, когда посмотрела в лицо этого мальчика. Не кажется ли вам, что она его знает?
— Ну, он-то её точно не знает, это было заметно.
— Да… Он её не знает. Это и правда, заметно. Но вот чем он так поразил её, что она сразу в обморок грохнулась? Да и потом… Не поблагодарила его, хотя должна была. Наоборот, старалась держаться подальше.

Глава VIII

Ночью, сквозь сон, Франц слышал обычные больничные звуки — быстрые, лёгкие шаги сестёр милосердия, чёткие тихие указания доктора, приглушённые стоны больных. Его положили за занавеской в палате, где уже находились пятеро мужчин. Один из них, седой измождённый старик, постоянно слабо стонал и кашлял.
От этих звуков мальчик не мог крепко уснуть, несмотря на дикую усталость. Перед его глазами нескончаемой лентой проносились видения: вот прямо на него несётся дикий кабан, вот маленькая девочка в мольбе протягивает к нему руки, а он с ужасом осознаёт, что не успевает к ней, вот мать девочки смотрит ему прямо в глаза жутким горящим взглядом и говорит громко, как будто в рупор: «Так ты Зигель!», а затем падает в обморок. После всего этого появляется строгий, спокойный доктор и спасает всех — и девочку, и её мать, и его — Франца.

Утром, когда за окнами была ещё кромешная тьма, в коридоре больницы раздались громкие голоса и звяканье уток, которые санитарки мыли в растворе карболки.
Франц, которому так и не удалось по-настоящему отдохнуть, поднял от подушки встрёпанную голову с торчащими в разные стороны волосами и раздвинул линялую ситцевую занавеску.
— Ты откуда? Когда тебя успели положить в нашу палату? — удивлённо спросил его только что проснувшийся ближайший сосед. Это был чернявый коренастый мужчина с горбатым носом и маленькими острыми глазами.
— Я ночью пришёл, — ответил Франц смущённо, — я принёс девочку, которая пострадала в лесу, а сам я совсем здоров.
— Небось, если бы был совсем здоров, тебя бы доктор тут не оставил, — вмешался в разговор кашляющий старик.
— Нет-нет, уверял Франц, — он меня только до утра оставил, просто у меня одежды нет, вот принесут одежду, и я уйду.

Мальчику почему-то было стыдно находиться здесь, среди по-настоящему больных людей. А ещё ему очень хотелось узнать, как дела у спасённой им девочки, но ни другие больные, ни сестра милосердия, которая вскоре пришла в палату и раздала больным завтрак, ничего не могли сказать ему по этому поводу.
— Ешь, ешь, — потом доктор придёт и всё расскажет тебе про твою подружку, — ответила сестра, накладывая Францу в казённую железную миску второй черпак каши.
— Она мне не подружка, я даже не видел её раньше, — попытался объяснить мальчик, но его никто не слушал.
Доктор появился в палате только около десяти часов утра. За окном уже ярко светило солнце, освещая заметённый снегом двор. День был ярким и чистым.
Франц бросился к доктору, едва не позабыв поздороваться.
— Доктор, как девочка, которую я принёс вчера? Можно мне её увидеть?
Доктор мимоходом потрогал лоб Франца большой, сухой ладонью, оттянул ему веко и внимательно вгляделся в глаза, а затем коротко ответил:
— Ну что ж, пошли.

Доктор провёл Франца в палату, и, указав головой на койку, где лежала девочка в гипсе и с повязкой на голове, повернулся к медсестре:
— Лиза, побудь с ними, хорошо? Ты, парень, смотри, только недолго — девочка пока слаба.
— А я могу потом пойти… Э… Домой? — неожиданно спросил Франц.
Доктор в ответ развёл руками и, сохраняя удивительное спокойствие, произнёс:
— Я не могу отпустить пациента, не убедившись, что он здоров. Проведём плановый осмотр и решим, что с тобой делать. Ты ведь понимаешь, о чём я?
Мальчик торопливо закивал и повернулся к Эрике.
— Привет, — полушёпотом произнёс он.
На лице малышки с трудом прорезалась улыбка. Дышала она урывками — сломанные рёбра и рваная рана нестерпимо болели. Видимо, шевеля здоровой рукой, она сдвинула одеяло, и стало видно, что на правой ноге у неё тоже повязка.

— Она сломала ногу? — спросил Франц у медсестры.
— К счастью, нет. Но у неё ужасный отёк. Сплошной синяк. Чёртовы кабаны…
Услышав слово «кабан», Эрика затряслась и тут же вскрикнула от боли. На её глазах выступили слёзы.
— Ну-ну, малышка, не плачь. Всё позади. Только без резких движений, — наставляла медсестра.
С уст Эрики сорвался слабый стон, и она скосила свои мутные глаза на Франца.
— Как чувствуешь себя?
— Плохо, — едва слышно произнесла девочка. — Болит всё…
— Главное, что будешь жить, — подбодрил её Франц, — тебе скучно, наверное?
— Да, — вздохнула девочка, — мамы нет, почитать нечего… И не поиграешь.
— Ничего, найду, чем тебя занять, — Франц заметно повеселел. — Меня тут долго держать не будут, но я ещё приду. Знаешь, я думаю, тебе дадут дома лечиться. Там же у тебя и мама есть, и брат, — говорил Франц, а сам вспоминал такой милый сердцу образ Фриды и сводного брата, — оно, конечно, поболит, но главное — тебе не скучно будет…
Франц и не заметил, как Лиза вышла из палаты, а навстречу ей вошёл доктор.
— Франц, это к тебе.

Мальчик бросился к двери и чуть не сбил с ног Берту, входящую в палату.
— Господи! — воскликнула она, обняв на радостях Франца, — слава богу, ты жив и здоров! Я чуть с ума не сошла!
И опять Франц вспомнил свой побег и возвращение. Почему-то ему снова стало стыдно. Теперь уже перед Бертой.
— Фройляйн, я… Ну, просто шёл, куда глаза глядят… Не хотел никому показываться…
— А зря, — Берта чуть отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза. — В такой ситуации нельзя замыкаться в себе! Надо уметь доверять людям.Ты не представляешь, как волновались о тебе твои друзья! Все воспитатели приюта, учителя, ребята, полицейские. Мы с Каспером обошли все городские окраины и брошенные дома. Минка тоже хотела идти с нами, но Маркус её не пустил. Начудил ты, Франц! Никогда больше так не делай.
Берта вздрогнула, вспомнив свой ужас в тот момент, когда, вернувшись домой и позвонив по телефону дежурной воспитательнице, она услышала, что Франц Нойманн в приют не возвращался. Его пропажа, как ни крути, была её огромным упущением, серьёзной педагогической ошибкой. Конечно, она должна была его проводить, тем более, что на дворе стояла поздняя ночь. Всё время поисков Берта не переставала об этом думать и корить себя. Только об этом она и разговаривала с братом, когда они вдвоём пытались найти пропавшего мальчика.
— По крайней мере, его побег спас жизнь той малышке, — вмешался доктор, — если бы не он, случилась бы трагедия.
— Да, ничего не было зря, — повеселела Берта, — я думаю, фрау Вернер простит ему всё. Кроме того, теперь он — герой.

Учительница развязала маленький замшевый мешочек, висящий на её руке, и достала оттуда свёрнутую в трубочку утреннюю газету «Голос Тироля».
Франц взял в руку газету и ахнул. Прямо на первой странице он увидел свою фотографию почти неприличного для этой провинциальной газеты размера. Под фото чернели огромные буквы названия статьи «Маленький герой», а ниже буквы чуть поменьше: «История чудесного спасения».
Франц бегло просмотрел статью, и уши у него стали абсолютно красными от смущения. В статье в самых высокопарных выражениях рассказывалось, как юный сирота, воспитанник городского приюта Франц Нойманн во время прогулки в лесу неподалёку от города, столкнулся с дикими кабанами, которые нападали на маленькую девочку. Отважный сирота, рискуя жизнью, победил страшных чудищ, спас малышку и доставил её на руках прямо в городскую больницу. Маленький герой потратил много сил, потерял в борьбе всю свою одежду, которую изорвали дикие животные, но с честью исполнил свой христианский долг.
— Что? Что там? Дайте и мне посмотреть! — слабым голоском попросила Эрика.
— Там нечего смотреть, ерунда какая-то написана, — ответил Франц почти грубо. Ему было очень неловко. Особенно его смущали слова: «Во время прогулки». Хороша «прогулка»! Несколько дней его учителя и другие хорошие люди всюду искали Франца Нойманна, а он, как последний эгоист, шатался по окрестностям, совсем не думая, что его побег может принести кому-то неприятности.

На просьбу Эрики отозвалась Берта. Она мягко вынула из рук Франца газету и спала спокойно читать статью.
К удивлению Франца, девочка слушала очень внимательно и кивала головой, подтверждая всё написанное. А когда Берта всё прочла, горячо сказала:
— Да, так всё и было. Франц настоящий герой.
Франц не заметил, как во время чтения в коридор набились сёстры и больные. Сейчас они толпились в открытых дверях палаты, слушали чтение и глазели на «маленького героя». Как только чтение закончилось, в эту толпу вбежала санитарка с криком:
— Доктор! Там какие-то люди с узлами и свёртками! Требуют Франца Нойманна!
Доктор моментально оценил ситуацию и строго прикрикнул на собравшихся:
— Что тут у нас за собрание?! Все на свои посты, больные — по палатам! Здесь у нас не цирк, а лечебное учреждение.
Когда пристыженные сотрудники и больные отпрянули от дверей, доктор обратился к Берте.
— Статья эта не на пользу мальчику. Вы, как педагог, наверное, это понимаете. Он ещё очень слаб, нуждается в покое, а тут эта непрошеная слава. Я бы посоветовал вам оставить его на пару дней в больнице, мы здесь, по крайней мере, сможем оградить его от навязчивых посетителей. А уж потом, как шумиха уляжется, он сможет уйти в свой приют.
Франц, который ещё час назад очень хотел уйти из больницы, сейчас был целиком на стороне доктора. Его поразило тонкое понимание этим человеком всех его мыслей и ощущений.

Берта, которая поначалу была настроена увести мальчика, согласилась. В больнице этот непредсказуемый ученик, мальчик, вокруг которого роятся несчастья, по крайней мере, будет под присмотром.
— Ну как, Франц? — весело спросила она, — останешься? И Эрике с тобой будет повеселее, пока к ней придёт ей мама.
Франц закивал головой. Конечно, он останется. Ему никак не хотелось выходить на крыльцо, где уже собралась внушительная толпа, и принимать незаслуженные, как ему казалось, поздравления.
Берта ушла. Франц немного поболтал с Эрикой, но девочка скоро устала и задремала. Вернувшись в свою палату, Франц с изумлением увидел, что тумбочка у его кровати ломится от различных мисок, банок и свёртков. Горожане, благодарные за чудесную рождественскую историю, натащили «несчастному сиротке» множество съедобных и несъедобных подношений.
Франц удивлённо разворачивал свёртки. Как назло, ему совершенно не хотелось есть. Зато соседи по палате смотрели на передачи с огромным интересом. В конце концов, Франц разделил между ними почти все принесённые продукты. Среди несъедобных подарков его внимание привлекла разве что старая иллюстрированная книга «Птицы Австро-Венгрии». Книга была очень хороша, и Франц решил, что обязательно почитает её Эрике, когда девочка проснётся.

Перед обедом в больнице установилась недолгая спокойная тишина. Доктор ушёл домой. Он должен был заступить на дежурство ночью. На его смену пришла докторша — тучная женщина в пенсне, которая тут же заперлась в своём кабинете.
К обеду санитарка снова принесла Францу передачи. К своему ужасу, он увидел, что их ещё больше, чем утром. Горожане, даже те, которые не выписывали газету «Голос Тироля», узнавали о геройском подвиге маленького сироты, и многие из них тут же хотели непременно познакомиться с этим замечательным мальчиком.
Горбоносый сосед Франца по палате, который лежал в больнице уже не первую неделю, довольно поглядывал на продукты, которыми делился с ним мальчик.
— Надо же, какой ты, оказывается, молодец, — рассуждал он, — и смелый, и не жадный. Теперь у тебя жизнь в гору пойдёт, вот как прославился. А меня, парень, до войны тоже в городе каждый знал. Я Крюгер. Слышал, небось? Кстати, ты как, рисуешь? Чем собираешься зарабатывать? Если есть талант, быть художником, конечно, в мирное время, неплохой кусок хлеба.
Франц с извиняющимся видом отрицательно покачал головой:
— Я не местный, приехал только во время войны…
— Да, война… — вздохнул горбоносый, — до войны в городе каждый знал Ганса Крюгера. Я был самый лучший художник в городе. Вся знать заказывала у меня портреты. Да что в городе, ко мне приезжали из самой Вены!
— Ну вот, завёл шарманку, — недовольно вмешался ещё один больной.
— Правду он говорит, — неожиданно вступился за Крюгера кашляющий старик, -очень достойные писал портреты. Не повезло только ему.
— Не повезло? — переспросил Франц.
— Ещё как не повезло… — Крюгер помолчал, потом тоскливо сказал, — но ничего, будем жить дальше.
— У него дом был разрушен при обстреле, и вся семья погибла, — объяснил Францу старик, когда Крюгер вышел из палаты, — а он жив остался, только руку повредил. Работать не мог, деньги все потерял. Теперь вот война закончилась, рука зажила, а портреты кому нужны? Не до них сейчас.
Крюгер вернулся и бросил Францу с усмешкой:
— Там на крыльце твоих поклонников — не протолкнуться.

Франц с ужасом думал, что когда-нибудь ему всё-таки придётся выйти из больницы. Ведь не может же он сидеть здесь вечно!
Украдкой Франц отогнул занавеску и выглянул в окно. Даже во дворе было подозрительно многолюдно. Франц уныло повалился на свою кровать и стал от нечего делать думать, а чем он действительно собирается зарабатывать себе на жизнь? Художника из него, скорей всего, не получится, рисовал он так себе.
К обеду в больницу вернулась Эмма. Эрик остался с Феликсом. Ему очень хотелось тоже пойти к дочке, но Эмма приказала ему остаться с мальчиком, и он не посмел в этот момент ей возразить. Он и так чувствовал себя слишком виноватым.
Продираясь сквозь толпу на крыльце, Эмма понятия не имела, что это сборище имеет прямое отношение к её дочери. В палате она увидела, что на тумбочке Эрики горой лежат сладости, яблоки и игрушки. Некоторые посетители, отправляясь с подарками к мальчику, не забывали и про пострадавшую девочку. Эмма поцеловала бледный лоб спящей дочери, достала свою скромную передачу и вздохнула. Как бы ей хотелось быть искренне благодарной этому парнишке… Но… Нет, теоретически она, конечно, была ему благодарна. Но его глаза… Его такое неприятно знакомое лицо… Лучше бы она не видела его лица. Тогда она бы просто радовалась и ни о чём не тревожилась.
«Но ведь это просто безобразие! — мысленно ругала себя женщина, — я никогда раньше не была неблагодарной. Парень не выбирал себе внешность при рождении. Надо будет быть с ним поласковей. Пригласить его к нам домой, что ли…» Так она уговаривала сама себя, но всё её естество противилось этому решению.

Между тем, Франц, не подозревающий о том, какие чувства беспокоят мать спасённой им девочки, решил после обеда навестить Эрику. Но едва он вышел в коридор, как от входной двери раздался страшный шум. Кричала женщина, галдели санитарки и сёстры. Франц повернул голову и увидел ужасную картину. Двое мужчин внесли в коридор на самодельных носилках что-то жуткое. Сначала мальчику показалось, что на носилках лежат два голых окровавленных человека. Потом, присмотревшись, он понял, что это один человек — мужчина, разорванный почти пополам. Из шеи этого человека торчала огромная острая щепка. Несмотря на ужасные травмы, этот человек был жив и находился в полном сознании. Он водил по сторонам выпученными глазами и довольно громко звал какую-то Маргариту.
Докторша в пенсне выбежала из своего кабинета и захлопотала, как курица, вокруг больного, которого понесли в операционную.
Ошарашенный увиденным, Франц вернулся к себе и испуганно спросил у соседей по палате:
— Как вы думаете, его можно спасти?
— Кто знает? — философски ответил старик, — вот за доктором Штраусом пошлют, если успеет, то, может, и спасёт беднягу. Доктор Штраус — врач от бога, мало таких.
И Франц, который знал доктора совсем недолго, неожиданно для себя самого согласился с этим высказыванием.

Глава IX

Через полчаса доктор Штраус уже был на своём рабочем месте, видимо, жил он неподалёку. К этому моменту и персонал больницы, и все больные были в курсе случившегося.
Бедняга пострадал из-за своей любвеобильности. Будучи женатым, он не брезговал романами на стороне и со временем так в них запутался, что одна оскорблённая фрау прибежала к нему на работу на лесопилку и толкнула его на включённую пилораму.
Кроме того, что мужчина, скорей всего, при таких травмах был уже не жилец, пострадавшими можно было в полной мере считать и саму женщину, которую тут же скрутили и отправили в полицию, и её двоих детей, и её несчастного мужа. Муж этот, к удивлению общественности, знать не знал о любовной связи своей жены.
История в первый же час после происшествия облетела город, обрастая различными вздорными комментариями и фантастическими преувеличениями. Журналисты из «Голоса Тироля» осаждали больничные двери уже не по поводу героического мальчика, а по поводу скандального романтического происшествия.
Пожилая сиделка, отодвигая кончик занавески на окне, философски заметила, обратившись к Францу:
— Ну что, я думаю, что завтра ты уже сможешь пойти домой.
Франц кивнул.
Вид растерзанного человека на самодельных носилках произвел на него очень сильное впечатление, и он не мог думать больше ни о чём другом. Нет, ему не хотелось, как большинству больных, которые стали невольными свидетелями этой ужасной картины, закрывать глаза руками и отворачиваться. Его охватило огромное сочувствие к бедняге и не менее сильное желание помочь. Чем? Как? Этого Франц не знал. Но он твёрдо понимал, что люди не должны страдать — это несправедливо. Не для этого они рождаются на свет.
Закончилась операция. Несчастный «герой-любовник» был пока жив. Его поместили в отдельную крохотную палату в самом конце коридора, и оттуда не доносилось ни звука. Больные притихли в своих палатах, даже старик меньше кашлял.

Вечером Франц заглянул к Эрике, но увидел, что девочка спит, а её мать прикорнула рядом с нею на стуле.
Подаренная книга «Птицы Австро-Венгрии» лежала поверх одеяла, раскрытая на середине. Франц порадовался, что девочка заинтересовалась книгой.
К вечеру поток передач иссяк. И Франц подумал, что большинство из того, что ему нанесли, надо отдать Эрике. Он завтра с утра пойдёт домой, а девочке лежать в больнице придётся ещё долго.
Движимый каким-то болезненным любопытством, Франц медленно пошёл вдоль коридора к палате, где лежал пострадавший на лесопилке. Дверь в палату была приоткрыта, и оттуда в тёмный коридор проникал приглушённый свет настольной лампы.
Франц сунул голову в дверь и увидел, что рядом с больным, который сейчас представлял собою почти сплошной кокон из бинтов, сидит доктор Штраус. Доктор с тёмным, осунувшимся лицом, низко наклонился над тумбочкой и что-то записывал на больших листах летящим, быстрым почерком.
Увидев доктора, мальчик смутился. Он вполне резонно ожидал, что сейчас его строго отчитают и выгонят вон. Но доктор только удивлённо приподнял брови:
— Тебе чего, Франц? Ты за мной? Кому-то в твоей палате стало плохо?
Франц быстро отрицательно покачал головой.

Доктор вздохнул и кивком указал на неподвижную фигуру на кровати:
— Вот видишь, как бывает…
— Он выживет? — задал Франц вопрос, который не давал ему покоя в последние часы.
— Сейчас я ещё не могу ничего гарантировать, операцию пережил, есть надежда, что будет жить и дальше. Только немного ему будет радости от такой жизни, — ответил доктор.
— Но почему? Ведь самое главное, что он будет жить!
— Жить, возможно, будет. А ходить, не думаю, — задумчиво произнёс доктор Штраусс, — у него спинной мозг повреждён.
Франц в ужасе уставился на лежащего человека. Он попытался представить себя на его месте и тут же понял, что предпочёл бы смерть такой жизни. Это понимание вызвало следующий вопрос, который он машинально задал доктору:
— Может быть, не стоило и спасать его, если так?
Доктор, неприятно изумившись, строго окинул глазами с ног до головы фигуру мальчика, как будто только что осознав, с кем именно разговаривает.
«Сейчас выгонит», — мелькнуло в голове у Франца.
Но доктор сурово ответил:
— Врач всегда должен спасать пациента. Мы всегда по эту сторону, понимаешь? Человек может делать что угодно со своей жизнью, а дело врача вытаскивать его до последнего. Рад будет человек такой жизни или нет, заслужил ли он её, будет ли он наказан за свои поступки — это не дело врача. Дело врача — оказывать ему помощь, лечить и облегчать страдания.

Францу послышался в этих обычных словах какой-то особый смысл. Должны быть на Земле такие люди, которым всё равно, какой ты человек, что ты сделал или не сделал, заслужил ты то, что с тобой случилось или нет. Эти люди должны помогать тебе всегда, при любых обстоятельствах. Это их дело. И то, что такие люди есть — это справедливо.
— Я думаю, все в этой истории сполна наказаны, — задумчиво продолжил доктор Штраус.
— Но дети этой семьи ведь не сделали ничего плохого, — возразил Франц, — а их, если не найдутся родственники и не захотят взять их к себе, скорей всего, отдадут в наш приют. Мать их ведь теперь в тюрьму посадят.
— За грехи родителей часто отвечают дети, — как-то обыденно ответил доктор.
 — Да знаю я! — сердито проговорил мальчик, — это написано в Библии, — грехи отцов падут на головы детей и всё такое… Но это несправедливо, так не должно быть.
— Но ведь может быть, что детям предназначено искупить вину своих родителей? Ты не думал об этом? — доктор посмотрел прямо в лицо Франца, и мальчик увидел, какие у него красные, уставшие глаза.
Он не стал больше ничего спрашивать, хотя искренне не понимал, почему какие-то дети с рождения живут в тепле, сытости и заботе, а кому-то нужно искупать вину своих родителей чуть ли не с рождения.
— Иди, Франц, спать, — улыбнулся ему доктор, — завтра, я думаю, проход будет уже свободен и от журналистов, и от доброжелателей, и ты сможешь спокойно вернуться в приют.
— Можно я буду приходить к Эрике, — спросил мальчик.
— Об этом, я думаю, надо спросить у её родителей, — ответил доктор, — лично я не возражаю.

Каспер сидел вразвалочку в бытовке и читал газету. Сегодня выдался спокойный день, и, пожалуй, лучше бы вся смена была такой. Захлестнувшее было волнение сошло на нет, и теперь в душе парня буря угомонилась. Он пыхнул папироской и с удовольствием затянулся. Ему не портил настроение даже заместитель начальника — Нойроттер. Этот павлин сделал себе имя на том пожаре в женской гимназии, став одним из героев, представленных к награде. Ни разу он даже не помянул своих погибших коллег — Хюбша и Ридля, а делал вид, что так и надо. Ну, погибли и погибли, что теперь? Главное, что он — герой, у него орден! А теперь ещё и заместитель начальника!
— Вот ты где, Каспер, — показался Ройль — командир расчёта, — скоро смотр намечается, а ты, во-первых, одет не по форме, а во-вторых… Ты меня вообще слышишь? Или у тебя всё отключается, когда ты читаешь?
Ройль был приземистый молодой мужчина с коротким ёжиком каштановых волос и отвратительными рубцами на щеке. Ему крепко досталось на том пожаре, но он выжил. Как потом признавался сам Маттс, главное для него было — спасти людей из огненного капкана. Вытащив в первую очередь свою сестру Матильду, он ринулся вслед за пожарными в самое пекло.
Вот он теперь здесь, командир расчёта. Кто знает, что теперь ждёт его.
— Да слышу я тебя, Маттс, отстань, — отмахнулся Каспер, — тут смотри, про того парня пишут! Слышал — от кабана малую спас! Весь в отца!
Ройль пригляделся. Он увидел фото мальчика лет двенадцати с медальными, чуть заострившимися чертами лица, курносым носом и большими, как у филина, глазами. Что-то неумолимо знакомое проскальзывало в этих чертах. Но Маттс не мог понять, что именно.
— А кто его отец?
— Ну, Майерхофф был приёмный, — немного замялся Каспер, — но тоже рубаха-парень! Как вспомню сейчас: мы пошли в наступление. Итальянцы драпать, а мы за ними. Да кто ж знал, что они горную артиллерию подтянуть успели? Как ударили… Разнесли наш авангард и стали поджимать. Наша рота оказалась в тисках. Майерхофф и говорит: «Ребята, мы окружены. Скоро мы все тут ляжем… Так чего же мы ждём?! В атаку! Никакой жалости!»
Ройль аж вздрогнул от такого резкого звука. Когда Каспер рассказывал о войне, он мог настолько увлечься, что переставал замечать окружающий мир.
— Мы вскочили и с диким воем ринулись на итальянцев. В полный рост шли, они и струхнули… Вырвались из окружения. Потеряли около половины, но вырвались!
Командир не обратил внимания. Он продолжал вглядываться в лицо из газеты.
— А кто его настоящие родители? — как бы невзначай спросил Ройль.
— Он и сам не знает, — пожал плечами Каспер, — а ты зачем спрашиваешь? Узнал его?
— Ну… Как будто. Он мне кого-то напоминает…
Утром за Францем пришла Тина. Большой узел с принесённой ею приютской одеждой не понадобился — Франц уже был одет во всё новое, принесённое неравнодушными горожанами. Пожалуй, только во время жизни с Фридой он выглядел таким франтом.
Перед уходом Франц заглянул к Эрике. Девочка встретила его бодрой улыбкой. Было заметно, что состояние её намного улучшилось. Её мать тоже улыбалась, но чуткий мальчик сразу увидел, что есть в её улыбке что-то натужное, и глаза она опускала вниз.
Впрочем, приглашение побывать у них в гостях, когда Эрика окончательно поправится, Франца обрадовало. Он, как и всякий приютский ребёнок, любил ходить в гости.
Как вчера и предсказывала сиделка, с утра у крыльца больницы толпы уже не было. Вторая городская сенсация носила настолько скандальный характер, что больницу осаждали только в первый день и только репортёры. Достопочтенные горожане предпочитали сплетничать по домам.

Тина, к удивлению Франца, взяла извозчика. Фрау Вернер выделила ей специальные деньги для этого, опасаясь, что по дороге мальчика будут останавливать досужие зеваки. Так что Франц и воспитательница вместе с несколькими узлами подарков домчались до здания приюта за несколько минут.
По дороге Тина строго выговаривала Францу за его побег. На неё как будто совсем не произвёл впечатление его героический поступок, который для других перечёркивал всё его сомнительное поведение. Честная женщина считала, что Франц не сделал ничего особенного. Ну, вытащил он девочку из оврага. Конечно, вытащил! Кто бы её ещё вытащил, если там больше не было людей. Ну, донёс её до больницы. Конечно, донёс! Не бросать же её в лесу. Каждый порядочный человек, оказавшись в такой ситуации, сделал бы то же самое. А если так, что тут можно обсуждать и за что благодарить Франца? За то, что он вместо того, чтобы идти в приют спать, ушёл ночью неизвестно куда и таскался потом по окрестным лесам, не думая о том, что его ищут?
Чем больше ругала Тина своего воспитанника, тем больше распалялась. К дверям приюта она приехала в состоянии крайнего возмущения. Франц был полностью согласен со своей воспитательницей, и вид имел покаянный. Поэтому приветственные плакаты, которыми их встретили на лестнице другие воспитанники: «Франц — ты молодец!» и «Слава Францу Нойманну» воспринялись им как издевательство. Некоторые дети ради того, чтоб встретить местного героя, даже не пошли в школу.
Быстро кивнув товарищам, Франц побежал в спальню и присел там на корточки перед печкой. Ребята свернули свои плакаты, и недоумённо пожимая плечами, разошлись. Тина вслед им кричала строгие напутствия о том, что прогул школы не останется без наказания.
Вокруг Франца собрались малыши. Сначала они робко переминались с ноги на ногу, а потом, как будто плотина прорвалась — зазвучали вопросы: «А правда, что ты дикого кабана в бою победил?», «А правда, что кабан может победить медведя?», «А что за девочку ты спас, она красивая?»

Франц, как мог, отвечал на эти наивные вопросы и постепенно развеселился. Он любил малышей, их присутствие всегда вселяло в него уверенность в своих силах, давало возможность чувствовать себя взрослым и уверенным в себе.
Но к вечеру оказалось, что история ещё не закончена. Когда школьники уже вернулись в приют после занятий, и Франц, узнав у них задания, собирался засесть за уроки, объявили, что в приют пожаловали гости. Оказалось, что это не кто-нибудь, а сама бургомистрша с дочерьми. Франца спешно переодели во всё лучшее и вызвали в кабинет фрау Вернер.
В сравнительно небольшое помещение набилось довольно много народу. Тут была сама начальница, дежурные воспитательницы и даже повариха в новом высоком колпаке, которой тут было уж совсем не место. Вместе с бургомистршей — приятной блондинкой с розовыми щёчками и голубыми маленькими глазками, пришли три её взрослых дочери, жених одной из дочерей в мундире пехотного полка, уже знакомый Францу репортёр газеты «Голос Тироля», фотограф со своим аппаратом на растопыренных ножках и ещё, и ещё… Среди всех этих лиц Франц с огромной радостью и облегчением увидел Маркуса Пеца, который протянул руку через чьё-то плечо и ласково потрепал мальчика по голове.
Его жест как будто говорил: «Ничего, не тушуйся, сегодня ты герой».

Бургомистрша, расстегнув пушистую шубку, села в предоставленное фрау Вернер кресло и улыбнулась мальчику:
— Тебя ведь Франц зовут, да?
— Да, Франц Нойманн, — ответил Франц, от смущения глядя в пол.
— Ты понимаешь, что ты сделал для нашего города? — продолжала спрашивать эта женщина.
Франц испугался. Его постоянно беспокоила мысль, что все эти люди, впрочем, как и те, что передавали ему в больницу подарки, принимают его за кого другого. Или же неверно представляют себе суть его поступка. А вот Тина — да, всё понимает правильно.
— Я ничего не сделал для города, я только помог одной девочке, — пробормотал он.
— Нет, милый, — очень серьёзно сказала бургомистрша, — ты очень много сделал для нашего города. Ты вернул нашим жителям веру в бескорыстную помощь, в добрые поступки не за деньги, а по велению сердца. Многие из наших жителей почти утратили эту веру за время войны, а ты вернул. Ты очень смелый и добрый мальчик.
Люди вокруг зашумели, подтверждая её слова, а Франц ещё ниже опустил голову от стыда: эта богатая фрау наверняка не знала ни про побег, ни про то, что он собственно делал в лесу до того, как нашёл Эрику. Но все вели себя так, как будто это не имело никакого значения.
Францу снова давали подарки. Жених дочери бургомистра подарил ему даже настоящую армейскую флягу — предмет мечтаний многих мальчиков той поры.
Франца фотографировали. Сначала одного, потом в группе воспитанников приюта, потом рядом с бургомистршей и её семейством. Фотограф долго выстраивал кадр, просил всех присутствующих улыбнуться, говорил «снимаю», но до заветного щелчка проходило ещё немало времени, улыбки становились приклеенными, и в конце этой встречи у Франца разболелась голова от усталости.
— И кем же ты хочешь стать, смелый мальчик? — спросил его напоследок кто-то из гостей.
— Врачом, — ответил Франц, не задумываясь.
И только потом он сам удивился категоричности своего ответа.

Глава X

После завтрака он, игнорируя приказ дежурной воспитательницы садиться за уроки, вызвался помогать на кухне. Первое время мальчик усердно чистил котлы. Потом по просьбе поварихи натаскал дров на завтра. А уже после всего этого попросился погулять во дворе. Повариха, довольная его работой, не подозревала, что мальчик снова захочет куда-то уйти. История с его пропажей была слишком громкой. Любой здравомыслящий ребёнок не стал бы уходить с территории приюта без разрешения в ближайшие дни. Но Францу как раз хотелось уйти. Нет, он не собирался уходить надолго, тем более в лес, ему просто докучали любопытные взгляды однокашников.
Сам того не замечая, Франц проследовал на кладбище. Сейчас он ощущал ту самую, знакомую ему с детства атмосферу мрачной безысходности, подпитываемую порывистым ветром и мокрым снегом, налипавшим на провода и ветки деревьев. То, до боли знакомое ощущение отчуждения, ненужности и утраты всякой надежды на хорошее. Словно чья-то невидимая рука перевернула песочные часы, и начался обратный отсчёт. То же самое он ощущал, когда бродяжничал в Триесте. До того самого дня, когда ему встретилась Фрида.
Мальчик бесцельно расхаживал среди могил. Снова его потянуло на могилу Герды Хаусвальд, но теперь он не собирался там устраивать привал. Отковыряв от камня наледь, он продолжил свой путь. Точнее, бесцельное хождение между рядами могильных камней, расставленных, точно шашки на доске. От скуки он читал надписи на камнях, узнавая, кто здесь похоронен. Тяжело вздохнув, он присел на корточки у могилы, где на камне было высечено: «Тобиас Ридль». Само имя ему ни о чём не говорило, но вдруг Франц поймал себя на мысли, что у этого человека та же дата смерти, что и у Герды Хаусвальд. Присмотревшись внимательнее к памятнику, мальчик вдруг ощутил какое-то смутное чувство тревоги. Вне всякого сомнения, здесь был похоронен пожарный — наверху надгробия была высечена эмблема городской пожарной команды. Каспер упоминал о трагедии, связанной с пожаром несколько лет назад. Не связана ли смерть этого человека со смертью Герды Хаусвальд?

Скрип снега позади немного отрезвил Франца. Он юркнул за могильный памятник и осторожно выглянул. На участке, где могильные ряды плотнели, он увидел Маркуса, несшего букет бумажных цветов, кажущихся особенно яркими на фоне зимнего пейзажа. Остановившись у одного из памятников, он смахнул с плиты снег, осторожно счистил наледь и, возложив цветы, встал прямо, наклонив голову. В таком положении он простоял несколько минут, не говоря ни слова. Затем, накинув капюшон, он отправился назад.
Как только силуэт инспектора скрылся за воротами, Франц осторожно проследовал к тому самому могильному камню, где и стоял пару минут назад Маркус.
«Макс Штоклаза», — гласила надпись. А рядом — «Ирма Штоклаза». Мальчик потёр виски и, чувствуя, что ему пора уносить отсюда ноги, сделал пару шагов назад. С ужасом осознав, что здесь покоится целая семья, Франц вцепился себе в волосы. Только на этом крошечном островке он заметил пять могил с одинаковой датой смерти, а рядом… Рядом могилы Марен и Леони Кюрст. Без сомнения, это были мать и дочь. А вот и Ева Гюнст… «Я бы во второй раз хоронила своего ребёнка», — прозвучал в голове у Франца голос взволнованной женщины. А ведь зовут маму Эрики… Да, кажется, её зовут, Эмма Гюнст!
А почему же она испугалась, глядя на него? «Я… Я, может быть, ей кого-то напоминаю… Почему я так много кому кого-то напоминаю в этом городе? Почему со мной никто не хочет про это разговаривать? Эта женщина — Эмма Гюнст, решила, что я похож… А что если я похож на ту тварь, что убила её дочь»!
В доме у Маркуса Диана говорила про пожар и про какую-то девочку, которая погибла на том пожаре…
Внезапно у Франца в голове как будто сложились все части головоломки. Волна холода охватила его от макушки до пяток. Неужели…
Мальчик рванулся вперёд, к Маркусу, который, не торопясь, шёл по аллее к выходу с кладбища. Глаза Франца застилали слёзы, он спотыкался о торчащие между могилами корни старых деревьев, несколько раз падал, но тут же вскакивал и снова бежал по направлению к удаляющейся одинокой фигуре своего взрослого друга.

Маркус обернулся и недоумённо захлопал ресницами:
— Франц? Опять ты? Что ты здесь делаешь?
Мальчик, наконец, настиг его, остановился, запыхавшись, и потом как можно твёрже попросил:
— Я хочу всё знать про пожар. Тут все говорят про пожар, так вот я хочу знать точно, что тогда произошло. И что это за женщина по фамилии Зигель. Я должен это знать!
Смутившись, Маркус попытался обнять мальчика за плечи, но тот, нетерпеливо дёрнув плечом, сбросил его руку и дерзко повторил:
— Расскажите мне о пожаре. Я имею право знать! Кто такая эта Зигель? Я похож на неё.
Полицейский вздохнул. Меньше всего ему хотелось сейчас раскрывать Францу все подозрения, которые роились вокруг него и этой истории. Но с другой стороны, парень действительно имеет право знать, хотя бы по минимуму. Иначе найдётся кто-то, кто всё расскажет ему, не думая о том, чтоб щадить чувства ребёнка.
— Пойдём, — Маркус снова двинулся к выходу с кладбища, — я расскажу тебе. Тот пожар старая местная история, которая случилась уже давно. Ты тогда ещё не родился.
Франц молчал, ловя каждое слово, и Маркус продолжил:
— Пожар случился в женской гимназии. Тогда погибло много людей. Очень много. В основном, это были ученицы гимназии. А ещё там были некоторые родственники девочек и пожарные. Некоторые девочки не сгорели и не задохнулись в дыму. Они разбились, когда, спасаясь от огня, прыгали в окна. А некоторые выжили, но остались калеками.
 — Как фрау Танненбергер?
 — Да. Она очень сильно пострадала и долгое время передвигалась на инвалидной коляске.
— А Герда Хаусвальд… — несмело спросил Франц.
— Да, и Герда Хаусвальд тоже погибла. Она была самой маленькой жертвой. Говорят, что она бросилась в огонь, чтобы найти свою старшую подругу — Анну Зигель. Потом полицией было установлено, что пожар случился именно по вине Анны Зигель.
Маркус продолжал медленно идти вперёд. Ему не хотелось сейчас смотреть на мальчика.
— Это на неё я похож? — спросил Франц ровным, как будто неживым голосом, — она моя мать?
— Ты действительно внешне немного её напоминаешь, — неохотно подтвердил Маркус, — глаза, тип лица… У неё в роду были болгары, понимаешь ли… У них вот тоже такие широкие лица… Но ты похож на множество женщин нашего города. Если руководствоваться только внешним сходством, про каждую из них можно сказать, что она твоя мать. А точно тебе не скажет никто.
— Она погибла в пожаре? — спросил Франц и тут же поправился, — думали, что она погибла в пожаре? А она оказалась жива и сейчас в городе?
Шокированный Маркус даже остановился:
— Кто тебе это сказал? Вовсе нет! Женщина эта после пожара была осуждена и отправлена в тюрьму. Довольно быстро выяснилось, что она осталась жива.
— Это жестоко, — задумчиво проговорил Франц.

Маркус кивнул, ещё бы не жестоко! Это он ещё не рассказал о том, что Анна собственноручно зарезала двух малышек, одной из которых была дочь Эммы Гюнст. Маркусу и в голову не могло прийти, что слово «жестоко» относится не к жертвам пожара, а к самой Анне Зигель. Давно зная все подробности трагедии, он позабыл сказать, что пожар не был случайностью — это был хорошо продуманный, тщательно отрепетированный план мести обидчикам.
А Францу не приходило в голову, что такое страшное деяние можно совершить нарочно. Он жалел Анну Зигель за то, что вся её жизнь оказалась разрушенной из-за какой-то случайности. Что она сделала? Забыла свечу или ещё что…
— Но ведь она была ещё девочкой, училась в школе, у неё не было детей! — внезапно высказал он мысль, которая только что пришла ему в голову.
— Да, она была ещё школьницей, — сухо подтвердил Маркус.
— Так значит, я не могу…
— Франц, послушай! — Маркус резко остановился и повернул мальчика к себе, — да, ты многим в этом городе напоминаешь Анну Зигель. Было бы глупо от тебя это скрывать. Но всё это было давно. Ты не Зигель, ты Нойманн! И не имеет значения, на кого ты похож лицом. Главное — что ты очень хороший человек — смелый и великодушный. Я знаю такого Франца Нойманна, и для меня не имеет значения, чей он сын! Ты понял меня?
— Но почему? — Франц пытался высказать мысли, которые лавиной обрушились на него, но не мог произнести больше не слова.
— Потому, — твёрдо ответил полицейский, — я не советую тебе больше копаться в этой истории. Живи своей жизнью, радуйся, видит бог, ты этого заслуживаешь.

Радоваться Францу совсем не хотелось. Он пытался представить себе, что испытывала девочка, школьница, немногим старше его, когда по её оплошности погибло столько людей. Пыталась ли она спасти их? Что она чувствует сейчас, сидя в тюрьме? Ведь она сейчас в тюрьме?
Насколько потрясла эта трагедия жителей города, что даже простое внешнее сходство вызывает такие неприятные чувства. Некоторые, вот, даже в обморок падают.
До конца выходных все эти мысли крутились у него в голове. Приютские дети между собой решили, что Франц зазнался и ни с кем не хочет разговаривать. А ему было всё равно. Совет Маркуса жить своей жизнью и не копаться в этой истории он не мог выполнить полностью — возможно, мальчик и хотел бы всё забыть, но не получалось.
Мало того, мальчик чувствовал, что Маркус лжёт. Он явно знает больше, чем говорит. А Берта? Неужели и она тоже? Кстати, Маркус же сказал, что у Анны Зигель в роду были болгары! А Каспер тоже обмолвился о том, что Франц, возможно, даже не немец, а какой-нибудь славянин. Болгарин, например. Всё сходится!

***

В понедельник Франц нечаянно опоздал в школу. Виноваты были ботинки. Среди вещей, принесённых доброжелательными горожанами в больницу, было очень много одежды и только одна пара обуви, которая была ему немного мала. Между тем, его старые башмаки после блуждания по лесам и оврагам совсем разваливались. Воспитатели, не давая себе труда вникнуть в суть проблемы, просто выдали Францу подаренные башмаки. И он даже попытался в них идти, но дойдя до угла улицы, понял, что это невозможно, и вернулся обратно. Ворчливый служащий очень долго выбирал среди принесённой благотворителями старой обуви подходящую пару и, в конце концов, снова вернул Францу его собственные стоптанные башмаки. Других его размера просто не было.
Франц понимал, что к началу первого урока не успеет, и это было очень обидно, потому что первым уроком стояло естествознание. Он бежал со всех ног. Улицы были почти пустые. Все, кто с утра начинал трудиться, уже проследовали к местам своей работы, а кумушки с кошёлками пока ещё только собирались отправиться на рынок. И вдруг на углу, почти на том же самом месте, где он нашёл умирающего Тиля, Франц снова увидел лежащего человека. По красной вязаной шапке он узнал Вайсса.
Лицо недавнего врага было опять разбито.

Но что особенно напугало Франца — одна нога Михи торчала в сторону и из изгиба медленными толчками вытекала кровь.
Бросившись к мальчишке, Франц на ходу сдёрнул пояс от пальто и начал туго перевязывать ногу Михи повыше раны. Если бы его спросили, почему он так делает, он бы не смог ответить. Но его движения были очень точными и быстрыми. Глаза Михи были полузакрыты, губы шевелились, но что мальчик пытался сказать, понять было невозможно.
Со стороны, противоположной от школы, появились какие-то люди. Франц поднялся с колен и изо всех сил замахал руками:
 — Сюда, сюда! Помогите!
Ему казалось, что всё повторяется. Вот так же он звал на помощь, когда нашёл Тиля. Но к своему удивлению, он сейчас чувствовал себя гораздо старше и увереннее, чем в тот поздний вечер.
Неожиданно сзади кто-то оттолкнул его, и Франц увидел доктора, который быстро присел рядом с раненым.
Да, это был доктор Штраус.
 — Ты знаешь его? — бросил он Францу не глядя.
 — Да, это Михи Вайсс, он учится в нашем классе, его, наверное, опять избили мальчишки.
Доктор досадливо покрутил головой и спросил:
 — Где человек, который жгут ему накладывал?
Франц смотрел на доктора с недоумением.
Вайсс начал слабо стонать.
Кожа его становилась всё более бледной.
Доктор вдруг перевёл взгляд с пояса, которым была перетянута нога пострадавшего, на пальто Франца.
 — Ты сам наложил жгут?
Франц испуганно пожал плечами:
 — Это называется жгут? Да, я думал, что так надо!
 — Да, так надо, — подтвердил доктор, — ты молодец.
Он более внимательно окинул взглядом фигуру Франца.
 — А теперь беги в больницу, пусть пришлют санитарную карету. Ты помнишь дорогу?
Франц кивнул и припустил бежать со всех ног.

Единственное, что его сейчас очень сильно волновало, это подошва его башмака, которая хлопала на бегу.
В голове не было никаких мыслей, кроме желания добежать до больницы как можно быстрее.
Потом, когда по его сбивчивому рассказу дежурный фельдшер снарядил санитарную карету, он присел на ступеньки крыльца. В школу идти было уже поздно, да он и не смог бы сейчас учиться. Его ранец остался рядом с раненым, и Франц очень надеялся, что доктор догадается его забрать.
Поэтому он оставался в больнице. Здесь его приняли, как родного. Никто не препятствовал мальчику пройти в палату к Эрике. На стуле рядом с ней сидел её брат и читал ей вслух книжку «Птицы Австро-Венгрии».
Франц первый раз видел Феликса. Мальчик показался ему слабым и малоинтересным. Но вспыхнувшие радостью при его появлении глаза Эрики Франца порадовали.
 — Я знала, что ты придёшь! — радостно воскликнула девочка, — мне снилось, как будто бы мы с тобой гуляем по лесу, но не зимой, а летом, а моя мама сказала, что когда я вернусь домой, ты будешь приходить домой к нам в гости, ты же будешь приходить к нам в гости, да?
 — Да, конечно! — ответил Франц, — только мне показалось, что я не очень-то понравился твоей маме.
 — Ну что ты! — горячо воскликнули Эрика и Феликс почти одновременно, — мама говорит, что ты настоящий герой, что мы должны быть тебе всегда благодарны!
Франц почувствовал, что если в его адрес кто-то ещё хоть раз скажет слово «герой», то у него начнётся крапивница.

Воспользовавшись тем, что в коридоре раздались громкие голоса, Франц вышел из палаты.
Привезли Вайсса.
Получилось так, что его положили как раз на то место, где когда-то лежал Франц.
Дождавшись окончания всех процедур, Франц вошёл в палату к однокласснику. Больные встретили его очень тепло.
 — А мы вспоминали тебя! — сказал старик, всё так же покашливая, — а что это за парень?
 — Да это одноклассник мой… Как он тут?
Франц присел на край кровати Вайсса.
 — Кто тебя избил? — спросил он тихонько.
 — Это неважно, — прошептал Михи, — я всё равно сам виноват. Мне не надо было…
Франц перебил его:
 — Нет, ты не виноват, никто не может быть виноват настолько.
В это время дверь приоткрылась, и появился доктор Штраус.
Он встретился глазами с Францем и сделал жест, приглашающий его выйти из палаты. Мальчик думал, что доктор просто хочет дать покой новому пациенту, но к его удивлению, доктор произнёс:
 — Пойдём-ка в мой кабинет, нам надо поговорить.
В кабинете доктора было полутемно. Плотные шторы, видимо, оставались задёрнутыми ещё с ночи. Резко их отдёрнув, врач открыл шкаф и стал что-то искать внизу под стопками бумаг.
Наконец, один за другим, на пол перед Францем встали не новые, но вполне крепкие коричневые ботинки.

Глава XI

Франц понимал, что избиение Вайсса просто так пройти не может. Прежде всего, из-за крайне агрессивной позиции Вайсса-старшего. То, что некоторые одноклассники уже намекали ему, что руку к этому приложил он сам, Франца мало волновало, он знал, что доктор Штраус всегда придёт на выручку, рассказав, как дело было на самом деле. Он Вайсса не бил, наоборот, он его фактически спас, как сказал доктор. Но чтобы полностью очиститься от подозрений, нужно всё-таки рассказать всем о его роли в этой истории, а доктор этого не советовал, это во-первых, а во-вторых, не мешало бы найти настоящих виновников избиения.

Доктор Штраус, давая совет до последнего не говорить о своём поступке, хотел избавить Франца от назойливых взглядов и излишнего внимания, которое мешало ему нормально жить и учиться. Но доктор не предполагал, что сладкий яд славы уже проник в кровь мальчика. Франц и сам не осознавал это. Просто, когда неожиданная лавина похвал за спасение Эрики схлынула, он почувствовал необъяснимый упадок духа. Как будто краски дня вдруг померкли, и всё стало тусклым и пыльным. При этом, если бы его спросили, нравится ли ему слава, он бы решительно ответил: «Конечно, нет!»
Вчера вечером он долго не мог уснуть, мучимый странными мечтами о том, что сам, в обход полиции, по частоте пульса вычислит виновников избиения и доложит о них Маркусу. Начальник участка Дитрих вызовет его к себе, пожмёт руку и вручит медаль «За помощь в расследовании». Франц не знал, есть ли на самом деле такая медаль. Скорей всего, её вовсе не было, но воображать всё это было приятно. Потом Франц услышал, как ворочается за несколько кроватей до него Ульрих Хайнц и стал думать, что этот парень наверняка что-то знает. Возможно, он и сам участвовал в избиении, хотя чисто физически не мог нанести никому сколько-нибудь серьёзных увечий, тем более рослому и сильному Михи.
Наутро выяснилось, что Ульрих заболел. Он лежал на кровати бледный, с закрытыми глазами, и Франц решил, что займётся им позже, когда придёт со школы, а пока переключил своё внимание на остальных одноклассников.

Большинство из них к его попыткам вычислить обидчиков Вайсса по частоте ударов пульса относились насмешливо. Мальчишки совали ему свои руки и зло хохотали, кривляясь:
— Ну что, считай-считай! Много насчитал? На перелом ноги хватит? Может быть, хватит на целое убийство?
Франц не подавал виду, как ему хочется надавать некоторым из них по шее, а спокойно и методично вносил результаты своих измерений в таблицу, которую начертил на задней обложке тетради по математике. В левой колонке таблицы содержались имена и фамилии, в правой — полученные цифры. Не то, чтоб у него совсем не было бумаги. С бумагой, как и со многими другими вещами в приюте было туго, но всё-таки школьникам выдавали черновые тетради. Просто черновая тетрадь осталась дома, а тетрадь по математике — вот она.
Франц так увлёкся сравнением полученных результатов, что не услышал, как сзади к нему подошёл математик. В отличие от других мальчиков, Франц не боялся этого учителя. С математикой у него всегда всё было в порядке. Недаром отец двоечника Фрица в своё время пытался его нанять для занятий со своим сыном. Но именно сегодня к этому уроку он оказался не готов, так как вчера, обдумывая разговор с фрау Вернер, не сделал домашнее задание.
— И что это за таблица? — внезапно раздался над ухом заинтересованный голос учителя.
Франц вздрогнул и молча встал, опустив голову.
Математик поднял его тетрадь и внимательно вчитался в таблицу.

— Что это, Нойманн? Вы собираете с одноклассников деньги? Позвольте узнать на что. Или за что? Может быть, за то, что кое-какая информация не дойдёт до полиции?
Деньги?! Франц был так поражён предположением учителя, что даже не нашёл, что ему ответить. По всей видимости, у Бекермайера была своя версия случившегося в классе. Он взял тетрадь Франца и поднял её за уголок так, чтобы злополучная таблица стала видна всем присутствующим.
— Я жду ответа! — не отставал математик.
— Это совсем не деньги, — потерянно пробормотал Франц, почему-то всей кожей ощущая, что учитель сейчас ему не поверит, — это удары пульса. Это метод такой…
— Никогда не слышал подобной чуши! Тебе, Нойманн, следует более удачно выбирать оправдания. Для чего тебе записывать частоту ударов пульса своих товарищей по классу? Что это за метод, позволь узнать!
Франц понимал, что деваться уже некуда, и нехотя стал рассказывать:
— Если человек ни в чём не виноват, то пульс у него нормальный. А вот если он что-то натворил, то пульс учащается. Это и правда есть такой метод, я в полиции видел…
Франц надеялся, что кто-то из мальчиков подтвердит его слова, что в таблице именно пульс, а не какие-то деньги, но все одноклассники злорадно молчали, даже Оскар.
— Какая глупость! — ворчливо сказал математик, — тебе не мешало бы более усердно учить естествознание. Разве ты не знаешь, что частота пульса может измениться от чего угодно — от физической активности на перемене, от волнения, вовсе не связанного со случившимся, от начинающейся простуды… В полиции он видел! Пф… Слишком часто ты бываешь в полиции, Нойманн. Впрочем, это позже, а сейчас ступай к доске и покажи нам, как ты решил задачи, заданные на дом.
— Я их не решил, — пробормотал Франц совсем уж упавшим голосом.
— Позволь узнать причину?
— У меня не было времени.
Класс веселился. Такого развлечения на уроке математики в этот день никто не ждал. Мальчишки уже готовы были заключать пари на то, что сделает строгий Бекермайер с Францем — выгонит из класса или задаст ему сделать десять дополнительных задач к следующему уроку.

Но учитель вдруг отошёл от мальчика, как будто бы потеряв к нему всякий интерес. Тетрадь с таблицей он презрительно швырнул обратно на парту, и она, проехав по её поверхности, шлёпнулась в проход. Франц, стоя с покаянно опущенной головой, не решился её поднимать.
Учитель сел на своё место, обвёл глазами класс и заговорил:
— В нашей жизни бывают разные искушения. В том числе и искушение славой. От человека, который в чём-то прославился, ждут успехов и в других делах. Некоторые люди начинают считать его намного умнее и вообще лучше, чем он есть. Главная опасность в том, что и сам человек иногда поддаётся общей глупости и начинает воображать о себе больше, чем того заслуживает. И из-за этого берёт на себя слишком много. В этом случае короткие минуты славы могут потом обернуться большими неприятностями. Ты понял меня, Нойманн?
Франц кивнул. Математик оглядел его с сомнением и презрительно бросил:
— Садись.
Слова учителя в целом казались Францу вполне верными. Но он никак не считал, что эти слова впрямую относятся к нему, Францу Нойманну. Он ведь совсем не считает себя лучше других и вовсе не воображает о себе больше, чем заслуживает.
Прошло меньше суток до того момента, как Франц понял, насколько математик был прав.

Вернувшись вечером в приют, Франц, переодеваясь в домашнюю одежду, нашёл в кармашке штанов довольно большой бумажный комок. Развернув его, Франц увидел, что это большой неровный кусок обёрточной бумаги, на которой корявыми буквами написано: «Смерть сыну убийцы» Внизу был пририсован череп с двумя перекрещенными костями. И хотя череп больше напоминал дырявый горшок, сути происшествия это не меняло. В спальне, когда он был в школе, оставался только заболевший Ульрих Хайнц. Франц внимательно оглядел этого мальчика и решил, что Ульрих тут ни при чём. Он лежал бледный и несчастный под одеялом, на животе у него лежал пузырь со льдом, глаза были закрыты. Ульрих маялся животом. Дежурная воспитательница сказала, что у бедного Ульриха, скорей всего, воспаление аппендикса, и если ему в ближайшие часы не станет лучше, надо будет отправлять его в больницу для операции.
В столовой возле печки, как всегда, сидели малыши, которые ещё не ходили в школу. Но никто из них ещё не умел писать. Откуда же взялась угрожающая записка?
Больше всего тревожила Франца даже не угроза, а несправедливость по поводу его матери. Он продолжал искренне считать её пострадавшей. Никто из взрослых, которые так много говорили между собой об интересах мальчика, не удосужился ему рассказать, что на самом деле произошло за девять месяцев до его рождения в инсбрукской женской гимназии. И учителя, и Маркус — все считали, что не знать этого для него лучше. О том, что в его голове уже сложилась картина, которая не вполне соответствовала действительности, никто не подозревал.

«Почему её все проклинают за единственную ошибку? — в который уже раз недоумевал Франц, — ведь забыть свечу на парте мог кто угодно. Это могла быть одна из их матерей. А моя мать тогда бы погибла или покалечилась. Почему мне угрожают смертью за её неосторожность, ведь это несправедливо!»
Потом мысли Франца потекли в другую сторону. Он вспомнил приют в Триесте, монахинь, которые были как будто слепыми перед детскими ссорами и враждой, и Бруно Вальтера, который его, Франца, стараниями, в конце концов, оказался в сумасшедшем доме. Интересно, как он там? Жив ли он? Может быть, он уже давно вернулся в приют, или у него нашлись родственники? Францу хотелось бы, чтобы так и было. Но эти воспоминания помогли ему увидеть очевидное. Ведь сейчас, в сущности, происходило то же самое. Только в роли Бруно Вальтера оказался он сам.
Он вернулся в спальню, откуда уже вышли все, кроме Ульриха Хайнца, и решительно направился к его кровати. Ульрих при появлении Франца поспешно зажмурил глаза, но было уже поздно.

Франц прекрасно видел, что мальчишка не спал. Он сдёрнул с Ульриха одеяло и сунул ему под нос записку с черепом:
— Твоя работа?
— Нееет, — перепугано проблеял Ульрих, — я не знаю, что это.
— Ты знаешь, что я дружу с инспектором Пецом, хочешь, чтобы я привёл его? Он живо тебя выведет на чистую воду. Может быть, и в тюрьму посадит, — продолжал наседать Франц.
И вдруг Ульрих, потеряв всю свою обычную неконфликтность, резко вскочил с постели и закричал в лицо Францу:
— Меня в тюрьму?! Меня?! Это тебя надо в тюрьму! К твоей мамочке! Это она сто человек сожгла! И моя мама из-за неё умерла!
— Это неправда! — заорал Франц, хватая Ульриха за отвороты пижамы. Старая ткань разлезлась под его пальцами, и мальчишка повалился на пол. Уже лёжа он продолжал кричать, как одержимый:
— Твоя мать убийца, а ты сын убийцы, это тебя надо в тюрьму!
В дверях толпились воспитанники. Никто их них не решался подойти к спорящим. Дети только переговаривались между собой: «Мать Франца сожгла сто человек?» «Она сожгла маму Ульриха?» «А кто это сказал?» «Все говорят!» «Разве она…» «Да! Это она инсбрукская волчица!» «А кто это — волчица?» «Разве ты не знаешь?» «А вот я знаю! Мне бабушка про неё рассказывала, когда я спать не хотел. Она сожгла тысячу человек!» «Она страшная преступница, а Франц её сын». «Как? Наш Франц?» «Да!»

Слово было сказано. В небольшой толпе детей повисла мёртвая тишина. Ульрих поднялся и, не глядя на Франца, взял свои вещи и с независимым видом направился к выходу из спальни. Франц попытался его остановить, крикнув в спину:
— Моя мать не виновата! Она же не хотела этого! Обвинять её несправедливо!
Ульрих даже не обернулся. Толпа детей замкнулась за ним. Все стоящие в дверях с ужасом смотрели на Франца. В это время появилась Тина.
— А что вы тут все толпитесь? Больному нужен покой.
Она рассеяно посмотрела на пустую кровать.
— А где же Ульрих?
— Ульрих не болен. Он совсем здоров, — устало ответил Франц, опускаясь на свою кровать.

В глаза Тине попалась записка с черепом. Воспитательница подняла её и всмотрелась в корявые буквы:
— Это ты, Нойманн, это написал? Совсем в последнее время от рук отбился. Выброси эту гадость и найдите мне, наконец, Хайнца! Что тут вообще у вас происходит?
Тина начала закипать. Когда она выходила из себя, что-то говорить ей было бесполезным. Дети бросились от дверей врассыпную.
— А тебе, Франц, что, особое приглашение нужно? Все пошли искать Хайнца. Разве ты не слышал, что я сказала?!
Вздохнув, Франц поплёлся прочь из спальни. В коридоре уже никого не было. Огромная тяжесть навалилась на его плечи. Теперь он должен в этой жизни защищаться не только сам, но и защищать свою мать. Он должен восстановить её доброе имя и доказать всем, что нельзя так долго ненавидеть человека за одну только ошибку юности.
Несмотря на всю сложность своего положения, он вдруг почувствовал и лёгкую надежду. Если его мать в тюрьме, она жива! Рано или поздно она из тюрьмы выйдет. И может быть, совсем скоро выйдет. И тогда у него опять будет семья.

Глава XII

В этот вечер с Францем никто не разговаривал. Тина, которая так и не поняла, что произошло, как следует отчитала Ульриха за симуляцию, но мальчишка как будто и не расстроился. Не стал по своему обыкновению просить прощения и объяснять свой проступок собственной глупостью. Это был его коронный ход: парень опускал глаза в пол, виновато улыбался и произносил с обезоруживающей прямотой:
— Вы же знаете, фрау, что я глуп. Бог не дал мне ума, поэтому я и совершаю глупости. Простите меня, пожалуйста.
Сердца воспитательниц после такого обычно таяли. Более того — многие из них начинали утешать такого искреннего воспитанника, уверяя его, что если человеку хватает ума признать свои глупости, не так уж он глуп.

Но в этот раз ничего такого не наблюдалось. Наоборот — Ульрих держался гордо, почти заносчиво. И удивлённая воспитательница заметила, что остальные дети как будто поддерживают его. Решив разобраться в этом позже, Тина в виде наказания приказала Хайнцу помыть пол в столовой, что он принял с полным равнодушием.
Франц сидел за уроками за общим столом и чувствовал, будто пространство вокруг него покрылось льдом. Дети расселись так, что между ними и Францем оставалось несколько пустых стульев. И от этих пустых стульев тянуло арктическим холодом. Франц пытался вести себя, как всегда, старательно делал домашние задания, но мысли разбегались.
Мальчик почти физически чувствовал чужие взгляды, сверлящие его затылок, слышал настороженные перешёптывания:
— Смотрите, совсем такой, как мы все, а сам… сын Волчицы!!!
— Как ему долго удавалось скрывать, кто его мать?
— А вдруг это передаётся по наследству? Я не хочу спать с ним в одной спальне!
— И я не хочу.
— И я.
После ужина Тина была удивлена депутацией воспитанников, которые явились к ней с требованием убрать из общей спальни Франца Нойманна.
— Это ещё зачем?! — возмущённо воскликнула женщина, — что вы ещё придумаете сегодня?!
Однако дети стояли на своём — спать в одной комнате с Францем никто не будет.
— Но что он вам сделал? — растерялась добрая женщина, — конечно, восхваляли его чрезмерно, но ведь он в этом, если сказать честно, не виноват! Да вы все сами ещё на днях его восхваляли! Что такое случилось с вами?
Воспитанники молчали, сбившись в тесную кучку, тихонько переговаривались между собой только те, кто стояли позади всех.
— Так. Мне это всё надоело! — начала закипать Тина, — если сейчас же мне кто-нибудь не расскажет, в чём дело, вы все будете наказаны. Ну! Живо. Кто хочет отправиться к Хайнцу мыть полы?
Угроза подействовала. Сначала робко, потом всё громче, дети объявили, что никто не хочет спать в одной комнате с сыном инсбрукской волчицы.

— Никогда в жизни не слыхала подобной глупости! — воскликнула Тина, — этот мальчик — ваш товарищ! Разве когда-нибудь он поступил плохо с кем-нибудь из вас? Как и некоторые из вас, он попал в приют во младенчестве. Это было в Триесте. И никто, кроме Бога не может точно сказать, кто его мать! А кто будет выдумывать, тот сейчас же получит ведро и тряпку. У нас ещё много полов, которые не помешает помыть.
— А почему же он сам говорит… — раздался чей-то робкий голос из толпы.
Тина тут же его оборвала:
— Разве кому-то что-то не ясно? А ну марш спать!
Перешёптываясь, недовольные воспитанники разошлись. Многим из них казалось, что ночью они и глаз сомкнуть не смогут от страха, однако выспались все прекрасно. Утром, когда школьники собрались на занятия, Франц увидел, что все избегают встречаться с ним глазами, а при выходе из здания приюта плотная группа школьников тут же перешла от него на другую сторону улицы.
«Ну и ладно», — подумал Франц с ожесточением. Ему было всё равно. Зато он узнал, что у него есть мать. Она выйдет из тюрьмы, он её дождётся. И всегда-всегда будет защищать. Ради семьи стоит немного потерпеть.

По школе новость пронеслась мгновенно. Не успел Франц ещё войти в класс, как тут же почувствовал любопытные взгляды. Никто не наградил его дружеским тычком, никто не спросил, решил ли он сегодня задачи по математике, и не даст ли он их списать. Вокруг него сразу же образовалась такая же ледяная пустота, которая была вчера вечером в приюте. Даже Оскар, спокойный, доброжелательный Оскар, которого он уже считал другом, пересел от него на свободное место. Оскар тоже с детства знал историю инсбрукской волчицы. Мать рассказывала ему не раз об этом позорном пятне на репутации города. И теперь Франц вызывал у Оскара неподдельный ужас.
И нет бы мальчик отказывался от такой матери! Это можно бы было понять. Тем более, что прямое подтверждение родства отсутствует. Так нет! Он соглашается с тем, что является сыном чудовища. И не только соглашается, но и утверждает, что его мать не особо-то и виновата.
Все эти новости о Франце тут же разнеслись по школе, где ещё продолжала работать полиция в связи с расследованием избиения Вайса. Следователь вместе с Маркусом уже второй день занимали директорский кабинет, куда по одному вызывали учеников, надеясь получить от них хоть какие-то намёки на личности драчунов. Дело осложнялось тем, что сам Михо, который пока ещё пребывал в больнице, не спешил говорить, от кого он пострадал. То ли боялся, то ли правда не знал, так как напали на него сзади.
В этот день Маркус заметил, что тема избиения Вайса внезапно перестала занимать школьников. Если ещё вчера многие из них пытались что-то скрыть касаемо происшествия, или наоборот — стремились выдвинуться перед следствием, доказать свою полезность, то спустя всего один день, мальчишки только вяло отвечали на поставленные вопросы и явно думали о чём-то постороннем.

В двенадцать сделали перерыв.
— Что бы это с ними могло сегодня случиться? — задумчиво спросил Маркус, наливая себе чай из принесённого директором пузатого чайника.
И почти тут же получил ответ. В коридоре послышался непонятный гвалт и крики. Выглянув за дверь, полицейские увидели, что бьют Франца Нойманна. Особенно неприятно поразило Маркуса то, что среди нападавших было больше не ровесников Франца, а учеников первого класса. Они налетали на пока крепко стоящего на ногах мальчика, как волны на скалу, с задорным, злым криком:
— Бей волчонка!
Со стороны лестницы уже спешили учителя, Франц с угрюмым видом отталкивал нападавших, ничего им не отвечая. «Вот и всё», — мелькнуло в голове у Маркуса. Он выбежал в коридор, и рванулся к Францу. Первоклашки бросились врассыпную.
— Ты как, цел? — спросил Маркус, обнимая Франца за плечи.
— Да, всё в порядке, — ответил мальчик почти весело.

К ним подбежала Берта и внимательно всмотрелась в глаза своего ученика:
— Ты точно хорошо себя чувствуешь?
Франц покивал.
— Ты не обращай внимания на то, что они кричали, — счёл нужным напомнить инспектор, — помни, что я тебе говорил: ты не Зигель, ты Нойманн. Никто не может называть тебя сыном Анны Зигель, так как ни у кого нет тому доказательств.
— Да нет, инспектор, вы не поняли, — неожиданно спокойно сказал Франц, — я знаю, что я Зигель. Вот и ваш брат, фройляйн, — обратился он к Берте, — говорил, что у меня в роду были болгары. А сегодня одноклассники мне сказали, что это ещё одно доказательство. Болгары были в роду у Анны Зигель. Да и вообще… Да, я её сын. Зачем мне скрывать это?
— Но ведь точно никто не знает… — пробормотал неприятно поражённый Маркус.
— Бросьте, инспектор, — совершенно взросло произнёс Франц, — разве вам самому это не приходило в голову много раз? Разве не это испугало вашу сестру на рождественском ужине? Да об этом твердят все, кто меня видит в этом городе!
— Франц, ты не должен так говорить, — вступила Берта, — ты другой человек, ты не должен признавать себя сыном Анны Зигель!
Внезапно Франц стряхнул руку инспектора и громко отчеканил:
— Да как вы не понимаете! Я хочу быть её сыном! Я узнал, что моя мать не бросила меня. У неё просто не было возможности меня оставить, так как она сидит в тюрьме! Мне не за что теперь её ненавидеть!
— Ну, знаешь ли… — поражённый Маркус смешно развёл руками, а Берта от удивления открыла рот.

В это время прозвенел звонок, и Франц побежал в класс.
— Да… — протянул Маркус, — никак не ожидал я от него такого. Оправдывать инсбрукскую волчицу… Признавать добровольно себя её сыном…
— Отчасти это можно понять, — задумчиво произнесла Берта, — для мальчика главное то, что его мать оставила его не по своей воле, как он считал много лет, можно сказать всю свою жизнь. Что она сделала, для него сейчас не так уж важно.
— Но это Франц! — несогласно воскликнул Маркус, — он всегда казался мне таким нравственным и не по возрасту разумным… Как же так?
— Да, мне тоже он казался всегда очень разумным и нравственным, насколько вообще можно ждать нравственности от беспризорника… — Берта медленно произносила слова, раздумывая, — но мне ещё кажется, что он не до конца понимает, что именно сделала его так называемая мать. И наверняка не знает, что её посадили в тюрьму пожизненно. Может быть, он ждёт её возвращения…
На следующей перемене Берта подошла к Францу снова.
— Подойди ко мне после уроков в учительскую, пожалуйста, — сказала она ему как можно строже. Мне надо поговорить с тобой о твоём дневнике наблюдений.
Дневники наблюдений Берта ввела на свой страх и риск. Большинство учеников эти дневники игнорировали. Но некоторые мальчики, которым действительно было интересно естествознание, дневники вели и исправно сдавали на проверку. Среди них был и Франц Нойманн.
— Хорошо, — не слишком охотно ответил Франц. Ему совсем не хотелось беседовать в этот день с учительницей, так как он понимал, что разговор будет совсем не о дневнике наблюдений. При этом он знал: что бы ему ни сказала Берта, его решение не переменится, он будет ждать возвращения своей матери из тюрьмы, и всегда будет защищать её доброе имя.

Когда после уроков Франц пришёл в учительскую, Берта заметила, что под глазом у него образовался огромный свежий синяк. Как будто этого не замечая, учительница открыла дневник наблюдений Франца и стала комментировать записи в нём.
— А ещё у меня для тебя есть интересная новость, — добавила она напоследок, — у нас в городе со следующего учебного года возобновляется работа мужской гимназии.
— Я знаю, — вздохнул Франц, — мне сказал доктор Штраус. Только мне-то что с этого? Никто не согласится платить за сына волчицы, никакие благотворители.
— За сына волчицы действительно не согласятся, — подтвердила Берта, а вот за Франца Нойманна, того, кто никогда не бросает людей в беде, является старательным учеником и мечтает стать доктором — вполне согласятся.
— Но я теперь знаю, что я Зигель, — упрямо повторил Франц, — я не хочу отказываться от своей матери. Ведь теперь я знаю, что она не отказывалась от меня. Когда она выйдет из тюрьмы…
— Она не выйдет, — сказала Берта.
— Как так? — растерялся Франц, — она что, умерла там?
— Её осудили пожизненно.
— Но за что? — на глазах Франца заблестели слёзы, — только за то, что она забыла какую-то свечу…
— Франц, о чём ты? Анна Зигель совершила преступление абсолютно осознанно и целенаправленно, она не забывала никакой свечи. Кто тебе сказал это?
Франц помялся и, наконец, ответил:
— Никто. Мне никто не говорил. Я сам думаю, что было так. Ну не свечу… а что?
Берта понимала, что перед этим мальчиком уже давно пора расставить все точки над «и», но она физически не могла сделать это сейчас. Просто не было сил. К тому же ей пришло в голову, что рассказать подробности лучше не здесь.
— Завтра, мы кое-куда с тобой сходим, — устало произнесла она, — и я отвечу на все твои вопросы максимально точно. Настолько точно, насколько я сама посвящена в эту историю. Завтра после уроков. А теперь ступай, и постарайся не слишком ратовать за честное имя Анны Зигель.

Каспер успел отоспаться после ночной смены и теперь спокойно гулял по городу. Он намеревался заглянуть в кафе Кауффельдта, но как только вдалеке показалась фигура его сестры, быстро метнулся к ней.Уж очень странной была её походка.
— Берта, что случилось? — нутром он почуял, что что-то не так.
— Случилось, — Берта выглядела совершенно подавленной, — мне пришлось рассказать Францу правду.
— Какую такую правду? — не понял Каспер, — и что такого ты о нём узнала? Нормальный парень…
— Какую? Да про его мамашу! — внезапно воскликнула Берта, заставив брата вздрогнуть, — что ты там ему говорил? Что у него в роду были болгары?
— Ну… Я только предполагал это… Да и не у всех из них такие широченные морды, но у некоторых. Ну, цыганьё, ты же знаешь.
— Ты попал в десятку, Каспер. Ты наверняка сказал это без всякой задней мысли, но… Посмотри-ка сюда, — Берта достала фотокарточки Франца и Анны Зигель.

Парень опешил. Почему он не замечал такого сходства? Почему не обратил внимание на то, что Франц ужасно похож на Анну? Этому можно найти объяснение, ведь когда случился пожар в женской гимназии, Каспер и сам был ещё мальчишкой, а Анну Зигель он видел только на газетной фотографии. Выходит, он — волчонок? Ничего себе! В который уже раз он пожалел о безвременной кончине супругов Майерхофф. У них Франц бы спокойно рос, оставаясь в счастливом неведении относительно своей настоящей родни, а теперь за ним тянется длиннющий шлейф дурной славы его жутко знаменитой мамаши.
— А бабушка Анны Зигель по отцовской линии была из семьи болгарских беженцев. Марика, кажется, её звали…
— Ничего себе совпадение… — пролепетал Каспер, а его беспечность мигом куда-то испарилась, — кому ещё ты об этом рассказывала?
— Раньше только в полиции знали. И то не все. А теперь его узнают! И в приюте, и в школе уже все в курсе!
— И что с этим делать?
— Ничего не остаётся, как посвятить его во все подробности. А то он, представляешь: решил, что Анна устроила пожар случайно.
— Это естественно, парень психологически защищается, — ответил Каспер, — у нас на фронте многие люди не могли поверить в дезертирство товарищей. И когда ты собираешься его посвящать в подробности?
— Завтра. Прямо, так сказать на местности, ответила ему сестра, — поведу на кладбище и покажу могилы погибших.
— Не слишком ли жестоко?
— А у тебя есть другой план?
Каспер только пожал плечами.

***

Настал день откровений. Фройляйн Дитрих молча провела мальчика на кладбище. Она не изменила к нему отношение, даже когда узнала, что он — Волчонок, и рано или поздно он должен был узнать правду. И лучше будет, если от неё.

— Ну что ж, Франц, — начала фройляйн Дитрих. — Я думаю, пора.
Проследовав между стройными рядами могильных плит, женщина остановилась у могилы Герды Хаусвальд.
— Что тебе Маркус рассказал про её смерть?
— Что она полезла в здание, надеясь спасти старшую подругу, и… Сгорела…
— Так всё и было. Сначала — пожар, затем — взрывы. Самодельные бомбы. Сделаны были довольно по-дилетантски, но веришь или нет, этого хватило, чтобы поймать десятки человек в огненный капкан. Это, по-твоему, случайность? Кстати, старшей подругой Герда считала саму Анну Зигель, которой на тот момент в здании уже не было.
В следующий миг она приблизилась к могиле Евы Гюнст:
— Стала ненужным свидетелем. Зарезана. Вместе со своей подругой — Симоной Вильхельм.
В её голосе присутствовало какое-то поистине иезуитское спокойствие.
Она провела мальчика дальше, и, наконец, остановилась у могилы Магдалены Вельзер.
— Она была начальницей гимназии. Спасалась через окно, но Зигель была там. Два точных выстрела, ранения рядом с сердцем. Анна была готова добить любого раненого, кто попадётся ей на пути. Она бы сделала так со всеми, кто выпал из окон или сорвался с карнизов. Но к тому времени уже скопилось множество свидетелей. Она бы не рискнула оставаться у них на глазах. Ты считаешь это случайностью?
Следующим пунктом маршрута стали могилы семьи Штоклаза.
— Они встречали старшую сестру, хотели отпраздновать день рождения. Макс позвал ещё и своих друзей. Маркус был среди них. Но начался пожар, поднялась давка. Родители побежали наверх в надежде найти свою дочь и сгорели заживо. Макс и Лиззль задохнулись в дыму, а Ирма выпала из окна. Все пятеро там и остались. А их родственники не пережили такой потери — старик Штоклаза умер от инфаркта на следующий день, а спустя неделю и бабушка ушла в мир иной. А вон там, — она кивнула головой на стоящий чуть поодаль могильный памятник, отец и дочь Фукс. В их семье было две дочери — Аннелиза и Биргит. Младшую отец любил больше, Аннелиза ревновала, конечно… Биргит не повезло оказаться там… Освальд не пережил смерть дочери и запил. Так активно поминал, что скоро и сам умер.

Чем дольше Франц слушал эту леденящую кровь историю, тем яснее он ощущал липкий, пробирающийдо костей ужас. Он как будто сам стал свидетелем тех страшных событий, чувствовал жар от пламени, слышал невообразимый грохот, выстрелы, словно сам видел умерших, и на этом фоне — хладнокровную улыбку самой преступницы. И этой преступницей была его родная мать. Та самая, которую он сначала всей душой ненавидел, которую до поры знал лишь опосредованно и желал «сдохнуть в тюрьме», и которую потом старался так яростно защитить.
Берта же, не щадя мальчика, продолжала рассказывать историю того жуткого происшествия, свидетельницей которого стала она сама. Как бы дико это ни звучало, она вдохновилась, и как будто представляла себя на месте Волчицы.
 Тогда, в тринадцать лет, она однажды, вскоре после пожара, когда дежурящий там полицейский куда-то отлучился, даже полезла в сгоревшее здание вместе с подругами. Жужа и Эльза не хотели туда идти, но Берта их уговорила. Поначалу было страшно, но потом… потом они начали там играть в прятки, и чисто из любопытства выглядывать в окна. Берта тогда заметила какую-то неуклюжую фигуру, плетущуюся по мостовой. Вот она останавливается и поворачивает голову к ней. Расстояние было довольно приличное, но Берта разглядела эти большие тёмные глаза. Взгляд какой-то странный, отрешённый и совершенно дикий.

— Да, Франц, по всей видимости, ты действительно сын Анны Зигель, хладнокровной и беспощадной убийцы. Не случайно оступившейся девушки, а настоящей преступницы. Я бы желала, чтобы тебя ничего с ней не связывало бы, но с этим ничего не поделаешь. Тебе не стоит её защищать.Только смотри мне, без глупостей, — она ухватила опешившего мальчика за руку и посмотрела прямо в глаза.
Франц понял её намёк — она предостерегает его от очередного «загула», а Берта закончила:
— И только от тебя зависит, считать тебе Анну Зигель своей матерью или нет.
Франц помолчал и глухо сказал:
 — Моими родителями были Майерхоффы. Я не знаю другой матери, кроме Фриды.

Глава XIII
— Кажется, я сглазил, назвав Нойманна лучшим, — хмыкнул математик, откладывая в сторону тетрадь.
В последнее время успеваемость Франца съехала вниз. Некогда один из лучших учеников скатился до троек, отвечал на вопросы невпопад, но главное — щетинился, как ёж. Дня не проходило без драк. Франц отбивался с остервенением, но что он мог сделать против толпы? Вот точно так же и Вайсс. Но если Вайсс изначально задирал остальных и подминал под себя, то уж Франц никак не походил на хулигана.
— Знаете, Гельмут, — Берта впервые обратилась к математику по имени, — если мы ничего не предпримем, получится…
— Он может пойти по стопам своей матери, я тоже об этом думал, — прохрипел математик, — вы ведь с самого начала всё поняли, так?
— Совершенно верно. Теперь я понимаю, что мне следовало как можно скорее всё рассказать Францу. Вот только… Всё бы и так стало ясно…
— Лавине стоять не велишь, — покачал головой математик.

А Берта сама не находила себе места. Франц уже не искал с ней встреч, ходил всегда и везде один. Разве что зачастил к Вайссу в больницу. Кажется, они сдружились с недавним врагом. Оба теперь на положении изгоев. Часто случается, что друг подставляет ногу, а враг — плечо. С Вайссом та же история.
Берта готова была взвыть от бессилия. Она чувствовала, что её миссия провалена, что судьба Франца висит теперь на волоске, особенно когда у него такой трудный возраст. Сейчас его называют выродком и сыном убийцы, что, если он решит «подтвердить» такие сомнительные титулы? Начнёт бросаться на одноклассников, грозить им ножом или заточкой… А он может — столько лет на улице рос! Уж с каким только сбродом он не водился, каких только личностей не повидал за свою жизнь!
— Что же получается? Перед нами уже готовый бандит? — голос Берты предательски дрогнул.
— Хотелось бы верить, что всё обойдётся, — озадаченно покачал головой математик, — пока в школе ведёт расследование полиция, никто не станет серьёзно задирать Нойманна, но вот потом… Что станет потом — одному чёрту известно.

Кто же открыл ящик Пандоры и выпустил страшную правду в город? Первоначально Берта подумала на фрау Вернер, но Маркус уверял, что начальница приюта — не из тех, кто станет болтать. Вероятно, кто-то подслушал разговор и разнёс по приюту. А уж потом слухи с быстротой бури помчались по Инсбруку.
Весь день Берта просидела, как на иголках. Как только рабочее время закончилось, женщина поспешила домой. В этот раз отец пришёл пораньше, хотя, как всегда, сидел, склонившись над папкой.
Каспер был выходной после вчерашней смены. Сегодня он был какой-то взвинченный и напряжённый, и это чувствовалось особенно сильно.
— Может, валерьянки выпьешь? — сочувственно спрашивала его мать.
— Эх… Мне бы сейчас что-то покрепче градусов так на сорок… — шипел сквозь зубы парень, — дурак, во дурак! А я-то думал, рубаха-парень, мозги на месте! А всё туда же!
Накануне он едва не подрался с командиром. Тот уже успел пронюхать про «волчонка» и, естественно, решил расспросить Каспера о нём. Кто же, кроме него, так хорошо знал Франца?
— Слушай, Каспер, а ты не заметил никакого сходства?
— Да какое уж тут сходство? — искренне недоумевал он, — мальчик, как мальчик. Нормальный парень.
— Да-да, нормальный… В свои двенадцать уже носит в кармане нож. Ты смотри, однажды он и тебя вот так отблагодарит за доверие.
— Матс, ты с ума сошёл?! — Каспер мгновенно вскочил с места, — он знать не знал, кто его мать, а и знал бы… Это он что ли тебе вот это, — он указал на рубцы Матса, — навешал? Или это он поджёг? Ты думаешь, о чём говоришь вообще?
— Я-то думаю, а вот ты, дружище, похоже, забыл, как надо разговаривать со старшими по званию.
— Да будь ты хоть маршалом, это не отменяет того, что ты — болван, верящий базарным сплетням! Учти: я никому не позволю оскорблять память Майерхоффа! Теперь можешь сорвать с меня погоны и уволить к чёртовой бабушке! Я не Нойроттер, чтобы за звёздочки трястись.

Встретившись дома с сестрой, он заметил, что и Берта сама не своя. Он понимающе кивнул ей и спросил:
— Франц?
— Да, он, — вздохнула Берта,
Берта села на стул и, прокашлявшись, произнесла:
— Папа, нам нужно поговорить?
— Да? — инспектор оторвался от бумаг, — о чём?
— Ты и так знаешь. О… О волчонке.
Инспектор цокнул языком, вспоминая свой откровенный разговор с Эриком Фенчи. Восемью годами ранее они уже встречались, и тогда Эрик уже успел поговорить с Кляйном. Слухи в маленьком городе расходятся быстро, потому Дитрих ничуть не удивился, когда к нему однажды подошёл молодой, приятной наружности человек и попросил «просто поговорить».
— Что ж, я согласен, — Дитрих не стал даже торговаться, — Но с условиями: первое, оно же главное, — мы будем говорить откровенно.
— Само собой, — легко согласился Эрик. — Вы же расследовали дело Анны Зигель, не так ли? Кто, кроме вас, может лучше знать детали этого преступления?
— Наверное, только сама Зигель, — развёл руками Дитрих, — вы ведь с ней уже познакомились?
— Да, и продолжаем переписываться.

Дитриху даже нравилась такая игра. Нечасто встретишь людей, готовых так искренне и прямо говорить о своих намерениях и мотивах. Эрик принимал эту игру, и не стал даже утаивать тёмного прошлого своей семьи, из-за чего в Залаэгерсеге их все презирают. Дитрих, в свою очередь, рассказывал подробности дела, стараясь, правда, не болтнуть лишнего. Чёрт его знает, этого писаку…
— Значит, вы задумали социальную драму, не так ли? Что же вами движет? Стремление показать мир глазами убийцы? Несомненно, мы должны уметь думать, как преступник, но мы не можем предотвратить появление очередного оборотня. Они вечны, как их ножи, верёвки и пули, как землетрясения и смерчи. Пытаться бороться с ними — всё равно, что воевать с ветряными мельницами. Убийцами рождаются, но не все становятся. Люди сами по себе подобны хищникам, это соответствует их природе. Кто-то просто даёт волю инстинктам, кто-то — нет.
— Вот и с вашей колокольни мы посмотрим на это дело, — не растерялся Эрик.

Удивительно, но в своей книге он практически ничего не переврал и не извратил. Разве что умолчал о некоторых деталях, либо сгладил их. Но вот о ребёнке он не спрашивал. Или спрашивал?.. Проклятая память — подводит уже… Хотя нет — спросил-таки. Но так, словно вспомнил в последний момент. Зигель лишь однажды вскользь упоминала о нём в письме.
— О, это вы как-то не вовремя, — скривился инспектор, — я предлагал её родственникам забрать его. Некоторые из пострадавших, например, фройляйн Фукс, о которой вы упоминали, сказала, что «надо её отродью шею свернуть». Вот ведь как — не любила свою сестру, задирала её, завидовала, а всё равно терять её было больно. Вы ведь видели могилу Освальда Фукса?
— Видел.
— Так активно поминал младшую дочку, что сам ноги протянул. Так вот, рождения ребёнка у Зигель ждали не меньше, чем суда над ней. Когда прошла весть о том, что у Зигель случилось мертворождение, вроде успокоились.
— А кто сказал о мертворождении? Тюремная администрация? — допытывался Эрик.
— Я интересовался её судьбой, — ответил Дитрих, — так что сообщил эту весть я.
— Так значит, вы решили успокоить общественность? — Эрик даже присвистнул, — а что на самом деле случилось?
Дитрих лишь чертыхнулся про себя — не так-то просто этого мадьяра обдурить! Чувствует, собака, когда ему недоговариваешь!

— Скорее, оградить его самого от мамаши и тени её прошлого, — Дитрих почувствовал, что контроль над ситуацией к нему возвращается, — что случилось дальше, мне неизвестно. Если надумаете ехать в Триест, загляните на огонёк к комиссару Гроссо — возможно, он расскажет вам о «ночных тварях».
— Ну, это уже по другой теме, — задумчиво произнёс Эрик, — но я обязательно загляну и передам от вас привет.
Всё это пролетело в голове Дитриха, как одно мгновение. Сейчас он ощущал неприятное послевкусие от произошедшего. Эта тайна продержалась недолго. Трудно утаить шило в мешке. Не так давно Кляйн обречённо сказал, что скоро станет на один труп больше. Что ни говори, а Кляйн остался тем же, кем и был — впечатлительным малым. Масла в огонь подлила его жена, ошалевшая от услышанного.
— Может, и сама Зигель здесь ошивается по лесам. Пусть только покажется! Я ей и Юлианну, и остальных, всех припомню!
И только Хунек демонстрировал полное безразличие ко всему. Он был не местный, потому не поддавался всеобщему ажиотажу.
Инспектор стряхнул воспоминания и спокойно спросил у дочери:
— Ну-ка подробнее: что сейчас происходит с мальчиком?
— Клюют, — сухо ответила Берта, — на контакт он сейчас не идёт. Точнее, не ищет. Если так будет продолжаться, мы можем получить очередную череду очень неприятных событий.
— Получим, — согласился Дитрих, — такие, как Нойманн, в зоне риска. Чтобы свернуть на кривую, ему нужен лишь небольшой толчок. Учитывая, какое у него досье…
— Ему не позавидуешь сейчас, — вздохнула Берта, — я не знаю, как это остановить, будто кто-то разом перевернул песочные часы… Он и учится теперь хуже, не разговаривает ни с кем… Чёрт его дёрнул сюда сунуться…
— Он бы и не сунулся, будь Фрида жива, — вмешался Каспер.
— Вот-вот. А здесь у него родни-то и нет, — согласилась Берта.
— Ну, в Инсбруке точно нет, — задумчиво произнёс Дитрих, — хотя, вроде, где-то есть… Кажется, они были даже готовы забрать его… Но я не уверен, что они сейчас живы и по-прежнему там живут.
— Где «там»? — с нетерпением спросила Берта, — может, они его признают и…
— Не так скоро, родная — сначала надо убедиться, что они живы. А потом и наводить мосты.
Берта задумчиво проговорила:
— Раньше, когда он тянулся ко мне, он как-то раз упомянул, что хотел бы найти своего сводного брата, которого ещё во младенческом возрасте забрала к себе тётка. Я бы предпочла искать эту семью, а не родственников преступницы. В этом мраке, где он сейчас оказался, Францу просто необходим хоть какой-то светлый луч, надежда, которая может удержать его на плаву.
— Обещаю, я сделаю всё, что возможно, — ответил ей отец, снова погружаясь в свои бумаги.
— И я! — добавил Каспер.
— Да ты-то, что можешь? Думаешь, что сможешь разглядеть родню Франца Нойманна с пожарной колокольни? — горько пошутила Берта над братом.
Ей почему-то всегда казалась, что его служба в пожарной части недостаточно престижна для человека его уровня.
— Не забывай, что я поддерживаю связь со многими своими сослуживцами, которых раскидало по разным городам. Сегодня же я напишу письма всем и попрошу навести справки. Хорошо, что мы знаем фамилии родных Анны Зигель. И тётки, забравшей сводного брата. Может быть, и найдём Францу родню.

***

Берта была права. Франц действительно ощущал наползающий на него со всех сторон мрак. Говоря о том, что он и не собирается отрицать своё родство с Анной Зигель, мальчик вряд ли понимал, к чему приведут его слова. Теперь, когда он пытался сказать обратное, убедить всех, что это была ошибка, и знаменитая инсбрукская волчица не является его матерью, ему просто никто не верил.
Когда он в очередной раз пришёл в больницу навестить Эрику, её мать просто захлопнула у него перед носом дверь палаты. Конечно, она пыталась изобразить, что сделала это только потому, что девочка спала, но Франц всё прекрасно понял. Наверняка, она говорила про себя нечто вроде того: «А вдруг этот волчонок такой же, как и его мамаша? Вдруг он зарежет моих детей?» И скорей всего этой глупой женщине не приходит в голову, что если бы Франц хотел причинить хоть какой-нибудь вред Эрике, он бы не стал её тащить на себе несколько километров по снегу.
Его «героический поступок» все тут же забыли. Это было так странно! По дороге в больницу, он увидел дочь бургомистерши с женихом. Ещё вчера, когда они вот так же прогуливались по центральной улице, а он бежал из школы, они оба очень радушно ответили на его поклон и начали расспрашивать, как его дела. А сегодня они испуганно отвернулись и поклона, как будто, не заметили.
Вечером в приюте поссорились малыши. Двое из них не смогли поделить старую ещё довоенную детскую книжку с картинками, а остальные разделились, приняв стороны спорящих. Уже раздавались крики, и слёзы размазывались по щекам. Уже кто-то из старших девочек побежал за воспитательницей, когда Франц по обыкновению подсел к плачущим детям, поднял с пола порванную злосчастную книжку и попытался помирить всех, предложив почитать им книжку вслух.

Франц читал малышам вслух довольно часто, и это обычно вызывало горячее одобрение. Но в этот раз всё было не так. Малыши испуганно сжались и замолчали. Даже спорящие перестали плакать и доказывать свою правоту. Франц решил сделать вид, что ничего не замечает. Он раскрыл книжку и начал читать, не соображая толком, о чём читает. Боковым зрением он видел, как слушатели потихоньку пятятся от него. Когда же он, переворачивая страницу, поднял глаза, он увидел, что читает книжку пустой комнате, малыши в испуге потихоньку ретировались за дверь.
От досады и обиды, он сунул предмет спора в горящую печку. Книжка мгновенно вспыхнула и тут же сгорела. Но малыши были как будто бы даже рады, наблюдая за этим в щёлку двери: вот, он сейчас книжку нашу сжёг, а потом не дай бог… и нас всех зарежет или сожжёт! Он же сын убийцы! Она всех своих товарищей сожгла!
Франц не знал, куда ему деваться от всех этих настороженных взглядов и сопровождающего их быстрого шёпота. Самым досадным было то, что прямо его никто ни в чём не обвинял. Пожалуй, только в школе мальчишки из других классов налетали на него на переменах с криками: «Бей волчонка». С этим он как-то справлялся. Приютский мальчишка мог за себя постоять, хотя и ходил теперь постоянно с синяками.
Одноклассники же просто предпочитали с ним на тему его происхождения не говорить. С ним вообще теперь никто не разговаривал. Если он пытался к кому-то обратиться, мальчики делали вид, что не слышат его. Ребята из класса его практически не били. Разве что теперь стало хорошим тоном подставить ему незаметно подножку или незаметно набросать в его ранец грязных комьев земли. Возможно, на открытый конфликт никто из класса не отваживался пойти из-за полиции. Хватало и избиения Вайсса, из-за которого никому до сих пор не было покоя.

Франц хотел навестить доктора Штрауса, ему инстинктивно хотелось услышать доброе слово хоть от кого-нибудь, но строгая сиделка преградила ему путь по коридору к докторскому кабинету и приказала не шататься по больнице, а идти в школу. Этой суровой женщине было бесполезно говорить, что школьные занятия на сегодня уже закончились. Поэтому Франц пошёл в начало коридора и юркнул в палату, в которой когда-то лежал сам, и в которой теперь лежал Михи Вайсс.
Вайсс, пожалуй, единственный, кого не напугали слухи о родстве Франца со знаменитой преступницей. Возможно, раньше, ещё пару недель назад, Вайсс устроил бы из новости своё привычное развлечение — травлю одноклассника. Но сейчас Михи был не в том положении, чтобы нападать на Франца. Сейчас он сам неожиданно быстро превратился в изгоя, к которому почти у всего класса были претензии.
Все мальчики считали, что это именно сам Вайсс виноват в том, что в школе прочно окопались полицейские, и всех их уже не по первому разу вызывают на допросы. К тому же и полиции, и одноклассникам, и школьной администрации изрядно надоел Вайсс-старший, требуя немедленного выяснения, кто же всё-таки напал на его сына.

— Представляешь, — говорил Вайсс Францу, который осторожно присел к нему на край кровати, — отец сам иногда так меня лупил, что я наутро и встать не мог, а теперь вот завозмущался.
— Твой отец? — удивлению Франца не было предела.
Семья Вайссов была не только состоятельной, Вайссы были по-настоящему богаты. Во время оккупации отец Вайсса смог не только сохранить свои капиталы, но и приумножить их. Он выглядел всегда солидно, носил дорогие костюмы, пенсне, в котором вряд ли по-настоящему нуждался. Скорее всего, пенсне ему было нужно для демонстрации золотой цепочки, на которой оно висело. И вот, оказывается, такой человек бил своего сына…
Хотя… Франц вспомнил, как вёл себя его одноклассник совсем недавно, вспомнил печальную историю с фрау Шлотгауэр, неудавшийся бойкот, который Вайсс с товарищами хотели устроить Берте… Мальчик, если быть честным, заслуживал изрядной трёпки.
Но тут Михи продолжил рассказ, и Франц понял, что спутал причину и следствие.

— Когда с нами жила мать, всё было по-другому. Отец тогда был довольный, весёлый, щедрый… Мать говорила, что к людям надо относиться с добром, тогда и они тебе добром ответят.
— Твоя мать умерла? — спросил Франц сочувственно.
— Нет, — ответил Вайсс с неожиданной злобой, — она бросила меня! Она сбежала от нас с отцом с каким-то циркачом или артистишкой. А отец после этого стал другим. Как помешался. Постоянно говорит, что надо себя поставить среди других людей. Что надо заставить всех уважать себя. Что надо показать свой ум и свою силу. А если этого не сделать, то сам всегда будешь ходить в обиженных.
— Понятно, — грустно кивнул Франц. Ему действительно стал более понятен этот мальчишка, который, как оказалось, был таким же одиноким, как сам Франц.
Дружба одноклассников, которая держалась на одной только физической силе Михи и его злой сообразительности, рухнула в одно мгновение, когда так называемые друзья поняли, что придётся отвечать за общие проказы.

— Я не хочу больше подчиняться отцу, — продолжил Михи, — я понимаю, что его радует, когда меня все боятся, но я так больше не хочу.
— Может быть, тебе попробовать порадовать его чем-то другим? — робко предложил Франц.
Одноклассник вздохнул:
— Пробовал. Знаешь, что он сделал с моим подарком? Просто выбросил его! А я так долго копил деньги от завтраков, чтобы купить ему новый галстук. А он сказал, что не носит такую дерьмовую дешёвку.
Мальчики помолчали.
— А ты никогда не пробовал найти свою мать? — вдруг спросил Франц.
Вайсс фыркнул:
— Да что её искать! Она и не прячется! Живёт себе в Вене открыто со своим любовником. Писала мне недавно, что мол, прости и пойми… и ещё чушь какую-то. Не хочу даже говорить о ней, она предала нас!
— А моя мама умерла, — грустно сказал Франц.
Вайсс уставился на него расширенными глазами:
— А разве она не в тюрьме? Тут, понимаешь, говорят…
Франц усмехнулся:
— Ты об инсбрукской волчице? Нет, она не моя мать. Я и сам было подумал так, но нет. Моей матерью была Фрида Майерхофф и она умерла. А маленького брата забрали родственники, которые отдали меня в приют. Это ещё в Триесте было. Теперь вот я хочу брата найти, но как это сделать…

Говоря всё это, Франц был абсолютно искренним. Но всё-таки у него была одна тайная мысль: зная, как быстро распространяются слухи в городе, может быть, через Михи сказанная сейчас информация распространится по больнице, а потом по городу.
Вайсс сам не знал, верит ли он сейчас Францу. Он прекрасно понимал, каково сейчас однокласснику. Но в любом случае, после их доверительного разговора он уже считал Франца другом.
— Вот я выйду из больницы, — сказал он, — и ты покажешь мне, кто тебя обижает. Я им…
— Да я и сам как-то справляюсь, — усмехнулся Франц, пожимая однокласснику руку на прощание.

То, что он сказал Михи, было неправдой. Он не справлялся. Замеченное математиком снижение его школьных успехов было вызвано отнюдь не его ленью или небрежением. Просто он теперь постоянно был настороже, ожидая очередной пакости. Налетающие на него со всех сторон первоклашки, орущие «Бей волчонка», были наименьшей из всех неприятностью. А вот настороженное молчание вокруг бесило его гораздо больше.
На следующий день после разговора с Михи, Франц не выдержал. Увидев утром поспешно удирающего от него в другой конец класса Оскара, с которым он раньше сидел за одной партой, Франц подбежал к мальчишке и взял его за грудки:
— Может быть, ты скажешь, чего именно ты от меня бежишь, как заяц? — прошипел он сквозь зубы.
Оскар начал вырываться и тоненько закричал:
— Я не бегу от тебя, отстань! Я просто шёл сюда по своим делам! Мне нужно!
— Так может быть, ты сядешь на своё место? — продолжал зло спрашивать Франц.
— Я не хочу, мне впереди удобнее! Я вижу плохо! — крики Оскара стали уж совсем жалобными, и Франц отпустил его с презрением.
Оскар шлёпнулся на пятую точку, и надо же было именно в этот момент войти математику!
— Так… — Бекермайер с одного взгляда оценил картину, — Нойманн, марш из класса. Теперь к несделанным заданиям присоединяются драки.
— Но я не дрался! — возмущённо ответил Франц, — и задания я сегодня сделал.
— Боюсь, что вам сегодня не удастся продемонстрировать ваши блестящие знания. Я сказал — вон из класса! И ещё: я скажу вам то, что сказал когда-то одной своей ученице — если вы не возьметесь за ум, вы плохо кончите. Я думаю, вы понимаете, о какой ученице речь. К сожалению, в её отношении я оказался прав. Мне бы не хотелось быть правым относительно вас, Нойманн.

Франц понял, что препираться не стоит. Он подхватил свою сумку и, как оплёванный, поплёлся к выходу из класса. И, конечно же, не заметил подножки. Когда Франц во весь рост растянулся на полу, а класс радостно заржал, математик нахмурился. Ему очень хотелось подойти к этому мальчишке, подать ему руку, помочь подняться и оставить его на уроке. Но заслоняя всё, перед ним вдруг встало другое лицо, так похожее на лицо Франца Нойманна. Бекермайер промолчал.
Очутившись в коридоре, Франц впервые за много месяцев почувствовал такое сильное отчаяние, которое испытывал только раз, стоя на кладбищенской колокольне. А стоит ли жить, если впереди сплошная беспросветность, если всё уже решили за тебя? Разве не старался он быть всегда справедливым, разве пожалел он для кого-то доброты или внимания? Стоят ли что-то в этом мире такие ценности как внимание, братство, дружба, человечность, справедливость и доброта?
Но так же, как и тогда, на кладбище, на самом краю, пришла помощь. Но уже не в лице городского дурачка, а в лице Берты Дитрих.
Учительница шла к нему по школьному коридору решительной походкой.
— Франц, ты почему не на уроке? Впрочем, это потом. У меня для тебя новость: я нашла твоего брата!

Глава XIV

На самом деле Берта немного преувеличила. Информация ещё нуждалась в подтверждении. Но достаточно ей было увидеть вспыхнувшие сначала недоверием, а потом радостью глаза Франца, чтобы она поняла, что фраза была сказана вовремя.
— Вы нашли Вилли? — растерянно пробормотал мальчик, — но как?!
По-хорошему Берта должна была ответить ему одним словом:
— Случайно.

Но она уверенно улыбнулась и ответила, как будто у неё и не было никаких сомнений, что сводный брат Франца всё-таки найдётся:
— Все твои друзья работали над этим. И я, и другие учителя, и Каспер, и приютское начальство, и полицейские. Это должно было произойти.
— И я смогу увидеть его? — произнёс Франц, глядя на учительницу, как зачарованный.
— Да, несомненно, ты сможешь его увидеть, — твёрдо ответила Берта, — я сама тебя к нему отвезу. Думаю, что герр директор даст мне ради этого свободный день. Конечно, это будет не завтра.
— Я подожду, — пробормотал Франц.
Он был теперь готов ждать сколько угодно и терпеть какие угодно насмешки, ради того, чтоб снова встретиться с Вилли.

— А теперь, — Берта строго сдвинула брови, — скажи мне, что ты делаешь в коридоре во время урока? Если я не ошибаюсь, у вас сейчас математика. Господин Бекермайер хвалил тебя, говорил, что у тебя способности.
— Господин Бекермайер несправедливо выгнал меня с урока! — обиженно воскликнул Франц.
— Так ли несправедливо? — спросила Берта с сомнением, — наверное, ты опять не выполнил домашнее задание. Да?
— Нет. Задание я выполнил. Он выгнал меня просто так. Потому что один из моих одноклассников не устоял на ногах, и господин учитель подумал, что я его ударил. Конечно, кому же ещё ударить бедного мальчика, как не этому ужасному Нойманну, сыну преступницы! — горько усмехнулся Франц.
— Я не советую тебе даже иронически называть себя её сыном, — заметила Берта, — чем скорее это забудется, тем лучше для всех. Ладно, пойдём в класс. Надо учиться, Франц. Ты же не хочешь, чтоб твой брат думал, что ты отстающий.

Франц представил, с каким удовлетворением тётка Юлия восприняла бы такую информацию. Вилли-то ещё мал, ему это слово, может быть, ничего и не скажет, а вот тётушка… Он резко помотал головой:
— Конечно, не хочу.
— Вот и я так думаю, — повеселела Берта и открыла дверь в класс, где математик объяснял новую тему.
— Я прошу за этого ученика, господин Бекермайер, — сказала она, проталкивая в класс Франца, — я объясню в учительской, после урока, почему.
Мальчишки от любопытства вытянули шеи. С чего это цыганка вдруг решила вступиться за Нойманна? Что её связывает с волчонком?
Математик сухо кивнул:
— Под вашу ответственность, фройляйн.
Франц, стараясь ни на кого не смотреть, прошёл на своё место.

***

— Мне кажется, Гельмут, вы несправедливы и предвзяты к Нойманну, -начала Берта свой разговор, когда Бекермайер после урока вошёл в учительскую, — он не выбирал, кем и от кого ему рождаться.
— Да, я знаю, — ответил математик, — но мне не нравится его поведение. Он уже сейчас демонстрирует то же, что и его мать в своё время. Но она-то, она… Она домашней была, а он — бродяга со стажем, который без колебаний пускает в ход кулаки. Херцог вот был с ним дружелюбен, даже излишне, а он в ответ что? Огрызаться начал. Хамское поведение нельзя спускать. Видите ли, он сам подтверждает всё, что о нём говорят.
— И как вы намерены бороться с этим? — наседала Берта, — взыскания должны быть за дело, а тут что? Ему не дают прохода, и в этом он уж точно не виноват. Вы выбрали ложную цель, как и тогда, двенадцать лет назад. Не боитесь, что с такими методами мы снова вырастим монстра?
— Что значит «мы»? — на лице математика отразилось неприятное удивление, — то, какими они вырастут, зависит только от них самих.
— И от нас — тоже.
 Математик посмотрел на свою молодую коллегу более внимательно.

— По молодости мне тоже были не чужды некоторые идеалы, — вздохнул он, — дай бог, чтобы все ваши попытки сделать проблемного ученика достойным членом общества не были бесполезными. Кстати, как вы собираетесь это делать?
В голосе старшего коллеги Берта услышала неподдельный интерес и поэтому стала рассказывать:
— Понимая, что сын (что он действительно сын Анны Зигель и у меня практически нет сомнений) не виноват в преступлениях своей матери, я решила дать ему шанс на поддержку родственников, для того, чтобы избавить мальчика от одиночества.
— То есть вы решили разыскать семью сестры матери Анны Зигель?
— Не совсем. Точнее, не только это. Когда-то Франц обмолвился мне, что был очень привязан к своему сводному брату, которого забрали к себе родственники по фамилии Штробль ещё во младенчестве, до того, как определили Франца в приют в Триесте. Вот этого брата я и решила найти.
— Но это почти невозможно, — высказался математик, — теперь это другая страна.
— Да, — продолжала Берта, — всё было действительно сложно, даже сложнее, чем я думала вначале, семья Штробль проживала не в Триесте, а в Лайбахе. Я приготовилась к долгим и упорным поискам, попросила помощи у отца и брата, но вот вчера мне случайно попало в руки вот это.

Берта перебросила к математику через стол грязную газету с масляными пятнами.
Математик брезгливо отодвинул газету и спросил:
— И что там? Почему она в таком виде?
— Вид тут ни при чём, — азартно объясняла Берта, — в эту газету один из сослуживцев моего брата Каспера завернул свой завтрак, главное — это содержание статьи!
Любопытство пересилило. Математик двумя пальцами расправил газету и прочёл:
«Сход лавины в Зальцбурге. Трое лыжников погибли в Австрии в минувшие выходные после сильного снегопада, погрузившего часть страны в хаос, говорится в сообщении нашего корреспондента.
В спасательной службе уточнили, что в районе Зальцбурга в результате схода лавины погиб лыжник из одной из соседних стран, а в западном регионе Форарльберг — погибли четыре лыжника из Вены.
Наш корреспондент поговорил со свидетелями трагедии. По словам жительницы Зальцбурга Юлии Штробль, накануне ничего не предвещало катастрофы. Однако в субботу уже с утра с гор доносился характерный гул, свидетельствующий о сходе лавин. Однако беспечные спортсмены не вняли голосу рассудка и отправились на горные склоны.

«Эти люди должны были подумать о своих семьях, а не заниматься глупостями, — заявила Юлия Штробль, — своим родным детям и своему приёмному сыну я не позволю заниматься таким опасным и бессмысленным делом, как горные лыжи»
Спасательная операция в районе Зальцбурга продолжается. Возможно обнаружение новых жертв лавины»

— Штробль — распространённая фамилия, — осторожно заметил математик.
— Да! Но совпадает и имя тоже! Тётку, которая забрала малыша Вилли, знали Юлия. Совпадает и то, что у этой женщины есть свои дети и один приёмный сын!
— И всё- таки, я бы пока не торопился рассказывать Нойманну об этом, — скептически проговорил Бекермайер.
— Я уже рассказала, — просто ответила Берта, — и считаю, что сделала правильно.

Вечером они с Каспером разрабатывали план действий.
— Наскольких я знаю, — размышлял Каспер, — когда ещё только началась война, в нашем полку, в основном, тирольцы служили, но потом нас перебросили в Карпаты, там мы уже
 в другую дивизию вошли. Зальцбургских среди наших было трое — Лиферс, Ланге и Земанн. Адреса у меня есть. Не уверен по поводу Лиферса и Земанна — до меня доходили противоречивые слухи, не знаю даже, живы ли они сейчас. Особенно Земанн — мы его потеряли тогда… Ну, он был ранен в том бою, тащили мы его на своём горбу, да в суматохе и забыли. Но вот Ланге, вроде, не так давно уехал домой. Хвастал, что Кауффельдт ему с лишком заплатил за работу, когда он обмолвился, что копит на дорогу домой. Сейчас же пойду отправлю ему телеграмму с просьбой проверить, та ли это Юлия Штробль. Заодно разузнаю про остальных.
— Постой! — раздался из соседней комнаты голос его отца, — гораздо быстрее дело пойдёт, если я запрошу по линии полиции. А то вы на телеграммах разоритесь.
— Папа, ты чудо! — обняла отца Берта.
Для неё такое проявление чувств было нечастым.
— Да, я такой, — усмехнулся инспектор Дитрих.

Глава XV

Берта считала, что с одной стороны, Бекермайер прав: нельзя давать ребёнку ложную надежду. Нельзя сообщать ему непроверенные факты. Но с другой стороны… Берта инстинктивно чувствовала, что Франц действительно находится на грани. Со всех сторон на него были направлены осуждающие или настороженные взгляды. В спину ему постоянно звучал быстрый шёпот о матери-убийце. И это всё — сразу же после неуёмного прославления его, как героя. Берта понимала, что слабая психика подростка может со всем этим не справиться, и тогда помогать будет уже некому.
Как ни уверяла Берта Франца, что его будущее зависит только от него, и считать или не считать инсбрукскую волчицу своей матерью, решает только он, но в глубине души, она постоянно думала, насколько важную роль в его поведении играет наследственность. Стойкость характера, упорство, недюжинный ум, всё это Франц наверняка унаследовал от матери. Хотя…
Берта впервые спросила себя, а куда собственно делся отец Франца? От кого могла родить ребёнка Анна Зигель? Она попала в тюрьму достаточно быстро после пожара. Неужели за те две недели, когда затравленная школьница бродила по окрестным лесам, она могла встретиться с отцом её будущего ребёнка? Или это случилось ещё раньше?

Вечером инспектор Дитрих говорил своей дочери:
— Признаться, я и сам задумывался об его отце. По всем срокам выходило, что связь с мужчиной у Анны должна была быть либо прямо накануне пожара, либо уже в заключении.
Второй вариант мы смело исключаем, но и первый всех свидетелей приводил в недоумение. Все они хором утверждают, что Зигель ни с кем не встречалась в последний свой год учёбы в гимназии. Была у неё лёгкая интрижка летом, накануне учебного года, с братом одной из одноклассниц. Но этого парня на предполагаемый момент зачатия не было в городе. Да и на суде он вёл себя так, что в отцовстве его никак нельзя было заподозрить.

— Но кто тогда? — недоумевала Берта.
— Ума не приложу, — ответил ей отец, — хотя есть у меня одна мыслишка…
— И ты молчал! Говори же, папа! — Берта затормошила отца.
— Гипотеза нуждается в подтверждении, — задумчиво проговорил инспектор, — я давно хотел проверить эту версию, но сама видишь…
Дитрих приподнял внушительную стопку бумаг, которую он принёс домой с работы. Времени у него действительно не было.
Дитрих скучал по старым, добрым довоенным временам, когда он действительно занимался, в основном, расследованием преступлений. Сейчас же, как на начальника отделения, на него свалилось множество бумажной работы. Как человек деятельный, он пытался переложить её поначалу на подчинённых, но в результате бумаг становилось ещё больше, и Дитрих смирился.

— Папа, скажи мне, — не унималась Берта, — может быть, я могу это сделать сама?
— А что, все двойки на сегодня ты уже поставила? — пошутил её отец.
— При чём тут двойки! Я на самом деле хочу помочь мальчику! И ещё… — Берте было немного неловко говорить, но она понимала, что отец знает её, как облупленную, — если честно, меня дико интересует эта история. Ещё с детства. Ну ты же знаешь…
— Да уж, хохотнул Дитрих, — никогда не забуду, как искал вас с подругами в лесу. Ну, а что касается отца ребёнка…
При расследовании этого дела я познакомился с местным лесничим. Неплохой человек, хоть и недалёкий, на тот момент лет пятидесяти с небольшим.
— Ты думаешь, что он?.. — начала Берта.
— Нет, не думаю, что это он. А вот сын его… Насколько я помню, завали его Густав. Парень был не то, чтоб совсем ненормальный, но скажем так… небольшого ума и слабого здоровья. Эпилепсия у него была, если я не ошибаюсь. Так вот этот Густав значительно замедлил тогда наше следствие. Это он подкармливал и лечил Анну Зигель во время её странствий по лесу. Он, понимаешь ли, был в неё влюблён. Или мне так показалось. Но, как ты знаешь, если мне уж что-то показалось, то дело наверняка нечисто.
— Так почему же ты до сих пор не выяснил это точно? — удивилась Берта, — если у Анны Зигель не было накануне пожара связи ни с кем из горожан, а с этим Густавом она встречалась, да ещё и в лесу, без свидетелей…
— Тут не всё так очевидно, — задумчиво проговорил инспектор, — дело в том, что за время следствия я очень хорошо узнал характер Анны Зигель. Такая личность, как она, ни за что бы не стала связываться с таким парнем, как несчастный сын лесничего. Единственное, что она могла принять от него — это какую-то помощь. К тому же Франц Нойманн настолько не похож на эпилептика Густава, что я просто не могу представить его сыном того парня.
— Ну это ни о чём не говорит, — пробормотала Берта, — внешне он может быть похож на мать. И эпилепсия может не передаться по наследству.
— Да, — согласился инспектор, — тем более, что других кандидатур на роль папаши не наблюдается.
— А чем он не похож? Какой он был, этот Густав, — продолжала Берта тормошить отца.
— Он был худой, рыжий и конопатый. Всё, Берта, не мешай мне работать. Обещаю, что в ближайший выходной мы с тобой съездим в имение лесничего и посмотрим на его сына. Если ты хочешь, конечно.
— Конечно, хочу, — обрадовалась Берта.
— Да, и ещё, — продолжил Дитрих, — пойди в прихожую и достань из левого кармана моего плаща телеграмму. Хотел дождаться Каспера, но ты же не дашь мне спокойно работать. Там ответ о его сослуживце Ланге. Думаю, что им будет приятно возобновить общение хотя бы пока в виде переписки. Он, возможно, и сможет что-то сообщить о названном брате Франца Нойманна. Вообще, тебе не кажется, что этого Франца стало как-то слишком много в нашей семье?
Берта сбегала за телеграммой. В ней действительно содержался адрес Ланге. Вот Каспер обрадуется! Будет ему, с кем вспомнить фронтовые будни. Берта была этому очень рада, так как рассказы брата о войне уже стали её утомлять. Касперу же был необходим слушатель. Для того, чтобы спокойно жить дальше, ему было необходимо говорить о тех драматических событиях, которые сопутствовали гибели одной из самых великих мировых империй.

Как он и обещал дочери, инспектор освободил ближайшее воскресенье для поездки в лес. Стояла весенняя распутица. От идеи взять полицейский автомобиль по этой причине отказались, наняли маленькую, надёжную двуколку.
Инспектор с удовольствием вдыхал свежий февральский воздух. Как давно он не был здесь!
— Как бы нам не заблудиться, — сказал он дочери, оглядываясь по сторонам.
Если в городе за эти годы почти ничего не изменилось, если не считать неизбежных признаков прогресса в виде редких автомобилей и телефонной связи, которая теперь, как паутина, покрывала все районы Инсбрука, то на этой лесной дороге всё смотрелось по-новому. Деревья выросли, старые тропинки заросли кустарником, вместо них появились новые.
— Помнишь, где-то здесь я сажал вас на повозку, после того, как выловил в лесу? — спросил Дитрих у дочери.
Берта отрицательно покачала головой. Ей не хотелось вспоминать о своей детской глупости. Молодая женщина теперь понимала, как безрассудно себя вела. Ещё и вещественные доказательства тогда у отца стащила. Она сидела, нахохлившись, спрятав кисти рук в рукава своего длинного чёрного пальто, и не смотрела по сторонам.
Дома ей казалось, что поездка в лес по следам давних событий будет весёлым развлечением, но сейчас, на грязной дороге, последи мокрого чёрного леса, всё ощущалось совершенно по-другому.
— Ну что, кажется, здесь, — Дитрих остановил пролётку.

Они привязали лошадей к ближайшему дереву и вошли в лес, стараясь ступать не по земле, а по прошлогодней траве.
Как ни странно, в лесу было менее грязно, чем на дороге, так как тонкие сплетённые между собой стебельки составляли в целом пружинистый ковёр. Инспектор шёл почти наугад, руководствуясь, скорее, чутьём, чем какими-то приметами или воспоминаниями. Он сам не мог сказать, что ведёт его, но был уверен, что найдёт имение лесничего даже с закрытыми глазами. Слишком многое ему пришлось пережить в этих местах.
Минут через сорок отец с дочерью вышли на широкую поляну, уже частично заросшую кустарником. На другой её стороне стоял довольно большой, облезлый дом с двумя входами и высокой крышей. Некоторые его окна были заколочены. Но было видно, что в доме кто-то живёт. Из леса к одной из дверей тянулась тоненькая тропинка, а в колоде перед входом торчал топор. Видимо, только что здесь рубили дрова.
— Здесь? — спросила Берта и удивилась, насколько боязливо прозвучал её голос.
— Да, — ответил её отец, — хотя в прежние времена это место выглядело совсем по-другому.

Дитрих вспомнил простой, но обильный ужин, которым угощал его добряк-лесничий, горящий камин, уютную и достаточно дорогую, как для такого места, обстановку. Что случилось здесь, почему имение в таком запустении?
Они с Бертой прошли по тропинке через поляну, подгибаясь под ветками молодой поросли, которую, видимо, тут никто давно не убирал, и подошли к ближайшему окну. За окном слышались какие-то звуки.
Дитрих поднял руку и решительно постучал в грязное стекло. Он был здесь с частным визитом, но стук был особый. Берте показалось, что отец сейчас крикнет: «Откройте, полиция!»
Однако кричать не пришлось. Дверь приоткрылась, и они увидели глубокого старика в старой оленьей куртке, которая висела на нём, как на вешалке.
По выражению лица отца Берта поняла, что Дитрих узнал хозяина дома. Но что удивительно, и хозяин дома узнал инспектора.

— Добрый день, господин инспектор, — проговорил он так спокойно и буднично, будто они расстались только вчера, — что вас опять привело в наш лес? Неужели новое преступление?
Этот человек, видимо, не замечал, насколько он изменился и опустился, насколько изменился его дом и окрестности. Так часто бывает, когда изменения происходят постепенно, день за днём. Человек осознаёт себя всё тем же, и только окружающие могут заметить разительную перемену.
— Нет-нет, — поспешил успокоить старика Дитрих, — нового преступления не случилось. Я пришёл к вам по поводу старого, того самого…
Тут инспектор с ужасом осознал, что напрочь забыл, как зовут его собеседника. Это осознание было неприятно не столько потому, что он не знал, как обращаться к хозяину дома, сколько потому, что он сам вдруг подумал, что тоже ведь стареет. И, возможно, тоже не замечает этого процесса. Конечно, внешне инспектор Дитрих выглядел ещё хоть куда, но предательская седина уже почти полностью покрыла его когда-то абсолютно чёрную шевелюру. А теперь вот и имена забывать стал. И это он, который раньше никогда не жаловался на память, и мог в любой момент назвать и имена фигурантов, и обстоятельства любого дела, которое доводилось расследовать.

А старик лесничий, как будто нарочно, подтвердил его мысль, оглядывая его седые волосы:
— Да, господин инспектор, время идёт, и мы не молодеем.
Дитрих вздрогнул, но тут же взял себя в руки и принял деловой вид:
— Мы с дочерью можем пройти в дом, господин лесничий?
— Да, конечно! — хозяин дома сделал широкий приглашающий жест, — только у меня холодно, я ещё пока не успел растопить, да и не убрано… С тех пор, как погиб мой Густав, я редко убираю.
— Густав погиб? — насторожилась Берта.
— Да, — горестно вздохнул лесничий, — погиб, итальянцы убили моего сына.
— Но чем же он смог им помешать? — удивился инспектор.

Лесничий провёл их в сырую, тёмную гостиную, усадил в пыльные кресла у нетопленного камина и начал рассказывать:
— При итальянцах мы лишились нашего дохода. Я уже не получал жалованье. И охотники перестали ездить в наш лес. Не до того было. Мой вклад в городском банке пропал. А ведь я когда-то был небедным человеком, кое-что мне досталось от родителей. Нельзя сказать, чтобы мы голодали, у меня и в доме были кое-какие деньги и припасы. Но Густав очень боялся, что они скоро закончатся, и нам нечего будет есть. Он устроился на работу — ничего особенного, просто помогал в пекарне. Я был против этого, вы же помните, инспектор, у него были припадки…
В тот день это случилось на улице. Густав обычно предчувствовал начало припадка и старался остаться в этот день дома. Но в тот раз он не хотел пропустить работу. Он упал на улице, изо рта пена… А мимо шли итальянские солдаты и стали кричать, что у моего мальчика бешенство. Они застрели ли его, понимаете? Прямо там же на улице, ни за что!
Неожиданно для себя Дитрих вдруг сказал:
— Господин лесничий, мы с дочерью сочувствуем вашему горю. Но весть, которую мы вам принесли, возможно, станет для вас радостной. Есть шанс, что у вас есть внук.