7. Взятие Смоленска

7. ВЗЯТИЕ СМОЛЕНСКА.  В 1513 году к Сигизмунду отправился русский гонец со «складной грамотой», в которой подробно перечислялись все явные и косвенные признаки непримиримой враждебности польского короля по отношению к Москве и сообщалось: «Взяв себе Господа в помощь, иду на тебя и хочу стоять, как будет угодно Богу, а крестное целование слагаю». Сразу после этого громадное русское войско с артиллерией в 150 стволов и первыми в русской истории отрядами пехотинцев, вооруженных не копьями и мечами, а пищалями, подвалило к стенам Смоленска и обложило его со всех сторон. Повелев выдать войскам несколько бочек вина для храбрости, Василий отправил своих нетрезвых ратников на штурм, желая видимо решить дело одним отчаянным приступом, но даже и такой убойной силе, как пьяные русские, не удалось преодолеть плотный заградительный огонь крепостной артиллерии. Поторчав у города ещё пару месяцев, разорив округу и нахватав пленных, Василий увел свою армию домой. Другие русские отряды, действовавшие автономно, городов не штурмовали. Разорив окрестности Холма, Орши, Друцка, Борисова, Бреславля, Витебска, Минска и Киева, они ушли на Русь, уводя с собой пленных и обозы с добычей.

Провал первого похода не означал прекращения всей войны. Смоленск был нужен Василию как никогда раньше, и не столько ради того, чтобы утвердить авторитет Москвы на международной арене, сколько ради поднятия упавшего духа в войсках, уставших уже из года в год без особого успеха биться лбом о смоленскую цитадель. В том же году, не смотря на отчаянные призывы Сигизмунда возобновить мирные переговоры, русская армия вновь двинулась на запад. Передовой полк князя Репнея и окольничего Сабурова, прокладывая путь для остальных войск, первым вышел к Смоленску и загнал в крепость тамошнего наместника, пана Юрия Сологуба, пытавшегося встретить россиян в поле. 25 сентября к Смоленску подошла главная рать и вновь обложила город со всех сторон. Шесть недель русские бомбили крепость из пушек, разоряли округу, подтягивали дополнительные рати из Пскова и Новгорода, однако город им вновь не поддался. Попытка взять защитников крепости измором также не увенчалась успехом. Горожане были совсем даже не против того, чтобы без боя передаться своим, однако пан Сологуб и смоленские бояре пока сидели прочно, ситуацию в осажденной крепости контролировали и сумели продержаться до того момента, когда дожди и грязь, оставившие русское войско без припасов, а также слухи о приближении к городу большой литовской армии заставили московское командование снять осаду.

Попытка князя Василия Шуйского с новгородским ополчением со стороны Великих Лук взять хотя бы Полоцк успехом также не увенчалась. Этот город уже успел нахлебаться западной ментальности и не выказывал никакого желания возвращаться в лоно древнего отечества, где во всех слоях общества, кроме разве что самого «верхнего», эмоционально-чувственный компонент по-прежнему превалировал над прагматично-материальным, а жесткая централизация власти не допускала даже и мысли о возможности какого-то там местного самоуправления. Полоцкой знати такого добра и даром было не нать! Начавшиеся проливные дожди развели противников по казармам, загасив на время пламя войны.

Русские ушли, а Литва начала готовиться к новому вторжению с востока. Она все ещё надеялась на то, что ей удаться удержать за собой русские волости, захваченные «миндовгами» и «витовтами» во времена монгольского лихолетья. И Литве и всей остальной Европе, ещё предстояло освоить истину, которую через три с половиной столетия озвучит Отто фон Бисмарк: «Не надейтесь, что единожды воспользовавшись слабостью России, вы будете получать дивиденды вечно. Русские всегда приходят за своими деньгами». Сейчас русским деньги были не нужны, они шли на запад с тем, чтобы вернуть свои города и земли.

В 1513 году в Новгород прибыли послы Стена Стуре-Младшего, с которыми был подтверждено перемирие между Швецией и Московией на 60 лет. В том же году Москве удалось заключить союзный договор с датским королем Иоанном – непримиримым врагом Ганзы и Швеции. Москве этот союз был нужен в первую очередь для того, что удержать шведов от вмешательства в русско-литовскую войну, и возможно, собственно именно поэтому шведы и примчались в Новгород, дабы лишний раз засвидетельствовать русским свое миролюбие.

В 1514 году в Москву прискакали послы императора Максимилиана Габсбурга. Австрия желала, чтобы война русских с Литвой продолжалась, ибо у австрийцев во всем этом был собственный интерес. Москвой, разумеется, это могло только приветствоваться, и антилитовский союз с Габсбургами был заключен. В договорной грамоте австрийцы обращались к Василию, как к императору и величали его «царем». Впрочем, как и в прошлый раз, русско-австрийский союз просуществовал недолго. Пугнув Сигизмунда образом бородатого московского ратника с бочкой вина под мышкой, Максимилиан, сделал короля более сговорчивым и, выторговав у того приемлемые для себя условия мира, заключил с Литвой мирный договор, даже не поставив о том в известность Москву. Европа нарождающуюся мощь Русского Государства заметила, взяла её в свои расчёты, но всерьёз пока ещё не воспринимала. Для Москвы это стало ещё одним дополнительным стимулом к тому, чтобы завершить войну с Литвой победоносно. А значит, вперед, на Смоленск!

Бог Троицу любит! В мае 1514 года, когда в Москве торжественно встречали первого на Руси турецкого посла, 42-тысячная русская армия в третий раз двинулась к Смоленску, на этот раз её усилили дополнительной артиллерией, на которую и было решено сделать основную ставку. Появились в армии и первые отряды немецких наемников, для которых ратное и пушкарское дело были профессией. Нанимал «солдат удачи» Михаил Глинский, который ради такого дела лично смотался в Германию. В Московию наемников переправляли через земли нейтрального пока Ливонского Ордена. Отставание Руси от Запада в военном искусстве, особенно в том, что касалось тактики и управления войсками, стало слишком явным для того, чтобы и дальше этого не замечать. Сражаться с Востоком русские уже умели, там они научились громить врага, превосходившего их числом. Теперь же им предстояло научиться вести войну ещё и на Западе, где они сами пока что брали верх в основном за счет численного перевеса над противником, да к тому же на территориях, где им были обеспечены симпатии местного населения.

8 июня царь покинул Москву и отправился в действующую армию. Смоленск снова был взят в плотное кольцо осады. На этот раз  посылать пьяных ратников на штурм никто не стал. Вместо этого город был окружен кольцевым тыном из кольев, в сторону смоленской цитадели развернули полторы сотни орудий и 29 июня начали швырять в крепость каменные ядра, окованные свинцом. Результаты планомерной и беспощадной артподготовки были предсказуемы. По большей части деревянный город очень скоро запылал, начали рушиться крепостные стены, всю округу заволокло густыми клубами черного дыма от пожаров и сгоревшего пороха. В этой кошмарной дымовой завесе совершенно ничего нельзя было разглядеть, и можно было лишь услышать, как гулко бабахают орудия, да явственно ощущалось, как в такт выстрелам содрогается под ногами земля. С уцелевших стен и башен горожане кричали, что готовы перейти под руку Москвы, но смоленский наместник Юрий Сологуб все ещё медлил с принятием очевидного уже решения, тянул время, слал к московским воеводам гонцов, предлагал вступить переговоры, и дабы его «поторопить», артподготовку было решено продолжить. По приказу царя 29 июля начальник русской артиллерии Стефан с левого берега Днепра открыл огонь по городу из громадной осадной пушки. После третьего её выстрела, горожане сами отворили ворота и толпой вышли из крепости. 31 июля сложил оружие и гарнизон. 1 августа на рассвете русское войско торжественно вступило в Смоленск. Местным епископом Варсонфием был отслужен молебен, во время которого горожане присягнули на верность московскому государю. Смоленский наместник Юрий Сологуб присягать Василию отказался, и его отпустили в Литву, где позже он был казнён за самовольную сдачу противнику важной в стратегическом плане крепости.