Ч1. Глава 9. Улль с Гиблых болот

Дорогой читатель! Вы открыли девятую главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с начала. Помимо первой главы, там вы найдёте также аннотацию и предисловие к книге.

Я также являюсь автором и всех иллюстраций, которые встретятся вам на страницах «Огней» (включая обложку). Больше красоты к этой истории — на моём сайте (ссылка в профиле).

Приятного чтения!

* * *

ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 1. Слуга колдуна
Глава 9. Улль с Гиблых болот

Лес плыл сплошным пёстро-зелёным облаком, и Гиацу даже не успевал рассмотреть его. Как и всегда, не вилась под копытами коня никакая тропа — Оллид старательно избегал возможных встреч с людьми. Да и ни один человек, будь он в здравом уме, не рискнул бы пробираться столь гиблой дорогой. Заросли кругом с каждым днём становились всё плотнее и жёстче. И если Туринар и выбегал на открытые пространства, то они оказывались заболоченными низинами, в которых колыхался беспокойный туман. Поначалу низин было немного, но вскоре Гиацу обнаружил, что твёрдая почва совсем сменилась болотами.

Путники провели в дороге уже много дней. Луна в небе всё наливалась и наливалась — вот-вот округлятся её бока. Спали мало, и в основном — днём. В тёмное же время колдун гнал скакуна сквозь непроглядный мрак: как Туринар разбирал, куда ехать, для Гиацу оставалось загадкой. Небо то и дело застилали облака, звёзды — и те появлялись не всякий раз. Конь долго бежал на запад, огибая болота да углубляясь во всё более дикие и безлюдные дебри. Затем Оллид повернул на север, и шаг Туринара стал медленнее и осторожнее: наступишь не туда и увязнешь по самое брюхо.

Колдун давно не бывал в этих местах, но изменились они с тех пор мало: разве что туман, круживший по болотам, сделался гуще да темнее. Он тянулся с востока, где в самом сердце Гиблой трясины, подобно пауку в ожидании добычи, сидела в своём доме Инганда. Оллиду она не нравилась, и он старался обойти её владения стороной. Лучше было бы добираться до Диких гор через болота в землях лайя, но неизвестный преследователь спутал все замыслы.

Оллида с Ингандой сейчас разделяло много дней пути, но он всё равно ощущал её незримое присутствие во всём: в тихом, вкрадчивом ветерке, цеплявшемся за плащ; в холодной, колкой мороси, порой сыпавшей из нависших над болотом облаков; и даже в воде, дрожащей под копытами коня. Эта колдунья была старше Оллида на несколько сотен зим. Когда он родился, она уже жила на болотах. Говорили, будто она никогда не покидала их и сама подобна гиблой топи.

Большинство колдунов избирали путь лекарей. Некоторые, как Инг Серебряный или мать Оллида, помогали советами князьям, боролись с засухами, неурожаями и наводнениями. Иные бродили по земле, накапливая знания да пытаясь проникнуть в тайны мира, — когда-то и Оллид был в их числе. Инганда же сидела в своём ветхом доме и вместо знаний собирала утопленников. Как и другие колдуны, она избегала убийств. Но болото прекрасно справлялось с этим вместо неё, и оборвавшиеся жизни служили Инганде своего рода защитой. Она окружала себя ими, и они становились её войском, манившим в пучину каждого прохожего, будь то простой охотник или князь с верной дружиной. Оллид считал, что рано или поздно старая колдунья пожалеет об этом. Но шли года, зима сменялась новой зимой, а Инганда всё так же здравствовала, и люди всё так же пропадали на её болотах.

Этой ночью Оллид не стал гнать Туринара вперёд, а остановился на ночёвку. Топи кругом были слишком глубоки и опасны, чтобы так же легко ехать по ним во тьме. Густели сизые сумерки: казалось, они плотным кольцом окружают незадачливых путников, и даже бравый конь, никогда ничего не боявшийся, недовольно мотал головой, отгоняя липкий мрак.

Ночь выдалась особенно зябкая, и хотя ужин сегодня готовить не требовалось, Оллид решил, что костёр не помешает. В этой части болота оказалось много деревьев — в основном старых, поваленных, обвитых другими растениями и покрытых плотной бронёй из мха и лишайника. Ветви легко сами отваливались от мёртвых стволов: колдуну даже не пришлось собирать дрова. Он лишь поднял ветер, который одним сильным порывом наломал целую кучу хвороста и бросил её прямо к ногам Оллида.

— Почему ты всегда так не делаешь, господин? — удивился Гиацу. Он вынул несколько веток из своих волос и кинул в общую кучу. — Будь я колдуном, я бы только так и собирал дрова!

— Скажи это по-алльдски, — попросил Оллид.

Гиацу насупился. Он уже неплохо понимал местный язык: господин постоянно учил его в дороге и рассказывал длинные истории, заставляя повторять их. Но говорил семанин всё равно с трудом.

— Ну же! — поторопил колдун. — Не будешь пробовать, никогда не освоишь алльдский.

— Почему ты делать… — медленно начал Гиацу.

Оллид молча отобрал часть веток про запас, а из другой части сложил небольшой костёр. Велел дровам просохнуть, и тёмный дым с шипением поднялся над ними, сливаясь с подступающими сумерками. Затем колдун махнул рукой:

— Гори! — приказал он.

Тотчас вспыхнуло пламя, озарив тёплым сиянием маленький клочок земли посреди болота. Высоко взметнулись красновато-рыжие языки огня, отражаясь в тёмной глади воды. Но вскоре они присмирели и спокойно затанцевали по сложенным веткам.

— Почему ты не делать… — снова попытался Гиацу.

Оллид достал котелок и, зачерпнув грязной воды, поставил его в алое сердце пламени, а сам уселся рядом на ткань для навеса и поглядел на семанина.

— Почему ты не делать всегда? — спросил наконец тот.

— Хорошо, — похвалил Оллид и медленно произнёс полностью: — «Почему ты не делаешь так всегда?» — и сам себе ответил на алльдском: — Я и воду подогреть могу без огня. Но мне нравится заниматься обыденными вещами. Я люблю смотреть, как горят дрова, как медленно закипает вода в котелке. Когда живёшь семьсот зим, торопиться некуда. Хочется наслаждаться каждым мгновением. Почему бы не подождать, пока вода закипит? И не собрать дрова самому? А заодно и размяться.

Гиацу озадаченно молчал: так много слов на чужом языке! Даже прозвучали вопросы. Надо ли на них отвечать? Семанин подставил руки теплу костра, желая согреться и потянуть время. Оллид усмехнулся:

— Кроме того, если часто тратить силы по мелочи, их может не хватить на что-то важное. Например, на то, чтобы кого-то вылечить.

— О! — кивнул Гиацу: на сей раз он понял всё сказанное.

— А ещё, — продолжил Оллид, — я не люблю без веского повода повелевать миром вокруг. Иначе мир рано или поздно взбунтуется против такой власти. Как тот лес, в котором мы были…

Сумерки обступали клочок земли, на котором ярко полыхал костёр. И плавала вокруг тишина: смолкли даже лягушки и комары, до того беспрестанно кружившие над ухом. Какое-то время Гиацу ещё слышал птицу, кричавшую вдали протяжно и тоскливо, но теперь оборвался и её голос. Даже ветер — и тот затаился. Мальчик поёжился и подвинулся ближе к господину.

Вода стала закипать, и Оллид выудил из-за пазухи маленький мешочек с растёртыми лекарственными травами и ссыпал немного в котёл. Эти травы способны даже из опасной болотной жижи сделать пригодную для питья — нужно лишь хорошенько поварить их. Здесь, к западу от Гиблой трясины, негде отыскать родники или чистые ручейки. Да и живность вся прячется. Так что, окажись на месте Оллида обычный путник, без запасов питья и пищи, он бы долго не протянул.

Еда, которую собрала в дорогу Нилльяда, уже давно кончилась, и колдун снова принялся за охоту. Вчера ему удалось наловить достаточно дичи, и теперь оставалось лишь разогреть приготовленный заранее ужин. Оллид развернул пропитавшиеся жиром листья, нанизал мясо на ветку и передал Гиацу.

— А русалки тут есть? — спросил мальчик, вновь переходя на родной язык. — Наверняка на болотах многие тонут.

Оллид покачал головой:

— Болото — не то же самое, что река. Здесь всё иначе…

В этот миг за их спинами раздался громкий всплеск, и Гиацу едва не выронил свою ветку. Он вскочил и обернулся, но лишь сумерки колыхались перед ним. Если кто и всплывал, так, верно, уже нырнул обратно, и только отблески костра блестели на влажных круглых листьях кувшинок. Оллид остался сидеть, но лицо его помрачнело.

— Гиацу, мне надо кое-что пояснить тебе, — проговорил он тихо. — На этих болотах живёт колдунья…

— Колдунья?! — выпалил семанин. — Как и ты?

— Как и я… — неохотно согласился Оллид. — Её дом окружает гиблая трясина, и каждый год здесь пропадают люди. Она… собирает их. Бывало, даже целые войска уходили под воду.

Оллид протянул к костру свою ветку с мясом:

— Когда человек умирает, дух его отправляется к Халльфре, пировать с предками да вспоминать былые годы. А тело остаётся. Говорят, если сжечь тело, то дух быстрее найдёт посмертные чертоги. Если же не сжигать, дух будет долго скитаться по земле, — Оллид задумчиво крутил ветку, и в глазах его плясало красноватое пламя. — Но утонувшие в болоте не разлагаются. Ни звери, ни люди. Они лишь сереют, и то не сразу…

— Ты видел? — прошептал мальчик.

Он совсем забыл про своё мясо, и его палочка опустилась слишком низко.

— Твоя еда сейчас сгорит, — предупредил Оллид и продолжил: — Да, видел. Я пытался понять, что происходит с этими людьми.

— Ты прям… трогал их?

— Ну… да. Однажды мне удалось выловить утонувшего воина, — признался колдун. — В народе говорят, будто души таких утопленников вовсе не достигают чертогов Халльфры, а всё блуждают и блуждают по болотам.

Гиацу смотрел на него совершенно круглыми глазами:

— И как тебе было не страшно?

Оллид хотел ответить, но его вдруг прервал детский плач, донёсшийся из тьмы. Колдун поглядел на слугу и заговорил громче:

— Но то, что обитает на болотах, — это не потерявшиеся души, которые не могут отыскать дорогу в обитель предков. Это нечто иное.

— И что это? — спросил Гиацу, едва шевеля губами.

— Некая остаточная жизнь, — пояснил Оллид. — Страхи, переживания, страдания, желания, которые человек копил в себе много лет. На болоте они воплощаются в бестелесную оболочку, напоминающую человека при жизни, и могут даже говорить его голосом. Они жалуются и плачут, заманивая других в ту же ловушку, куда угодили сами.

Гиацу в ужасе придвинулся вплотную к господину. Тот что-то сказал, но от страха мальчик не сразу разобрал, что именно.

— Я говорю тебе это не для того, чтобы запугать, — терпеливо повторил Оллид. — Мне нужно, чтобы ты уяснил: те, кого ты повстречаешь здесь, не смогут ничего с тобой сделать. Эти люди уже не живые. Они не тронут тебя. Но попытаются уговорами и угрозами заманить в трясину. Не отходи от меня, ты понял?

Гиацу неуверенно кивнул, оглядываясь. Оллид развернул его к себе и ещё раз спросил:

— Ты понял, Гиацу? Не отходи от меня. Что бы ты ни услышал.

— Я понял, — хрипло отозвался мальчик. — Не отходить!

— Хорошо, — колдун отпустил его и подбросил в костёр ещё веток. — Пока пламя горит ярко, к нам никто не приблизится. Тёплый свет солнца или огня отпугивает призраков. Но они станут бродить рядом.

— А много их? — Гиацу тщетно пытался унять дрожь.

— Не знаю. Обычно это те, кто утонул неподалёку, — Оллид, словно ничего не происходило, принялся спокойно есть. — Этим болото и отличается от реки. Утонувшие в реке уплывают далеко по течению, но в болоте нет движения, и оно неохотно расстаётся с тем, что попало в него. Говорят, даже алльдский бог Мьягрун, ведающий всеми водами на земле, не захаживает на болота, и слуг его здесь тоже не встретишь.

Оллид указал веткой на тёмную топь:

— На болоте стоячая вода, и свойства у неё такие, что утонувшие не разлагаются многие сотни зим. Тот человек, которого мне удалось однажды достать, был в облачении тусарского воина. Его княжество погибло почти семьсот зим назад, и никто с тех пор не носит подобную одежду.

У Гиацу кусок в горло не лез, но он заставил себя жевать.

— А зачем ты вообще… — начал он, да новый всплеск неподалёку прервал его. Гиацу сжал в руке палку с мясом, готовясь обороняться, если придётся. Но всё стихло, и тогда мальчик продолжил, не переставая напряжённо вглядываться во мглу: — Зачем ты вообще ковырялся в болоте и доставал утопленников?

Колдун доел мясо и, выудив из костра котелок, налил питьё себе и Гиацу.

— Были времена, когда я путешествовал. Посещал Таунх-земли, Крылья Дракона, где живут лайя. Там много холмов и трясин. Издревле лайя хоронили своих мертвецов в болоте, потому что верили, что таким образом те обретут бессмертие. Тело ведь сохраняется. И порой по ночам рядом с ним можно увидеть нечто очень похожее на самого человека. Тот самый призрак остаточной жизни. Сгусток из страхов, переживаний, желаний, которые принимают вид человека, но на деле — лишь туман. Однако лайя полагали, что это душа, и безуспешно пытались вернуть её в тело.

— А почему ты интересовался бессмертием? — озадаченно спросил Гиацу. — Ты ведь и так бессмертен.

Он глотнул из своей деревянной плошки и резко закашлялся:

— Гадость какая! Горько!

Оллид развёл руками:

— Ничего другого нет. Пить из болота без этих трав нельзя, так что терпи, — он спокойно допил свой отвар и зачерпнул из котла ещё. — Я не бессмертен, Гиацу. Однажды и моя жизнь подойдёт к концу. Просто по человеческим меркам это будет очень нескоро. Но дело не во мне. Я хотел знать, можно ли продлевать чужие жизни.

Снова раздался плач, на сей раз громче и ближе. Плакал ребёнок, и, казалось, он направлялся прямо к костру. Гиацу даже различил шлёпающие звуки, будто некто шагал по лужам. Но кругом расстилалось болото, и по нему нельзя было идти так легко. Семанин почувствовал, что опять дрожит, и сжал миску, едва не выплеснув на себя горячий отвар. Но тут плач стих и шаги прекратились. Совсем рядом пискнул испуганный голос:

— Помогите! — взмолился он.

Оллид положил руку на плечо Гиацу и тихо напомнил:

— Не отходи от меня.

Но голос настаивал:

— Помогите же, умоляю! Я провалился.

Свет костра не доставал далеко, и за его пределами лишь смутно угадывались какие-то движения. Отчаяние наполнило голос:

— Пожалуйста, протяните хотя бы палку! Я же утону! Я тут, совсем рядом!

Нет, не так себе всё представлял Гиацу, когда господин рассказывал о призраках. Этот призрак ощущался настолько живым, что семанин с трудом боролся с желанием броситься к утопающему. Казалось, в трясине действительно увяз живой ребёнок. А тот, словно ощущая сомнения Гиацу, пронзительно завопил:

— Прошу вас! — и добавил обиженно: — Я же не какой-то местный дух. Я просто заблудился, а потом увидел ваш костёр и пошёл на свет. Люди вы или кто?!

Оллид молчал, по-прежнему крепко удерживая Гиацу за плечо. Свободной рукой колдун подкинул веток в огонь. Увядающее пламя на миг поднялось выше, и в свете его семанин успел разглядеть испуганные детские глаза да спутанные волосы вокруг худого лица. Сердце Гиацу застучало сильнее: а вдруг это всё же настоящий мальчик? Он ведь умрёт, если они не помогут ему!

— Господин!.. — взмолился Гиацу.

— Не верь ему, — резко сказал колдун по-семански. — Он давно умер. Закрой уши, если тебе тяжело.

— Какой ты жестокий! — захныкал ребёнок, даже не заметив, что понял чужой для себя язык. — Ничего я не умер… Но теперь, видно, точно умру, — он замолчал, и послышались шлепки и кряхтение, словно мальчик пытался выбраться сам. Затем раздалось бормотание: — Только увяз сильнее…

Гиацу напряжённо глядел туда, откуда шёл голос. Пламя костра чуть присмирело, и семанин различил слабое сияние, исходившее от незнакомого мальчика. Оно казалось очень похожим на лунный свет. Нет, живые люди так не светятся. Гиацу тряхнул головой и сел ровнее: жалость перестала терзать его сердце. Призрак, похоже, понял, что ни один из путников не полезет в трясину спасать его, и угрожающе, совсем не по-детски, произнёс:

— Вот вы какие…

Костёр тускнел, а сияние болотного призрака делалось ярче. Уже хорошо было видно его недовольно сжатые губы, нахмуренные брови и отросшие до плеч волосы. Мальчик легко сам вылез из болота и встал на тёмную гладь. Он казался мокрым — одежда складками облепила его тело, но вода не стекала с него, как могла бы стекать с живого человека, только что выбравшегося на сушу. Мальчик медленно приближался к костру, но Оллид подбросил ещё веток, и пламя разгорелось сильнее. Призрак остановился, и его сияние померкло. На полупрозрачном лице проступила злоба. Он склонил голову набок и хищно оскалился, обращаясь к Оллиду:

— Думаешь, я обычный призрак?

И неожиданно устремился к коню, намереваясь вцепиться тому в шею. Но Туринар отступил на шаг, поднял голову и фыркнул с такой силой, что призрак с криком отлетел прочь. Гиацу на миг почудилось, будто из лошадиных ноздрей вырвалось вовсе не дыхание, а настоящая мгла, ударившая по мальчишке. Тот перекувыркнулся несколько раз, но быстро вскочил, срывая с лица прилипший лист кувшинки. И с изумлением воззрился на Туринара, стоявшего невозмутимо и гордо:

— Да у тебя необычная лошадка… Как ты заставил его служить себе?

Оллид не спешил с ответом, но на ноги поднялся: чутьё подсказывало ему, что перед ним в самом деле не простой призрак. Мальчишка был способен делать выводы и действовать, исходя из них. Он задавал вопросы и догадывался о сути вещей. Призраки не умеют ничего подобного: все они — лишь бледные отражения души. Но что же тогда он такое?

Мальчик вдруг топнул ногой по болоту и поднял огромную волну. Он направил её на клочок земли, где стояли путники, грозя смыть их прочь. Но колдун вскинул вверх обе руки и крикнул, вынуждая воду повиноваться:

— Отступи!

Волна нехотя опала, но растревоженное болото закачалось вокруг маленького островка. Заходили ходуном листья кувшинок, налетел ветер, и бешено заплясал огонь. Мальчик-призрак рассмеялся:

— Так ты колдун! — он посмотрел на Гиацу: — А это кто? Твой сын? Хотя нет, не похож…

Оллид молчал. Призрак шагнул на кочку и, усевшись на ней, поинтересовался:

— Ты же знаешь, чьи это владения, господин колдун?

— Знаю, — наконец ответил Оллид. — Инганды.

— Ты с ней не в ладах? Почему проходишь мимо? Мевида всегда заглядывает в гости.

— Я спешу.

— Спешишь, значит… — с сожалением протянул мальчик. — А как тебя зовут?

— Оллид.

— Оллид? — переспросил призрак и повторил уже тише: — Оллид… Оллид… Не припомню, чтобы она называла твоё имя. Должно быть, ты ей не враг.

— А ты ей кто?

— Я-то? — мальчик откинул с лица спутанные волосы. — Я — её сын.

Оллид потрясённо уставился на него. Так вот оно что! Тогда ясно, почему мальчишка такой сильный — ведь он призрак колдуна! Да только откуда он вообще взялся? И как вышло, что он увяз в этом болоте после смерти? Мальчик усмехнулся. Наклонившись, он опустил руку в воду и принялся задумчиво чертить пальцами по её поверхности, словно игрался.

— А что ты так удивляешься? — спросил он.

— Не знал, что у Инганды был сын.

Призрак пожал плечами:

— Как видишь, я давно утонул. Так что теперь всё, что я могу, — это заманивать путников в трясину.

— Зачем тебе это?

— Мама велит. Она говорит, что не может никого убивать сама, и я должен помочь ей. Я сильнее и умнее прочих призраков, которые бродят на болотах. Ты и сам это видишь. Во мне даже осталось немного колдовства.

Мальчишка хитро улыбнулся:

— Колдунов мама наказала не трогать. Но вот этот, — призрак кивнул на Гиацу, — не колдун…

И тут он резко вырвал руку из воды, будто ухватил что-то. Незримая сила повалила Гиацу на землю и стремительно потащила в болото. Оллид даже не успел удержать слугу: лишь увидел, как длинные тонкие водоросли обвили семанина за лодыжки и повлекли за собой. Гиацу в ужасе уцепился руками за землю, но бессильно прочесал её пальцами. Ещё миг, и трясина сыто забулькала, проглотив его.

Оллид прикрыл глаза, пытаясь обрести спокойствие и власть над окружавшей его топью. «Потерпи, Гиацу. Сейчас я тебя вытащу. Сейчас», — повторял он. Болото вздыбилось, но тут же утомлённо опало, а призрак рассмеялся:

— Не получится! Хоть я и умер, но это болото всегда подчинялось мне. А ты всего лишь пришлый колдун! Теперь мальчик мой.

«Ну нет!» Глаза Оллида сверкнули зелёным пламенем, и он поднял руки, призывая ветер. Тот мгновенно откликнулся и закружил вокруг колдуна, становясь сильнее и яростнее. Туринар отступил подальше. Даже облака — и те поспешно разошлись, обнажив бледный лик луны. В воздух взлетел котелок, расплёскивая уже остывший травяной отвар, поднялась деревянная миска Гиацу и питьевой рог Оллида, завращались дрова, отложенные на потом. От земли оторвался даже костёр, не переставая бешено полыхать.

— Уйди! — выкрикнул Оллид, и буря обрушилась на остолбеневшего призрака.

Глаза того расширились от ужаса. Он завопил, прикрывая голову худенькими руками:

— Не надо!

И тут же закружился в мощном вихре, который понёс его прочь. Избавившись от мальчишки, колдун гневно топнул и приказал болоту:

— Поднимись!

Болото протяжно завыло, словно не желало подчиняться.

— Поднимись, я сказал! — заорал Оллид.

Недовольно булькая, над поверхностью вздыбился большой пузырь, в центре которого показался Гиацу. Глаза его были закрыты: семанин уже наглотался воды и потерял сознание. Колдун ухватил слугу за шиворот и выдернул из объятий трясины. Та раздражённо чавкнула, но всё же отпустила добычу.

Положив Гиацу на землю, Оллид упёрся ладонью ему в грудь и велел болотной воде покинуть маленькое тело. Сердце колдуна билось быстро-быстро, руки дрожали, но грязная жижа послушно вытекала вон изо рта семанина. Прошло несколько ужасно долгих мгновений, и Гиацу наконец закашлялся и открыл глаза. Оллид прерывисто вздохнул, испытывая небывалое облегчение.

— Господин, — первым делом выпалил Гиацу, — я не отходил от тебя! Я не знаю, как это вышло!

— Ты ни в чём не виноват, — заверил колдун.

Взгляд Оллида искрился от радости, и мальчику показалось, что господин сейчас рассмеётся и обнимет его. Но тут вновь раздался голос призрака:

— Он ведь тебе даже не сын. Почему ты не бросил его?

— Не имеет значения, кто он мне, — отрезал колдун, вставая. — Я хочу, чтобы он жил. Этого достаточно.

Призрак нахмурился и собрался было присесть на кочку по соседству, да заметил, что Оллид опять поднимает ветер, и испуганно застыл. Но колдун лишь собрал хвороста, чтобы разжечь новый огонь и усадить перед ним промокшего Гиацу.

Семанина колотило — от холода и ужаса. Руки и ноги не слушались. Оллид помог ему раздеться и закутал в свой плащ. Затем воткнул в землю возле костра две большие палки, на которые развесил мокрую одежду мальчика. Призрак молча наблюдал за его действиями. В конце концов он решил, что опасности они не представляют, и уселся поблизости, обняв руками согнутые ноги. Всё его тело ярко сияло от лившегося с неба лунного света, но лицо, напротив, потемнело.

— Мама не стала меня вытаскивать, — поделился он.

— Что?

— Когда я провалился в болото, — пояснил мальчишка. — Она не стала… Ей даже никто не мешал, как я — тебе. Она сказала, что принесёт верёвку — вытянуть меня. И ушла. А когда вернулась, я уже захлебнулся.

Он вдруг всхлипнул, совсем как живой ребёнок. Оллид повернулся и с удивлением заметил, что призрак плачет, и серебристые слёзы катятся по его бледным щекам:

— Меня засасывало всё ниже и ниже, а она всё не возвращалась и не возвращалась. Я кричал… Я звал её. Пытался выбраться сам, но только увяз сильнее. Трясина сдавила мне грудь, стало трудно дышать. А она… Она всё не приходила! — выкрикнул он, вытирая щёки ладошками.

Болото вокруг задрожало и издало звук, похожий на стон.

— Утихни! — недовольно бросил ему мальчик и продолжил, глядя в сторону: — Когда я умер, я будто поднялся надо всем миром сразу. Я видел всё. Вообще всё! И я видел дом, где мы с ней жили. Она была там, но вовсе не искала верёвку, чтобы вытащить меня… Она лежала в постели, — голос мальчика дрогнул и сорвался. — Просто лежала в постели… Пока я умирал.

Призрак поднял заплаканные глаза на Оллида и тихо добавил:

— Это последнее, что я помню. А потом меня разорвало, и я стал таким, — он показал на себя руками. — И мне всё время кажется, что я потерял не только тело, но и душу. Будто я теперь — лишь кусок себя прошлого. Я думал, что чем-то рассердил её, и она оставила меня в трясине. Радовался, что жив хотя бы так. И что стал нужен ей таким. Я даже боялся, что она отберёт у меня и это… Она велела мне топить всех, кто проходит через её болота. И я топил. Я заводил людей в трясину, лишь бы она похвалила меня. Но я же видел этих людей, я видел, как они пытались помочь друг другу… Ты вовсе не первый! И никто не бегал за верёвками. Никто не лежал в ожидании. А она… Она ведь колдунья, как ты, — губы мальчика задрожали, и слёзы вновь покатились по щекам: — Она могла спасти меня сразу. Просто поднять воду и вытащить. Как ты! Как ты…

Страшная правда навалилась на маленького призрака, и, не выдержав, он закрыл лицо руками и горько зарыдал. Болото подхватило его голос и эхом разнесло вокруг: казалось, в ночи заплакал не один мальчик, а целая сотня. Дрожала поверхность воды, и крупная рябь бежала сквозь отражавшуюся в ней луну. Со всех концов сползалась тина, заволакивая трясину. Тонкие длинные водоросли вились вокруг кочек, скользили по воде прямо к призраку и собирались у его ног, подобно клубку змей.

Гиацу потрясённо смотрел на светящегося мальчишку. Семанин понял почти всё сказанное, но надеялся, что понял неправильно. Неужели существуют матери, которые могут бросить своего ребёнка умирать в болоте?! Это просто не укладывалось в голове. И хотя только что мальчишка пытался утопить Гиацу, но теперь он вызывал у него скорее жалость, нежели страх или злость.

Оллид же молча стоял рядом. Лицо его помрачнело: он сразу догадался, что здесь произошло. Похоже, Инганда желала вернуть свою колдовскую силу, переходившую к сыну, и спихнула мальчика в трясину. Или он «удачно» оступился сам, а мать просто не стала мешать и ушла дожидаться его смерти. Ведь если ребёнок колдуна умирает, сила возвращается к родителю.

Мальчишка покосился на водоросли у своих ног и рассерженно выкрикнул:

— Подите прочь! Не надо меня утешать! — и те мгновенно нырнули под воду.

Он вытер слёзы и, ткнув пальцем в Гиацу, хмуро спросил у Оллида:

— Зачем он тебе живой?

Оллид изумлённо поднял брови.

— Если бы он стал как я, было бы удобнее, — пояснил призрак. — Меня не надо кормить, мне не бывает холодно и больно. И вообще никаких забот. Мама говорит: ей так больше нравится, чем когда я был живой… как этот, — он кивнул на семанина.

Оллид поправил ткань для навеса, чудом не унесённую недавней бурей, и сел на неё, скрестив ноги. Перед ним тепло полыхал костёр. Красноватый свет сновал по лицу и одежде колдуна, нырял в его растрепавшуюся чёрную косу и оттуда стремительно перебегал на Гиацу, который пытался согреться, кутаясь в зелёный плащ. Два костра поменьше горели и в задумчивых глазах Оллида. Он подпёр рукой подбородок и спросил у бледного мальчишки:

— Разве ты не чувствуешь, что тебе чего-то не хватает?

Призрак хотел возразить, но передумал и поджал губы.

— Ты же сам сказал, что потерял и тело, и душу, — продолжал колдун. — Что же в этом хорошего? И… удобного?

— Но мама говорит…

— Тебе самому, — перебил Оллид, — нравится?

Слёзы вновь покатились по щекам призрака.

— Видимо, нет, — подытожил колдун.

— Я хочу, чтобы кто-нибудь смотрел на меня так же, как ты смотришь на него, — признался мальчишка, переводя завистливый взгляд с Оллида на Гиацу. — Я хочу, чтобы мама так на меня смотрела. Но она не смотрит! Почему она не смотрит?! Почему она не достала меня из трясины? Она же легко могла!

Оллид пристально поглядел на призрака и промолвил:

— Ты ведь сам знаешь почему.

Мальчишка отвернулся. Он больше не всхлипывал, и горькие слёзы высохли в его глазах. Он решительно поднялся и махнул рукой, приказывая болоту:

— Отдай ему! — и болото послушно выплюнуло прямо в Оллида котелок, миску и рог, унесённые недавним ветром.

Колдун ловко поймал посуду и, отряхнув от воды, убрал в дорожный мешок. Призрак же впервые обратился к Гиацу:

— Ты уже согрелся?

— Я… э-ээ…

— Вот мямля, — нетерпеливо бросил мальчишка и повернулся к Оллиду: — Ты сказал, что спешишь. Я помогу вам быстро покинуть болота — уже к утру вы выйдете к твёрдой земле. Но взамен окажи мне услугу.

— Какую же?

— Я хочу отомстить ей.

Колдун покачал головой:

— Как бы я ни относился к Инганде и её поступкам, я не стану помогать мстить.

— Я рад это слышать, — вдруг улыбнулся призрак. — Я проверял тебя и хотел убедиться, что ты не сделаешь ей зла после моей истории. Ну что, пошли?

Во взгляде Оллида мелькнуло сомнение. Ему не требовалась помощь. Хоть колдун и не слишком хорошо знал здешние места, но примерно дорогу помнил. А случись ему или Гиацу оступиться, так вылезти будет нетрудно: болото неохотно, но всё же подчинялось. Однако призрак и в самом деле мог провести кратчайшей дорогой — ведь топь была его домом. Но зачем ему это? Не очередная ли это уловка, чтобы избавиться от путников?

— Зачем тебе помогать нам?

— Без причины, — рассмеялся мальчишка. — Потому что я сам так хочу. Я столько зим ради неё заводил людей в трясину… Теперь я хочу кого-нибудь вывести отсюда. Пусть это будешь ты и этот твой… Да кто он тебе?

— Слуга.

Лицо призрака вытянулось от удивления:

— Слуга?! Ты так печёшься о каком-то слуге?! — но тотчас он сник и признался: — Вот я делаю то, что мне не хочется, но она всё равно не любит меня. И ведь я не какой-то там слуга! Я её сын!

Произнеся это, мальчишка прикусил губу. Он закрыл глаза и простоял так какое-то время, легонько покачиваясь, подобно листу на ветру. Казалось, он прислушивается. Со всех сторон к нему полз туман, скрывая от посторонних глаз. Гиацу на миг почудилось, будто призрак и вовсе исчез в сгустившемся мареве.

Оллид же задумчиво глядел на танцующее пламя костра, размышляя, стоит ли идти. Возможность быстро выбраться из болот да продолжить путь на север очень привлекала его. Но перед ним всё-таки сын Инганды. Да, тот давно уже понял, что мать намеренно от него избавилась, и сегодня лишь снова получил подтверждение этому. Но не просто же так он убеждал себя в обратном столько зим… Возможно, и теперь мальчишка опять закроет на всё глаза и сделает то, что велит ему мать: утопит незваных гостей. И всё же чутьё подсказывало Оллиду, что нынче ночью надежда призрака действительно иссякла.

Гиацу повернулся к господину и шёпотом спросил:

— А что такое «вотмямля»?

Но ответить колдун не успел: туман расступился, и призрак, распахнув глаза, весело сообщил:

— Мама спит! Так что она не заметит, как я безобразничаю, — он нетерпеливо хлопнул в ладоши: — Ну же, собирайтесь! Живее! Я поведу: мне известна здесь каждая кочка.



* * *



Тьма утекала с небес, и постепенно бледнела луна. Пропадали серебристые точки звёзд, залитые наступающим с востока светом. Шёл чёрный, как ночь, конь сквозь болота, и чавкала под копытами его мягкая земля. Прерывали пение птицы, заслышав путников, смолкали и прыгали прочь лягушки, прятавшиеся в зарослях высокой травы. Дрожала ряска на глади небольших тёмных луж, которые теперь попадались всё реже и реже. Шумно трясли листьями низенькие берёзы, густо окружавшие болото. И маячил впереди бледный мальчишка, который легко бежал прямо по воде. Порой он замедлялся, чтобы идти вровень с конём, и украдкой поглядывал на Оллида и Гиацу. Казалось, он вот-вот заговорит, но всякий раз отворачивался и молча брёл дальше.

Гиацу зябко кутался в шерстяной плащ, насквозь пропитанный дымом и болотной грязью. Одежда высохла полностью — господин поспособствовал. Но очистить её от тины, мха и мутных разводов с помощью колдовства он не мог, и семанин переживал, что новый наряд безнадёжно испорчен. Ведь он так старался беречь свои вещи, не зная, будет ли у него когда-нибудь другая одежда или эта — единственная на долгое время.

Болото нагоняло на Гиацу тоску и страх. И, следя за призраком, семанин гадал: как этот мальчик мог жить здесь? Как живёт здесь его мать? Кому вообще может нравиться жить на болоте?! Впрочем, женщина, которая утопила в трясине собственного сына, точно странная. Ей и вонючие гиблые топи могут быть по нраву.

Колдун же внимательно смотрел кругом, ожидая подвоха. Но ничего не происходило. Земля и впрямь твердела, болото мелело и подсыхало, а деревья становились всё выше и пышнее. Их тёмные стволы обступали едва заметную узкую тропу, по которой вёл путников призрак. Сам мальчишка делался всё бледнее и прозрачнее — от света разгоравшейся зари. Вскоре он остановился и с грустью оглядел лес:

— Здесь болото кончается, — промолвил он. — Но вам следует ехать дальше, пока не окажетесь в лесу погуще.

Оллид спешился:

— Как твоё имя?

— Улль, — улыбнулся призрак и звонко добавил: — Отца своего я не знаю, так что можешь звать меня: Улль, сын Инганды.

Колдун слегка поклонился:

— Что ж, благодарю тебя, Улль, сын Инганды. Ты и впрямь вывел нас из болота к рассвету.

Улыбка мальчика потухла. Он поглядел на восток, где серовато-сизые сумерки отступали под натиском встающего солнца. В той стороне, далеко-далеко отсюда, в ветхой хижине на островке земли посреди ярко-зелёного покрывала из мха, спит сейчас его мать. Много-много зим назад — уже никто и не вспомнит, сколько, — там рядом с ней спал и жил он сам.

Его игрушками были засушенные птичьи лапки, черепа с острыми клювами и косточки мелких животных. Его друзьями стали длинные склизкие водоросли, которые доставали со дна сплюснутых от болотной воды мёртвых людей и зверей. Улль никогда не боялся их: лишь грустил, что никто из утонувших не может говорить или играть с ним. Порой ему являлись призраки — бледные следы ушедших навсегда людей. Эти призраки были слабым подобием жизни: многие из них имели лишь голос, который то и дело молил о спасении, иные — днями напролёт бродили неподалёку от места, где утонули, будто пытались отыскать там что-то, возможно — самих себя. Совсем редко попадались призраки, способные отвечать на вопросы: с ними удавалось немного поболтать.

Улль превосходил их всех: будучи призраком, он мог говорить, думать, чувствовать, шалить, обманывать и вместе с туманом бродить по болоту во все концы. Даже водоросли продолжали подчиняться ему! Наверное, он так отличался потому, что был призраком хоть и маленького, но всё же колдуна. А может, потому, что посреди этой трясины жила та, которую он любил больше всего на свете…

На призрачной шее блеснула маленькая подвеска-птица. Улль сжал её в ладони, и крохотные серебристые слезинки покатились по щекам: эту подвеску дала ему мама. Мама, ради улыбки которой он готов был топить десятки ни в чём не повинных людей. Лишь бы она посмотрела на него, лишь бы бросила невзначай: «Молодчина! Самый лучший призрак на моём болоте!» Но ведь он хотел быть не просто самым лучшим призраком… Он хотел быть её сыном. А она даже не звала его по имени. «Самый лучший призрак» — это всё, чего он заслужил. Какой-то беспомощный мальчишка-слуга — и тот удостоился большего от своего господина, и притом без единого слова!

Улль повернулся к Оллиду:

— Помоги мне, — тихо попросил он. — Тебе подчиняется ветер. Так помоги мне рассеяться наконец! Я слишком привязан к этому болоту. Сколько ни пытался — не могу уйти сам.

— Ты ведь исчезнешь, — предупредил колдун.

— Я и так слабею с каждой зимой, — отмахнулся мальчик. — Меня держала только надежда, что она заметит меня по-настоящему. Но меня настоящего уже давно нет. Я — даже не кусок своей души, — глаза его заблестели. — Может, я смогу вернуться к своей душе… А если нет, то это неважно. Я больше не хочу быть здесь! Поможешь?

Оллид с грустью глядел на него — самого необычайного из всех призраков, которых когда-либо встречал, и просто одинокого несчастного мальчика, навеки увязшего в трясине. Гиацу, осознав, о чём просит Улль, затаил дыхание. Он уже понял, что жизнь призрака — не то же самое, что жизнь человека, что призрак — не душа и не её осколок, но всё же это какое-никакое существование… И вот Улль добровольно отказывается от него. Семанин почувствовал, как сдавило грудь, будто он вновь провалился в болото, сминавшее тело. И в притихшем от утренних сумерек лесу раздался наконец голос колдуна:

— Помогу.

— Ну так давай же! — с облегчением рассмеялся Улль, вытирая мокрые щёки. — Сделай опять эту штуку с бурей, как нынче ночью. Никто такого не выдержит!

Оллид отошёл подальше от Туринара и Гиацу и встал прямо, глубоко вдыхая.

— Приди… — прошептал колдун, поднимая руки.

Он ощутил, как ветер послушно нанизывается на пальцы и кружит, кружит, кружит, всё сильнее и сильнее — уже не только возле пальцев. Он разгоняется, увлекая за собой сухие листья, срывая новые с ветвей, обламывая сами ветви, поднимая упавшие сучья. Ещё миг — и устрашающая воронка обняла колдуна, полностью спрятав за потоками воздуха вперемешку с листьями и ветками. Ввысь поднялись комки земли с росшей на них травой, и даже обнажились корни деревьев, будто готовые улететь вместе с толстыми стволами. Гиацу, глядя на такой ветер, вцепился в Туринара, но подумал, что и это может оказаться бесполезным — буря легко унесёт и могучего коня.

Улль стоял совсем близко. В глазах его плескался страх, но всё же мальчишка решительно вскинул голову и даже рассмеялся: перед ним, в ужасающем вихре, крутилось долгожданное освобождение. Он подмигнул остолбеневшему Гиацу и, разведя руки в стороны, выкрикнул:

— Я готов!

Оллид сделал ещё один глубокий вдох, а на выдохе со всей силой, на какую был способен, направил ветер на призрака. На сей раз мальчишку не унесло прочь. Воздух вонзился в него, будто огромное копьё, и прошёл насквозь. И в тот же миг Улль распался: тысячи серебристых капелек, подобно брызгам воды, разлетелись во все стороны и зазвенели колокольчиками. Ветер раскидал по округе ветки и листья и, не в силах успокоиться, поднялся ввысь и принялся мотать верхушки деревьев. Он сновал над лесом, как бешеный, и смех маленького Улля раздавался со всех концов. Но вот он начал стихать, и ветер, присмирев, ласково облетел вокруг Оллида и направился на восток. Звонкий шёпот разнёсся по болотам:

— Мама, посмотри же на меня… Посмотри!

Этот шёпот ринулся к самому небу и сгинул, словно опалённый проснувшимся солнцем. И тишина, нарушаемая лишь робким щебетанием птиц, вновь завладела миром.



* * *



В то же мгновение в ветхом доме посреди Гиблой трясины Инганда распахнула глаза и резко села в постели. С губ её сорвалось отчаянное:

— Улль!..

Но было теперь поздно звать его. И отчего-то показалось старой колдунье, будто собственная смерть её очень близко: уже шагает она через болота, и взгляд её холоден, сапоги — огромны, а поступь — невыносимо тяжела.




* * *

Читать дальше: «Медвежья низина» — http://proza.ru/2025/01/11/155

СЛОВАРЬ МИРА. Имена, названия и термины с ударениями и пояснениями — http://proza.ru/2024/12/22/1314