Дядя Ваня

История начинается с того, что мы с отцом едем погостить в одну тихую станицу на задворках Краснодарского края. Ещё одно затерянное поселение среди тысяч таких же по всей России. На улице потихоньку тают остатки снега, хотя мороз все ещё пробирает до мурашек.

Здесь довольно тоскливо. Наверное, так сказывается вся эта мрачность здешнего сырого холода. Не зря говорят, что на юге всего два вида погоды: грязь и засохшая грязь. Мрачен и видок этой станицы. Все вымирает. Хотя признаки жизни еще мерцают сквозь яркие буквы на электровывесках новеньких магазинов.. Впрочем, стоит свернуть за угол, как заметишь брошенное всеми здание колхоза. Крайне богатое было предприятие, с многомиллионными, вроде как, доходами. Было. Пока, как любят вздыхать местные, его не развалили окончательно. Больше здесь нормальной работы как не было, так и нет.

Непримечательный от иных жилой домик со своим садом и парой сарайчиков встречает нас особенно тепло. Сегодня здесь собралось несколько поколений одной семьи, с которой мы дружим уже много лет. Отец учился в одной школе с дядей Колей, их сплотила любовь к шахматам. Когда-то давно они хотели вместе сделать карьеру в Советской армии, но в итоге батек отказался, ибо после срочной службы "просто плюнул на весь этот дурдом".

А вот Николай закончил военное училище, добился своего. Его потом нехило так помотала жизнь. Миротворец в Армении, командир в Сирийской кампании.. Впрочем, он по-прежнему тот еще оптимист. Коллекционирует монеты, все мечтает приобрести себе золотого "Сеятеля" 1920-х. Он и мне при встрече вечно дарит какие-нибудь "Чешуйки" - средневековые маленькие монетки Древней Руси. Я не собираю монеты, от слова совсем, но отказываться от подарка как-то неприлично. Они у меня всегда лежат в столе, упакованные в прозрачные пластиковые капсулы.

Что ж, кажется, все в порядке? Обычные праздничные выходные в кругу близких людей. Почти. Чуть приглядевшись к внутреннему убранству дома, я испытываю какое-то липкое чувство печали, которое так и не покидает меня. Здесь все будто наглухо пропитано призраками прошлого. Они не просто случайные гости, а скорее полноправные жильцы. Подозреваю, что эти давно ушедшие в вечность люди пристально глядят на тебя через черно-белые портреты на стенах. Им интересно, когда ты к ним присоединишься. На меня смотрит лысоватый красноармеец в гимнастерке.

На вершине шкафа, за коробкой от утюга, притаилась дореволюционная иконка в самодельном окладе. У окна стоит железная кастрюля с землей, в которой посажен полуживой цветок. Такое чувство, будто через мгновение в комнату зайдёт бабуля и настоятельно попросит попробовать испеченные ей куличики. Нет, она никогда здесь больше не появится. Старушка уже давным-давно как отдала душу Господу. И теперь эти былые воспоминания - лишь часть глубинных интриг подсознания, которое все чаще обволакивает тебя всей этой приторной ностальгией. Все было так хорошо. И так спокойно..

В гостиной все уже готово к застолью, пока ты тут прохлаждаешься. В рюмки разливается горьковатый коньяк, который принёс сонливый мужчина. Он готов сейчас же уснуть прямо за столом. Да уж, служба, она такая. Как-никак, передо мной сидит только вернувшийся с дежурства подполковник милиции. Правда, ему, в отличие от меня, последнее слово как-то не по душе. Не знаю почему. Даже его юные внуки уже привыкли поправлять: "Вообще-то, правильно - полиция!"

Мы ведем душевную беседу, закусывая чересчур сладким тортом. На нем стоят парочка бисквитных цыплят. Родные болтают о жизни, росте цен, здоровье и прочей рутине, пока дети возятся с причудливыми раскрасками. Везёт им, беззаботным юнцам, ещё не отягощенным унылыми проблемами страшно-дивного взрослого мира.

Подполковник, тем временем, рассказывает про свою прабабушку и её смекалку в годы немецкой оккупации. Дескать, захватчики повадились отбирать у неё банки с мёдом. И чтобы это безобразие прекратить, она залила в каждую банку немного горького масла верхним слоем. Попробовав такую "сладость" на вкус, солдаты к ней, понятное дело, больше не приставали.

К нашей застольной беседе присоединяется хозяин дома, вернувшийся с улицы. Отцу Николая, дяде Ване, недавно уж как 87 лет исполнилось. Для него это совсем не проблема. "Старость начинается только к 90!" - говорит он мне. Дедушкой его здесь никто не называет. Для взрослых - он все ещё просто Дядя, а вот маленькие правнуки зовут его просто Ваней.

Иван - один из сотен тысяч еще живых стариков (с каждым годом их остается все меньше), чью судьбу Великая Отечественная покромсала по полной. Будь я обыкновенным журналистом, написал бы типичным газетным языком : "Редкий очевидец былой эпохи..". Но это ведь не так. Таких очевидцев еще много, но мы, в суете наших дней, как-то редко о них задумываемся. Они ведь не воевали, подвигов не совершали и в танках не горели..

И все же, они напоминают нам, как все достижения нашей цивилизованности стоят в двух шагах от чудовищного кошмара прошлого. Нам тепло и уютно. В былых временах жилось не так. Временах суровых, беспощадных, по-настоящему варварских. Древняя эпоха тяжкого физического труда крестьян. Это не из книжки про далёкое Средневековье. Это было меньше века назад.

Что эта сотня лет для госпожи Истории? Так, секунда, мелкая вспышка. Моя бабушка, например, вживую видала в деревенской глубинке мужчину, носящего лапти. А её дед на стареньких фотокарточках изображён в огромном меховом тулупе, будто бы взятом из реквизита для фильма про Петра Первого.

В общем, дядя Ваня, если можно так выразиться, человек "эпохи стали". Это про их поколение писали, что из них можно делать гвозди, это они недоедали. Это они - дети страшной Войны. И этот невысокий старичок, после моих слезных уговоров хоть немного поведать о своей жизни, вполне резвым голосом, начинает свой рассказ.

Он родился в небольшом селе под Курской областью, где было не более сорока домов. У них не было электричества. Вообще. Когда у одного мальчика воспалился аппендицит, его отвели к лекарю, который сказал, что это всё черви, ерунда, пройдет само. Ну вот, бедняга вскоре так и умер в муках. Ближайшая больница появилась там только после войны.

Отец Ивана, уйдя на войну, служил санинструктором, а вскоре погиб где-то под Москвой. Лысый красноармеец, глядящий на меня в гостиной. Точно, проехали. На этом моменте, дядя Ваня вспоминает про Сталина, которого все ещё, разумеется, очень уважает, ибо "Страну ж отстроили за пять лет, а сейчас что?". Он скучает по советской власти. А ещё часто вспоминает, как по приказу вождя, вдов погибших солдат снабжали зерном, что очень помогло его матери. "Меня ж Сталин спас!" - повторяет он несколько раз за беседу.

Их семья жила в переходящей зоне. Немцы пришли - наши ушли. Потом наоборот, пришла Красная армия - убежали немцы. Переменчивый темп жизни. Именно в это время у Ивана проявился талант, который определил его дальнейшую трудовую карьеру. Отменный слух и огромнейшая любовь к технике. Еще будучи ребёнком, он отличал по звуку, когда пролетает немецкий самолёт, а когда - отеческий.

Вообще, тогдашний Ванька часто наблюдал то ругань старосты, то изъятие почти всех продуктов полицаями.. Но, воистину, дети воспринимают этот мир совсем иначе. Для него тогда большей проблемой было то, что при игре с пацанами в войнушку никто не хотел брать сторону фашистов. Причём не хотели настолько, что из-за этого случались нешуточные драки.

Память старичка  - что калейдоскоп, где яркие снежинки бесконечно перемешиваются друг с другом. Посреди истории о том, как подлый немец избил его мать и забрал себе бидон молока, старик внезапно замолкает. Нет, он пожалел, что рассказал нам, наверное. Он не очень уж хотел вспоминать этот эпизод. А после неловкого молчания, вспоминает, как бегал вместе с друзьями по полю с бесчисленным множеством сгоревших танков. Дети всегда залазили внутрь каждого такого, иногда даже находя там кости погибших солдат.

"А местные у вас в селе праздновали Победу, когда войну подошла к концу?" - спрашиваю я. Нет, чего ж.. Радио ведь в селе тогда тоже не было. Солдаты просто стали потихоньку возвращаться домой. Точнее, почти никто из мужиков так и не вернулся. Молодым ребятам пришлось трудиться в колхозе самим. Пасти домашних птиц или животных, отгоняя от них волков. Как увлекательно, не находите? Однажды хищники так и самого Ивана чуть не загрызли.

Дядя Ваня отлично запомнил послевоенный голод. Выращивали ведь и коноплю, которая шла на ткань для рубах и штанов. Тогда из толченной конопляной массы, ложки конопляного масла и сахарной свёклы (нормального сахара, разумеется, не имелось) получалась весьма сносная каша. От попытки представить, как это выглядело, я чуть не выплюнул кусок торта обратно на тарелку.

Все свободное время юноши проводили на речке. Если повезет, брали из конюшни лошадей монгольской породы (здесь дядя Ваня высказывает свою благодарность Монголии за помощь поставками), довольно небольших, но чертовски злых. Катались на них и вовсе без седла. Именно такие вещи и помогли взрастить в маленьком человеке полную самостоятельность. Уже с тринадцати лет Иван считался главным мужчиной в своей семье.

После небольшого перерыва на чай, дочка дядя Вани приносит нам многочисленные альбомы с пожелтевшими фотографиями, документами, грамотами. Все осталось в прошлом. Служба танкистом в Красной армии, переезд в наши края, женитьба на красавице-медсестре. Удостоверение сельского депутата, значки победителя соц.соревнования, справка к медали "За трудовое отличие". Железянку уже посеял где-то один из внуков.

Всю жизнь Иван проработал мотористом. По звуку работающего двигателя моментально понимал, где ж в нем случилась поломка. Так и стал легендарной личностью среди местных, которого они в шутку прозвали "грозой всех моторов". Работал с моим дедом в обществе рационализаторов, собирали вместе какой-то трактор. Это даже отмечено в одной книжке.. Вроде как. Рутина, бытовуха, ага.

"Вот такие вот дела, ребятки" - сказал дядя Ваня, кашлянув. Рассказ завершен. Я осматриваюсь по сторонам. Все гости на кухне завороженно смотрят на старика. Опять наступило молчание. А я выхожу на улицу, так, отдышаться. У дома растут старые вишни, чьи ветки покрыты коркой льда. Поспели вишни в саду у дяди Вини.. Вспомнилась песенка. Почему вспомнилась? Точно, у меня был плюшевый мишка, который при нажатии пел именно ее. К черту тоску. Здесь довольно красиво.

Возвращаюсь назад. Гости вспоминают ушедшую бабушку. Уже тридцать лет прошло после смерти любимой жены Ивана, а он так и живёт один. Хотя все еще остается завидным женихом. Говорят, предложения от теток помоложе все поступают в его адрес. На здоровье он не жалуется, хоть и ругается, что волосы начали седеть.

Я смотрю на его лицо, покрытое морщинами. Конечно, сразу и не скажешь, что дядя Ваня когда-то был пухлощеким юношей, если верить снимкам из армии, которыми он очень гордится (потом он подарит мне один такой, на память). Но глубоко в душе это все тот же Ванек, простой русский мужик. Нет, не так, глупость. Мужчина. И реалии жизни его совсем не сломили. Заставили рано повзрослеть, но не озлобиться. А на таких людях в нашей стране все держалось и держится.

Уезжая, я кричу ему на прощание: "Долгих лет вам, дядь Вань!". И очень надеюсь повидать его и следующей зимой.