И это ох как немало

Как невыносимо тяжело тем, кто любил тебя, знал тебя, был с тобой, когда ты внезапно исчез из их жизни! Ушёл и теперь уже навсегда. Никто не ждал этого рокового поворота и не готовился к нему. Всё случилось спонтанно. Ты  всегда бодро держался на людях, с лёгкой улыбкой преодолевал любые недуги, словно они были лишь мелкими помехами на твоём пути. И никто не мог и представить, что ты дохаживал свои последние дни.

Родные искренне верили: ты неуязвим, словно выкован из стали, — и эта вера согревала их сердца. Ты и сам не допускал мысли, что финал мог наступить так скоропалительно, без предупреждений и прощальных слов. А главное — так нелепо, так несоразмерно твоей внутренней силе… И как же не хотелось уходить, не завершив задуманного, не сказав главных слов, не долюбив до конца.

Зачем ты выпил после бани? Правильно, ты и раньше так поступал, а там ещё и девочки в меню указаны были, а это нагрузка на сердце. А оно у тебя давно ремонта просит. Ну, сегодня пронесло, пускай завтра, но конец-то всё равно неминуем. Днём раньше, днём позже – какая разница? И нас стараются об этом не предупреждать, чтобы не усложнять процесс перехода, без всяких там заламывания рук, ненужных воплей и восклицаний на предмет: «Ну почему я? Почему это со мной?» Поэтому посоветовались и решили: бац, сразу и на вечный покой…

Невозможно выразить словами ту боль, что обрушилась на плечи близких. Каждое движение теперь будто отягощено невидимым грузом — грузом утраты, который не сбросить и не разделить до конца.

А ещё есть другая, не менее неприятная ноша — финансовая. Чтобы провести всё достойно, нужны серьёзные вливания. Но разве можно иначе? Хочется, чтобы церемония была безупречной: чтобы ни у кого не возникло и тени осуждения, чтобы люди вспоминали с уважением, а не перешёптывались за спиной о «нищебродах». Это не тщеславие — это последний долг перед тем, кого больше уже нет.

Помнишь, как мать в старости прикидывала: «До весны бы дотянуть… А то мужикам копать тяжело — земля льдом схвачена, как камень. До мая проскрипеть и ладно, а там посмотрим. Может, и до осени как-нибудь дотяну…»

Была права, старушка. Ты-то в курсе, сколько сейчас за могилу выложить надо? По лицу вижу — в курсе. Так что крематорий выходит выгоднее. Приходится каждую копейку считать: все эти венки, обряды — деньги на ветер, по сути.

А ты? Ты только на выпивку их и тратил. О детях не заботился. Вот и выросли они без отца — без поддержки, без наставления, без того, кто мог бы вовремя остановить и по головке погладить.


За столом первый поднял стопку, и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь монотонным стуком дождя по стеклу — словно сама природа вторила скорбному моменту. 

— В этот хмурый осенний день мы собрались здесь, чтобы почтить память нашего друга. Человека с большой буквы — по крайней мере, для нас он был именно таким. Он ушёл слишком рано, оставив после себя пустоту, которую не заполнить ни словами, ни слезами. Пустоту, где раньше жило что;то светлое, бесконечно радостное — то, что делало наши дни ярче, а сердца теплее.

Мы здесь не просто чтобы вспомнить его. Мы здесь, чтобы разделить боль, попытаться найти утешение в том, что мы не одни. Что мы — его люди, его круг, его семья, которую он сам выбрал. В этой семье не было формальностей: только преданность, только искренность, только безоговорочная поддержка.

Он был настоящим человеком. Тем, на кого можно было положиться в любой ситуации. Мы знали: позвони ему в три ночи — и он приедет. Не задавая вопросов, не сетуя на усталость, не думая о собственных делах. Он мчался на помощь, потому что для него дружба не была пустым словом. Он делал всё, чтобы не оставаться одному, и мы ценили это. Ценили так сильно, что порой забывали: ему тоже нужна поддержка. Что за широкой улыбкой и громогласным смехом порой скрывалась тихая усталость, а в глазах мелькала тень одиночества.

А мы? Мы тоже не оставляли его. По первому звонку мчались на помощь, потому что знали: если он один — беда. Если он один, то может сделать то, о чём потом будет долго жалеть. Мы держали его на плаву, и, кажется, не раз оттягивали тот самый момент. Но стоит признать: он и сам был крепок. Даже когда всё шло под откос, когда мир рушился на глазах, он находил в себе силы встать. Он умел держаться даже когда держаться было не за что, даже когда земля уходила из;под ног, он сжимал кулаки и шёл дальше.

Он помогал людям. Всегда. Без оглядки, без расчёта, без тени сомнения. Деньги? Давал, не задумываясь. Порой забывал, кому и сколько, а мы… мы не напоминали. Пользовались его добротой, оправдывая себя тем, что «он же сам предложил». А он и не ждал возврата. Ему было важно просто помочь. Важно увидеть благодарность в глазах, услышать тихое «спасибо», важно знать, что хоть кому-то стало легче.

Сейчас, когда его нет, мы особенно остро чувствуем, как нам не хватает его мудрых (а порой и не очень) советов, его заразительного смеха, от которого тряслись стены, его искренней улыбки, освещавшей самые мрачные дни. А как он пел! Вы взяли гитары? В конце мы обязательно сыграем его любимые песни. И он подпоёт нам оттуда. Мы обязательно его услышим — в звоне струн, в тихом дуновении ветра, в смехе, который вдруг вырвется у кого;то невпопад.

Стасик, ты слышишь нас? Мы с тобой…

Не стоит осуждать его жену. Она бросила его неделю назад. Он плакал, умолял её вернуться. Но она не поддалась. И я её понимаю. Её нет за этим столом. И, наверное, это правильно. Не каждый выдержит то, что выпало на её долю. Для нас он был другом, рубахой-парнем, тем, кто всегда поднимет настроение, кто рассмешит в самую трудную минуту, кто заставит забыть о проблемах. Но с ролью мужа… Он не справился. Или не захотел. Или просто не смог. Не нам судить. Давайте не будем думать о ней плохо. Она вынесла многое. Она устала.

Мы вспоминаем его шутки, его анекдоты, от которых мы хохотали до слёз, его истории, которые он рассказывал с таким азартом, будто это самое важное в мире. Вспоминаем его любимые фильмы, которые он мог пересматривать бесконечно, каждый раз находя в них что-то новое. Он умел радоваться жизни — искренне, без оглядки, с тем детским восторгом, который так редко встречается у взрослых. Умел любить — горячо, пусть и не всегда разумно, но всегда от всего сердца. Был верным другом и очень добрым человеком. Человеком, который не проходил мимо чужой боли, который умел слушать, умел чувствовать, умел быть рядом.

Помянем…

Стол ломился от поминального изобилия: закуски, салаты, горячее. В отдельных плошках скучала кутья — доедать её никто не спешил. Люди говорили, пытались рассказать, каким он был, что любил, чего ненавидел. Но слова казались пустыми, беспомощными перед лицом утраты. Они рассыпались в воздухе, не в силах ухватить ту суть, ту искру, которая делала его… им.

Кто-то вдруг вспомнил его фразу, брошенную однажды в разговоре: «Жизнь — это дар, который нужно ценить. Но она также может быть и проклятием. Мы не знаем, когда умрём, но мы знаем, что это неизбежно. Поэтому давайте жить на полную катушку, а там видно будет».

И в этой простоте — вся его суть. Он жил так, как умел. Не прятался за масками, не играл ролей, не искал оправданий. Он просто жил. И мы будем помнить его таким.

Кто-то в очередной раз поумничал — тихо, будто боясь нарушить хрупкую тишину:

— За жизнь. За радость. За смысл. За тебя, друг мой. И за то, чтобы мы все жили так, как ты хотел бы, чтобы мы жили.

Выпили.

И в этом глотке было всё: боль, любовь, благодарность, тоска и тихая надежда — что где;то там, за гранью, он улыбается и говорит: «Ну вот, ребята, теперь вы точно всё делаете правильно».

И в тот же миг — едва уловимо, как дуновение ветра, — им показалось: он здесь. Стоит рядом, чуть в стороне, где полумрак смягчает очертания. Стоит и улыбается — той самой, знакомой до боли, доброй улыбкой, от которой когда-то становилось теплее даже в самый хмурый день.

На секунду всё замерло: голоса затихли, свет стал мягче. За окном слышался лай собак. А потом — снова шум, разговоры, звон посуды. Но где-то внутри осталось   ощущение: он был здесь. Хотя бы миг, но был...

                *
               
Стас пришёл в себя — медленно, мучительно, пробиваясь сквозь толщу вязкого, тягучего сна. Каждое движение давалось с неимоверным трудом, будто его тело было отлито из свинца. Он пошевелил пальцами — сначала на руках, осторожно, неуверенно, затем на ногах, словно проверяя, не стали ли они чужими. Ощущения возвращались неохотно, обволакивая сознание тягучей пеленой, словно приторный сироп, от которого невозможно избавиться.

Собрав всю волю в кулак, он с усилием разлепил веки. Ресницы словно склеились от тяжёлого сна, а свет резал глаза, заставляя морщиться.

Комната тонула в сумраке, погружённая в безмолвную апатию. Шторы были задёрнуты небрежно, кое-как — сквозь неровные щели пробивался тусклый, рассеянный свет. Он был холодным и безжизненным, словно тот, что царит в морге, где время также лежит на столе, прикрытое простынёй, а жизнь навсегда покинула это место. Стас невольно содрогнулся — по спине пробежал ледяной озноб, заставив его покрыться мурашками.

Справа от него на постели лежало женское тело — обнажённое, безмятежно раскинувшееся, словно спящая нимфа, забывшая о мире вокруг. Слева — ещё одно, укрытое пледом, свернувшееся в позу эмбриона, будто пытаясь укрыться от невзгод реальности. На диване угадывались очертания ещё кого-то, но разглядеть толком не получалось: зрение всё ещё плыло, а сознание цеплялось за обрывки памяти, пытаясь собрать воедино рассыпавшуюся мозаику.

И тут внезапно осенило. Неделя назад…

Перед глазами возникло лицо жены — усталое, измученное, но с той непоколебимой решимостью, которая всегда поражала его в ней. Её голос, тихий, но твёрдый, словно лезвие: «Я больше так не могу. Прости». А потом — звук закрывающейся двери, резкий, оглушающий, как выстрел. Тишина, которая вдруг стала пронзительной, заполнившей всё пространство, давящей на уши, на разум, на душу.

Он звонил ей. Снова и снова. Умолял, срываясь на шёпот, на крик, на всхлипы. Потом угрожал, сам не веря в свои слова, но отчаянно цепляясь за последнюю надежду. Говорил, что покончит с собой, если она не вернётся. Но она молчала. А потом просто перестала отвечать — словно исчезла, растворилась в пустоте, оставив его одного в этом безмолвном аду.

К концу недели он сдался.

Алкоголь. Бесконечные бутылки. Ночные клубы, где музыка грохотала, как отбойный молоток, а лица мелькали перед глазами — чужие, безразличные, сливающиеся в одно сплошное пятно. Оргии, достойные самых развратных римских императоров, — но даже они не приносили облегчения. Только пустоту. Только тошноту наутро, когда реальность возвращалась, ещё более жестокая и беспощадная.

Сейчас, глядя на спящих вокруг людей, он чувствовал лишь отвращение — к себе, к ним, к этой комнате, пропитанной запахом затхлого парфюма и спиртного, к этому миру, который казался ему лишь жалкой пародией на жизнь.

С трудом поднявшись, он подобрал с пола простыню, кое;как обмотал её вокруг талии и, переступая через спящие тела, направился в ванную. Каждое движение отдавалось тупой болью в висках, а ноги подкашивались, словно чужие.

«Холодный душ, — думал он, — чашка кофе с коньяком, а там видно будет».

Но даже в этой мысли не было надежды. Только усталость. Только бесконечная, всепоглощающая усталость, которая сковывала его, как тяжёлые цепи, не давая дышать, не давая жить.

Подойдя к окну, он резко отдёрнул штору. Серое утро встретило его тусклым светом, пробивающимся сквозь пелену облаков. На мгновение он замер, вглядываясь в этот безрадостный пейзаж, а потом прошептал, словно пытаясь убедить самого себя:

— И я ещё жив?! Как же это хорошо! И это ох как немало…

                06.12.25г.+))