Страсти по Иуде

Евангелие от Мариам из Магдалы,
записанное человеком,
который там не был
и не жалеет об этом

черновик, найденный в архиве,
переписанный набело, потом ещё раз,
потому что в первый раз вышло слишком складно

---

I

Этого Евангелия не было. Впрочем, можно утверждать и обратное. Ведь оно перед вами. Да и остальных Евангелий тоже, возможно, не было — в том смысле, что они были, но не совсем те, и не совсем тогда, и уж совсем не так, как мы привыкли думать. Текст — вещь ненадёжная. Особенно священный. Особенно если его переписывали две тысячи лет подряд люди, имевшие на этот счёт собственные виды.

Я там не был. Я вообще не был в первом веке. Хотя, может, и был — ослом. Осёл был точно.

И ещё одно. Я не верю в Бога. А может, я просто не верю людям, которые его выдумали?

Я собрал этот текст из того, что помню, а помню плохо. Если почувствуете аромат ирисов там, где его нет, или увидите мрамор там, где его не было, и Булгакова там, где его быть не могло, — не удивляйтесь. Это я. Я не буду делать вид, что не я. Я вообще не буду делать вид.

---

II

Месяц Нисан наступил, как положено, весной. Пахло ирисами — жёлтыми, лиловыми, пурпурными. Я знаю, что ирисы почти не пахнут. Пусть пахнут. Это моя книга, и в ней они пахнут.

В город шли все: хромые, слепые, прокажённые, воры, старики. Толпа такая, что кошельки срезались сами. Не спрашивайте как.

Город при Ироде оброс римским, как олива омелой. Ипподром, театр, триклинии. Что такое триклиний, я точно не знаю. Вроде столовая.

Дворец Ирода был отделан тщательно: мозаика, фрески, сады. Человек хотел быть римлянином. Не стал. Провинциал, дорвавшийся до власти, всегда переигрывает. Это я знаю точно.

Храмовая гора сияла. Стена — мрамор. Нет — песчаник. Белое и белое. Храм издали напоминал сугроб. Которого не может быть. Тем более — в Нисане. Но в Иерусалиме бывает и то, чего не бывает. Это единственное, в чём я уверен, и на этом стою.

Резали агнцев. Много. Иосиф говорил про двести пятьдесят шесть тысяч пятьсот. Эта точность впечатляет.

Кровь текла. Священники ходили по щиколотку. По щиколотку — это когда идти ещё можно.

За шесть дней до Песаха Йешу из Нацерета въехал в Иерусалим на осле. Осёл маленький, неказистый. Всадник длинный, ноги волочились. Народ кричал. Но не очень. Бросали пальмовые ветви. Но не много. Потом перестали. Город видел столько мессий, что уже ни одному не верил. И был прав.

К закату дошли до Храма. Храм был пуст. Вернулись в Вифанию.

---

III

Дом был бедный. Крыша плоская, в дырах. В дыры глядела луна, и по земляному полу ходили её тени.

Ели сыр, маслины, инжир. И хлеб, конечно. Вино тёмное, густое, неразбавленное. Знаю, что так не пили. Мне легче представить спорящих под градусом. А про спор я сейчас расскажу.

Йехуда лежал по правую руку от учителя. Они были похожи. Оба высокие, оба худые — только у Йешу худоба была болезная, а у Йехуды скорая. Оба черноволосые, оба с бородками. Вошёл бы чужой — не сразу бы понял, кто из них кто. Мне это важно. Не спрашивайте почему.

— Завтра будет иначе, — сказал Йешу.

— Что иначе, — вспыхнул Йехуда, приподнявшись на локте. — Ты въехал на осле, рабби. На осле. Народ ждал царя на коне.

— Осёл — это мир.

— Осёл — это осёл. — Йехуда усмехнулся. Глаза у него были злые. — Народ знаков не разумеет. Народ разумеет силу. Ты ходишь по деревням и говоришь о царстве небесном. А земля наша под Римом. И первосвященник под Римом. И подать храмовую дерут со всех. И никто слова сказать не смеет.

И понеслось. О саддукеях, Синедрионе, о зелотах, о сикариях, о кинжалах, что уже наточены. Говорил Йехуда долго, горячо, с той верой, что бывает у людей, которые в правоте своей не сомневаются, ибо сомневаться в ней — единственное, чего они боятся.

Пересказывать не стану. Скажу одно: Йехуда хотел не саддукеев перебить. Он хотел мятежа. Настоящего, всеобщего, кровавого — чтобы Рим умылся кровью и ушёл, чтобы Синедрион рассыпался, чтобы на месте этого города, подражающего своему поработителю, встал другой — жёсткий, чистый, свой. Он готовил мятеж много лет. Он сводил сикариев, он знал каждый переулок Нижнего города лучше своей ладони. И нужен был главарь. Не такой, как Йешу, — мягкий, нерешительный, вечно уходящий от ответа. Нужен был такой, чтоб повёл.

Йехуда думал, что главарь — это он. Он ошибался. Но ошибался красиво — так ошибаются только те, кто не умеет отступать.

— Перебить саддукеев? — спросил Йешу. — Они грешат в дорогих домах за стенами. А вы своими сиками тычете зазевавшегося римлянина. И это ты зовёшь борьбой?

— Это начало. А ты что предлагаешь?

— Я иду путём Йоханана. Кесарю — кесарево. Богу — Богово. Буду говорить иудеям: машиах близко.

— Когда же?

— Время придёт.

— Тебе бы въехать в город на черепахе. Народу нужен главарь, за которым пойдут.

— Народу нужна вера.

— Вера без главаря — стадо.

— Стадо верующее крепче шайки убийц.

— Ты не поднимешь народ, — сказал Йехуда. — Ты его усыпляешь.

— У тебя злоба. И больше ничего.

— У меня воля.

— Воля без любви не работает.

— Ненавидеть легко, — возразил Йехуда и сел. — Ненавидеть по-человечески. А ты хочешь ангелов. Ангелов нет. Человек — человек. Ударят в правую щёку — он бьёт в ответ. Так было, так будет. Царство твоё этого не отменит.

— Значит, ты не веришь мне.

— Тебе верю. Людям не верю.

Пока они так бранились, остальные молчали. Но по их лицам видно было, на чьей они стороне. Все хотели быть ближе к учителю и за это место дрались. С Йехудой выходило особо: нрав упрямый, спорил дерзко, а Йешу позволял. Остальным это не нравилось.

Больше всех к Йехуде цеплялся Левий Матфей, бывший мытарь, всегда всем недовольный, плешивый, лишённый женского внимания. А это, поверьте, страшная штука — когда человек лишён женского внимания и при этом каждый день видит, как другие его не лишены.

---

IV

И тут вмешалась Мариам.

Она сидела в стороне, и до этой минуты никто не замечал, что она слушает. Женщина в ближнем кругу — одна. Волосы распущены, хитон из виссона, на руке амулет.

— Пророки указали, — тихо произнесла она, — машиах будет из рода Давида. Как Йешу. А ты, Йехуда, чей?

Про род Йехуды говорили много. Что младенцем бросили его в море в корзине. Что усыновила его царица дальнего острова. Что вернулся он и отца убил. Всё это была чушь. Но чушь, повторённая довольно, обретает вид правды — и вот уже Йехуда в глазах толпы фигура особенная, едва не чудотворец. Глупые россказни доходили и до Йешу. «Мнится мне, ты сам их сеешь», — подшучивал он.

Ныне рабби, видно, осерчал. А это было ему несвойственно.

Кончилось плохо. Йехуда схватил с лавки короб для подаяний — он был казначеем, он всегда носил этот короб, — и выскочил за дверь. Тотчас вернулся, бросил короб обратно на лавку и сказал на прощанье:

— Купите себе хоть немного…

И вышел уже окончательно. Дверь хлопнула. Ветер оборвал конец фразы и унёс в ночь. Я не знаю, что он хотел сказать. Слово унесло, и это правильно: самое важное всегда уносит ветер.

---

V

Он остановился у Вараввы.

Варавва был сикарий, и они не раз ходили вместе на дерзкое дело. Варавва — имя, которое войдёт в историю. Но не так, как он хотел. В историю всегда входят не так. Вот и Варавва войдёт разбойником, которого отпустили вместо Йешу, а как было на самом деле — кто теперь разберёт.

Йехуда сказал ему: Назореянин, пожалуй, больше не годится. Сказал так, как говорят о решённом. Варавва согласился. Все всегда соглашаются, когда им говорят то, что они уже думали, но не решались сказать вслух.

— У меня дело, — сказал Йехуда. — Настоящее. Не эти порезы на улицах. Мы возьмём Храм.

Варавва посмотрел на него.

— Храм? Ты безумен.

— Не безумен. Я думал об этом три года. Войдём в праздник, когда стража на стенах, а внутри одни священники да паломники. Возьмём первосвященника. Объявим народу: Синедрион пал. И тогда Риму придётся…

— Риму придётся прислать легион. И он пришлёт. И тогда нас всех…

— А может, и не придётся. Может, народ встанет. Может, все встанут — ибо все устали. Ты не видишь, Варавва, как все устали?

Варавва молчал. Потом спросил:

— А Назореянин?

— А что Назореянин. Назореянин своё отговорил. Он нам больше не нужен. Нужен главарь. Настоящий.

— Это ты, что ли?

— А почему нет? Разве я не иудей? А иные верят, что я от рода Давидова. Осталось укрепить эту молву. И разве я не знаю город, не знаю людей, не знаю, с какого конца взяться за любое дело? Разве я не…

— А если тебя схватят?

Йехуда не ответил. Смотрел на свои руки — длинные, худые, красивые.

— А схватят, — сказал он наконец, — так схватят царя.

Варавва стал ходить в город каждый день. Слушал, что говорят на рынках, в мясных рядах, какие слухи ходят о Назореянине, много ли пришло паломников, крепка ли стража у Храма. Возвращался поздно и толковал с Йехудой.

---

VI

В один из дней, когда Вараввы не было, в доме появилась Мариам.

— Как ты нашла меня? — удивился Йехуда. — И зачем?

Она ответила: рабби тоскует. Зовёт на трапезу.

Йехуда отказался.

— Я знала, — вздохнула она.

— Стоило ли приходить.

Она помолчала. Потом бросила:

— Последний ваш спор и во мне посеял сомнение. И ещё — может, я хочу познать тебя.

Йехуда усмехнулся:

— А как же Йешу? Кто он тебе? Вы часто уединяетесь. Выйдете — и на нём лицо счастливого грешника.

— Отчего грешника? «Плодитесь и размножайтесь». Род мой из Вавилона. От Хаммурапи. Я при святилище. Моё дело — помазать царя. Чрез ложе моё становятся признанными.

— То есть тело твоё — врата к Богу?

— После обряда я — богиня, мой избранник — Бог. Так у нас.

— Ты уже помазала его?

— Ласки дарила. Он мне — свои. Сладко. Помазание — иное. — Она помолчала. — С ним меня что-то держало. Вернее — кто-то.

И посмотрела на него.

Я не знаю, что это был за взгляд. Не буду описывать. Такого взгляда нет в словах, он живёт в промежутке. Где и остаётся.

— Я сделаю тебя царём, — пообещала она. — Настоящим. Не тем, что въезжает на осле. Я помажу тебя. Я рожу тебе бога.

Йехуда молчал.

— А он? — спросил он наконец.

— А что он?

— Он тебе кто?

— Никто. — Она сказала это ровно. — Он мне не муж, не брат, не учитель. Я слушаю и ухожу.

Они условились встретиться на другой день в саду Гефсиманском. Йехуда обещал вступить с Йешу в спор при народе. Он ещё не знал, что спора не будет. Он ещё не знал, что в саду Гефсиманском не спорят.

---

VII

Йехуда шёл в сад вприпрыжку. Как мальчишка. Мне нравится эта подробность: она настоящая, ибо слишком нелепа, чтобы быть выдуманной. Всё красивое выдумано. Всё нелепое было. Это правило я придумал сам, и оно мне дорого.

Сад тянулся от Храмовой до Елеонской горы. Или Гефсимания — маленькая роща, и до Елеонской далеко. Не знаю, как это было в первом веке. Почему бы и нет.

Йехуда сел под оливу и стал ждать. Олива старая, лет двести, а то и триста. Ствол в трещинах, в трещинах живут муравьи. Смотрел, как они ползут — вверх, вниз, вверх, вниз, — и ни о чём не думал. Странное это было состояние — не думать. Он не помнил, когда в последний раз так выходило.

Ждал час. Потом ещё час. Толпа поредела. Кто ворчал, что проповедник обманул. Кто говорил, что проповедника взяли. Кто уходил молча.

Йехуда остался. Может, ждал Мариам. Может, Йешу. Может, третьего, чему имени нет.

Он не знал, что вчера вечером Йешу в окружении своих учеников отравился. А может, просто объелся инжиром, как всякий человек на празднике. А может, это было не случайное отравление. А может, это было провидение.

В любом случае, в этот час он лежал на циновке за городом, его рвало, и Мариам сидела рядом и меняла ему тряпицы на лбу. А римляне искали некоего Назореянина.

Йехуда же сидел под оливой и ждал.

---

VIII

Потом он увидел огни.

Огни шли по саду кривой цепью: факелы, фонари, блеск на шлемах. Много огней. Больше, чем нужно, чтобы искать одного.

Йехуда встал. Он мог убежать — умел, делал не раз. Не убежал.

— Вот он! — крикнул кто-то из толпы. — Тот, что выдаёт себя за царя иудейского!

Сперва Йехуда хотел сказать: я не он. Я не называл себя царём. Я Йехуда, казначей, сикарий, никто. Я просто сидел под оливой.

Но он ничего не сказал.

Римлянин подошёл вплотную. Посмотрел снизу вверх — Йехуда был на голову выше. Сплюнул.

— Ты, что ли, будешь царь иудейский?

Йехуда держался очень прямо. Так, как не стоял никогда в жизни.

— Ну я.

Удар в спину был короток. Он упал лицом на камень. Кровь пошла сразу, залила глаза, и мир стал красным.

Его подняли. Связали. Поволокли.

Он не сопротивлялся.

---

IX

Прокуратор Иудеи Понтий Пилат вышел под колоннаду между двумя крылами дворца Ирода. Плащ белый, подбой кровавый. Шёл тяжело, как старый кавалерист. Утро четырнадцатого нисана.

Это Булгаков. Знаю. Взял у него, потому что лучше не скажу. Ворую открыто — это честнее, чем втихую.

Я не знаю, кого привели к Пилату. Говорят, Йешу. Но разговаривает с ним Йехуда. Я не буду это объяснять. Это не объясняется.

Пилат сказал, будто про себя, по-латыни: скормить бы тебя псам.

Йехуда знал латынь — отец торговал с Римом.
— Псы добрее людей, — ответил он.

То была не дерзость. То было признание. Пилат услышал. Может быть, единственный раз в жизни увидел не преступника, а человека. Потом сказал:

— Власть Рима над миром будет вечной.

Йехуда ответил:

— Это наша земля. Через тысячу лет здесь будут праздновать Песах и делать обрезание. А вашего орла над Храмом не будет.

Пилат сказал:

— Тебя будут бить кнутами. Потом лить раскалённую смолу. Потом распнут. Гвозди в запястья и пятки. А если долго не умрёшь — молотом по голеням.

Йехуда ответил:

— Пусть.

Пилат сказал:

— Тебя забудут.

Йехуда ответил:

— Тебя тоже.

И оба ошиблись. Обоих запомнили. Но не так, как они думали. В историю всегда входят не так.

— Скоро Синедрион помилует либо тебя, либо Варавву, — заключил Пилат. — Мне всё равно. Кого отпустят — того в другой раз поймают.

Йехуда не сказал ничего. Он уже знал, что отпустят Варавву. И знал, что Варавва — единственный, кто может рассказать правду. И знал, что Варавва не расскажет.

---

X

Били кнутами. Жгли смолой. Распяли.

Он умирал долго. Дольше, чем думал. Небо было серое, потом розовое, потом чёрное. Смотрел на небо и ни о чём не думал.

Шли мимо. Смеялись. Плевали. Отворачивались. Жёны плакали — не о нём, о сыновьях своих, которых тоже распнут.

Я не знаю, что он сказал в конце. Есть молва: «Запомните, меня зовут Йехуда, я царь иудейский, а вы купите себе хоть немного храбрости». Молва хорошая. Слишком хорошая. Не верю.

Верю иному: он умер молча. Молчание стало его последним словом. И слово это было крепче прочих.

На перекладине сидел гриф. Большой, чёрный, с блестящими глазами. Смотрел и ждал. Одни глаза и голод.

---

XI

А после — воскресение. Которого не было. Которое придумали.

Ученики вернулись в Вифанию. Ждали. Не дождались. И придумали. Не из зла, из растерянности. Из растерянности рождается всё важное. Растерянность — мать религии.

Потом Мариам встретила Левия. Левий сказал: учитель воскрес. Мариам кивнула. И прибавила от себя — про предательство, про тридцать сребреников, про кривое дерево, про удавку.

Людям нужен предатель. Без предателя история не работает.

Левий пошёл разносить. Повесил на грудь тот самый короб, что Йехуда бросил на лавку. Пошёл в Нижний город. До Верхнего иные донесут.

А Мариам пошла на рынок. Купила верёвку.

Зачем — не знаю.

Вернулась — Йешу сидел. Слабый, бледный, живой. Посмотрел на неё. Она на него. Он на верёвку. Она на верёвку. И ничего не сказала.

А в городе пахло ирисами. Желтыми, лиловыми, пурпурными. Я знаю, что они не пахнут. Я уже говорил. Пусть пахнут. Так, как я чувствую, а не так, как было.

---

XII

Вот и всё.

Я не знаю, было ли это. Скорее нет. Но я записал, потому что кто-то должен был. Пусть даже я. Пусть даже так.

Если вам не понравилось — перепишите сами. Бумага всё стерпит. Бог — тоже. Он вообще терпеливый, я заметил.

---