Азбука жизни Глава 10 Часть 323 Любовная сцена

Глава 10.323. Scene d'amour

После последнего звука в воздухе ещё висит напряжение, звон, тишина и аплодисменты, которые ещё не прорвались. Я сбегаю за кулисы, сбрасываю чёрное с красным — платье-заклинание — и натягиваю что-то мягкое, укромное, чтобы отдышаться. Но отдыха нет: рояль уже начинает новый рисунок, и Эдик вплетается в него с первой же ноты. Браво, ребята. Вытягиваете меня из сложного дня, как ниточку. А за спиной — целый оркестр, накрывающий волной.

Вот его скрипка берёт тишину за горло — низко, пронзительно, без разрешения. Мы больше не в зале. Мы в стеклянной капсуле посреди ленинградской ночи, и стены — это только лёд, за которым видны огни Парижа, тёплые окна Лиссабона, тёмная зелень Сен-Тропе. Все они сейчас смотрят не на нас, а сквозь нас — на эту заснеженную сказку за стеклом.

Голос из зала — просьба. Эдик кивает, не прерывая движения смычка, и рождается что-то длинное, исповедальное, что ломает ритм вечера и ставит его на паузу. После такой тишины хочется только одного — старого, чистого, простого ноктюрна. Пальцы сами находят клавиши. Зал замирает, благодарный, будто я поделилась с ними чем-то личным.

А потом — сбой. Ребята берут в руки инструменты с проводами, звук становится плотным, электрическим. Я снова за кулисами, меняю кожу: на мне теперь что-то шикарное, тяжёлое, с блёстками. И пока я выхожу, Эдик уже поёт — и это про меня. И тут же, будто из-под земли, возникает Алекс, хватает меня за талию и закручивает в танец прямо посреди сцены, среди гитарных шнуров и смеха ребят. Браво, мальчики. Сюрприз удался.

Потом — красное платье. Дианин подарок. И музыка, которая не играет, а пляшет, заставляя скрипки в оркестре ликовать. Алекс не отпускает, его танец — вызов, диалог, история без слов.

За кулисами меня ждёт ещё одно перевоплощение. На этот раз — в блеск и холод. Я выхожу, и из зала раздаётся тонкий, знакомый крик: «Снегурочка!» Мой малыш. Он здесь, с ними. Он счастлив, смеётся. Ребята требуют рояль, и я играю для него — ту самую, лунную. Для него и для всех, кто в зале помнит, что значит быть маленьким. Потом — песня на том языке, что он ещё не понимает, но чувствует кожей. Я в коротком платье, будто снова семнадцать, иду сквозь ряды. Он вырывается и бежит ко мне, я приседаю, обнимаю его маленькое тёплое тело, он смеётся и убегает обратно — уже серьёзный, понимающий: мама работает. А я иду дальше, счастливая, а за мной несут цветы.

И в этот миг — не музыка, а память. Я не на сцене. Я иду по Невскому, от вокзала к Адмиралтейской, молодость стучит в висках, и кажется, всё ещё впереди. Вот он, тот самый сон. Только наяву. И он прекрасен.

Зал не отпускает. Просят повторить. И я пою снова, уже для себя. Потом подхожу к сыну, хочу взять на руки, но наш папочка опережает — поднимает его высоко-высоко, кружит, и они идут ко мне через весь зал, к сцене. А на ней уже Эдик, сменивший меня, поёт свою тихую, пронзительную балладу. Мы уходим, держась за руки.

Но вечер не кончается. Я снова выхожу — уже в голубом, холодном, как лёд. И звучит то, что он написал для этой ночи, — симфония зимы, похожая на элегию по замёрзшему цветку. Последний аккорд. Тишина. Занавес.