Азбука жизни Глава 10 Часть 323 За стеклом тишины

Глава 10.323. За стеклом тишины

После последнего звука в зале на секунду воцаряется вакуум — ещё держится звон, ещё не прорвались аплодисменты. Я срываюсь за кулисы, сбрасываю с себя чёрное с красным — это платье-заклинание, ритуальный панцирь — и натягиваю что-то мягкое, уютное, чтобы поймать дыхание. Но отдыха не выходит: рояль уже начинает новый узор, и Эдик вплетается в него с первой же ноты. Браво, ребята. Вы вытягиваете меня из сегодняшнего дня, как занозу. А за спиной нарастает оркестр, готовый накрыть волной.

Вот его скрипка берёт тишину за горло — низко, пронзительно, без спроса. Мы больше не в зале. Мы в стеклянной капсуле посреди ночного города, и стены — лишь тонкий лёд. За ним горят огни Парижа, мерцают окна Лиссабона, дремлет тёмная зелень Сен-Тропе. Все они смотрят сейчас не на нас, а сквозь нас — на эту заснеженную сказку по ту сторону стекла.

Голос из зала — тихая просьба. Эдик кивает, не прерывая движения смычка, и рождается что-то долгое, исповедальное, что ломает ритм вечера и ставит его на паузу. После такой тишины хочется только одного — старого, чистого, простого ноктюрна. Пальцы сами находят клавиши. Зал замирает, благодарный, будто я поделилась с ними чем-то сокровенным.

А потом — резкий поворот. Ребята берут в руки инструменты с проводами, звук становится плотным, электрическим, почти осязаемым. Я снова за кулисами, меняю кожу: на мне теперь что-то шикарное, тяжёлое, осыпанное блёстками. Пока я выхожу, Эдик уже поёт — и это про меня. И тут же, будто из-под пола, возникает Алекс, хватает меня за талию и закручивает в стремительный танец прямо посреди сцены, меж гитарных шнуров и смеха ребят. Браво, мальчики. Сюрприз удался.

Дальше — красное. Дианин подарок. И музыка, которая не играет, а пляшет, заставляя скрипки ликовать. Алекс не отпускает, его танец — вызов, диалог, история, рассказанная без единого слова.

За кулисами — очередное перевоплощение. На этот раз в блеск и холод. Я выхожу, и из зала раздаётся тонкий, знакомый крик: «Снегурочка!» Мой малыш. Он здесь. Он счастлив, он смеётся. Ребята требуют рояль, и я играю для него — ту самую, лунную. Для него и для всех, кто в зале ещё помнит, каково это — быть маленьким. Потом — песня на том языке, которого он ещё не понимает, но чувствует кожей. Я в коротком платье, будто снова семнадцать, иду сквозь ряды. Он вырывается и бежит ко мне, я приседаю, обнимаю его маленькое тёплое тело, он смеётся и убегает обратно — уже серьёзный, понимающий: мама работает. А я иду дальше, счастливая, а за мной несут цветы.

И в этот миг — не музыка, а память. Я уже не на сцене. Я иду по Невскому, от вокзала к Адмиралтейской, молодость стучит в висках, и кажется, всё ещё впереди. Вот он, тот самый сон. Только наяву. И он — прекрасен.

Зал не отпускает. Просят повторить. И я пою снова, уже для себя. Потом подхожу к сыну, хочу взять на руки, но наш папочка опережает — поднимает его высоко-высоко, кружит, и они идут ко мне через весь зал, к сцене. А на ней уже Эдик, сменивший меня, поёт свою тихую, пронзительную балладу. Мы уходим, держась за руки.

Но вечер не кончается. Я снова выхожу — теперь в голубом, холодном, как лёд. И звучит то, что он написал для этой ночи, — симфония зимы, похожая на элегию по замёрзшему цветку. Последний аккорд. Тишина. Занавес.