Маньяк

Кроме правды, все выдумано. Имена подлинные, взяты с потолка.


Лет до семи в своем дворе Гошик был, можно сказать, в авторитете. Юркий, жилистый он не знал себе равных в пацанских свалках и баталиях, а уж когда однажды, причем совершенно «непреднамеренно», засветил железной трубой по голове, уже взрослому, лет четырнадцати, чувачку  Валерке Жукову, и затем ловко увернулся от неизбежного наказания, чудом преодолев почти трехметровый забор, то возомнил себя практически неуязвимым. Другое дело что, разбираться в содеяном пришлось уже его родителям, но для взлетевшей в высь репутации в шпингалетной среде, это было совсем не важно.

Однако жизнь быстро все расставила по местам. Как то, Гошику пришлось побывать на соседней улице, мать послала поискать пропавшего кота.  Оказавшись на чужой территории и увидав там, как местные мальчишки привязав к его любимцу  консервные банки, гоняли того палками по двору, малыш храбрым  Витязем  не раздумывая бросился на защиту друга, ну и соответственно отхватил люлей по полной программе. Дело в том, что пока мальчик рос, ну не принято было среди его друзей, бить друг друга кулаками по лицу и всю силу и ловкость пацаны проявляли в борьбе, а тут, совершенно внезапно, получив сразу несколько ударов в нос, заливаясь кровью, но надо отдать должное, с котом под мышкой, врасплох низвергнутому «авторитету» пришлось таки улипетывать  домой, от новых врагов со всех ног. И остаток лета, прежде чем выйти из дома, каждый раз проверятся, не поджидают ли его возле подъезда. 

И ведь нужно же было такому случиться, что первого сентября, из четырех первых классов, именно эти самые пацаны, оказались с Гошиком в одном, а именно первом «Б». И тут в мальчике что-то сломалось. Нет среди близких друзей все довольно долго оставалось как и прежде, но в школе в него вселился липкий, абсолютно подавляющий способность к сопротивлению, и отнимающий силы страх и плюс к тому еще появилась ненависть ко всему, что касалось учебы.

Учителя его не жаловали, одноклассники мальчишки гнобили при первой возможности, а девочки, те так вообще, презирали. Харизма растворилась следом за авторитетом, мальчик вырос щуплым и малопривлекательным юношей. И с удовольствием покинул ненавистную школу, едва закончив восемь классов.

Старая двухэтажка в которой жила девочка Таня, располагалась вдоль шоссе ведущей за город, метрах в десяти от обочины,  как раз напротив автобусной остановки. Подъезды выходили во  двор и если смотреть на дом со стороны трассы,  окно её спальни было крайнее справа на втором этаже. Дом был  ветхий, невысокий и достаточно было выйти на середину дороги, что бы с легкостью наблюдать за тем, что происходило в небольшой уютной обставленной комнате. А в комнате, приблизительно в одно и то же время, случалось следующее. Выйдя из ванной  Таня, перед сном, открывала створку бельевого шкафа на котором располагалось большое почти в рост зеркало, и стоя спиной к окну прежде чем одеть ночнушку, долго рассматривала свое упругое девичье тело, трогая себя за грудь и прочие интимные места, поворачиваясь в разные стороны,  видимо подражая героине Натальи Негоды из известного фильма. Обзор с улицы был превосходный, ведь то, что не было видно со спины прекрасно отражалось в зеркале. А раздвинутые шторы на окне, приятно щекотали девственные нервы.

Однажды, возвращаясь  домой, Гошик по обыкновению пялился на соседние дома и случайно в одном заметив  ежевечерний ритуал молодой особы,  залип возле окна до окончания его представления. Свет в спальне давно погас, а он продолжал стоять на месте, слегка шокированный увиденным. И хотя подсматривать за обнаженными телами было для него не в новинку, еще мальчишкой незрелый эротоман с друзьями частенько лазили в палисадник за городской баней, но тут было что то другое, и это другое, непросто будоражило воображение и притягивало глаз, но и роднило. Эта неизвестная девочка вдруг стала очень доступной, стоило протянуть руку, и при этом мучительно желанной. Кто знает, может это то, что люди называют словом любовь, при том любовь с первого взгляда. Опомнившись  от громкого сигнала автомобиля, остановившегося в метре от него, Гошик со всех ног бросился бежать, буд-то его застали за рукоблудием и даже уже находясь у себя дома, он еще долго ни как не мог успокоиться.  Следовало бы ожидать, что  походы к окну спальни могли стать достаточно регулярными, и только одно обстоятельство было тому помехой, яркий фонарь торчащий над головой, и бессовестно освещавший того, кто желал бы остатся не замеченным. Потому юноша еще долго не решался заглянуть в знакомое окно , все чаще возвращаясь к себе домой уже другой дорогой.

Но все же желание пересилило здравый смысл и спустя мучительную неделю Гошик всё-таки  занял пост под окном дивы, в ожидании, когда в спальне загорится свет. Девочка его не подвела, но представление только едва началось, как вдруг всевозрастающее, эстетическое наслаждение прервал громкий вопль разразившийся где-то  «на заднем ряду», причем  безо всяких предпосылок, но всё-таки с определенной целью, скорее всего предупредить невинную стриптизершу о грязной засаде...
— Таня!.. Таааа-няяяя!!! — Сделав вид, что его никаким образом, это не касается, он здесь совершенно случайно, да и вообще это не он, и его никогда сдесь не стояло, «свидетель Таняголы» быстрым шагом удалился, даже не став выяснять откуда был этот крик и кто его вообще издал. И единственно, что его порадовало, так как все остальное безусловно только напугало, он узнал имя удивительной незнакомки.  С некоторой все же вероятностью, ведь не факт, что зловещий голос прозвучавший в ночи, обращался именно к той, что так терзала разыгравшееся воображение.

Позже Гошик дважды пытался обратить на себя внимание незнакомки, предварительно выяснив расположение её квартиры, но поднявшись на этаж и постояв возле двери так и не решался нажать на звонок или оставить записку.

Время шло, как-то  перед новым годом от друзей поступило предложение посетить праздничный новогодний бал в школе.  Бывший ученик не горел особым желанием встречаться с одноклассниками, но жизнь вечеринками не баловала и он все же согласился. Школа большая, место хватит да и большинство дворовых друзей тоже учатся  в ней.
Чудо не чудо,  но что то волшебное в этом было, Таня оказалась первой девочкой на которую обратил внимание, слегка напряженный гость проникший на вражескую территорию, после того как, несмотря на всю конспирацию, всеже столкнулся с одним из своих недругов.

Что она делала в  школе было не совсем ясно, видимо тоже пришла с подругой, с которой весело переговаривалась, стоя возле ёлки, не забывая при этом, вести беспокоящий огонь, постреливая глазами по сторонам.  Гошик осознавая, что лучшего момента познакомится уже не будет,  немного помявшись решился подойти и заговорить. Собрав остатки харизмы, он, на ватных ногах, медленно приблизился к девочкам и едва ворочая языком несмело промямлил  ...
— Здравствуйте таинственная Таня...Знаете мне почему-то кажется, что мы с вами давно знакомы, вы меня не помните, меня Георгием звать... — Барышня подняла любопытно-удивленный взгляд,  но тут же поморщилась и небрежно бросила...
— Нет!.. Впервые вижу такого урода!.. — Волна горечи снизу в верх, прокатилась по пищеводу отшитого кавалера и застряла где-то на выходе в горле, кавалер поперхнулся закашлялся и отошел прочь. Через минуту к нему подошел Коля Комаров, один из лояльных к дизертиру одноклассников и тихо предупредил...
— Андрюха подбивает пацанов, набить тебе морду, они все уже пьяные, кто то умудрился притащить два пузыря, я бы на твоем месте по-тихому свалил, а там смотри сам.   Второго фиаско за вечер в тылу врага лазутчик уже бы не вынес и направился к выходу, даже не поблагодарив Комарика.

.         ********

Прошло немногим более десяти лет. Слухи распространяемые  газетами, телерепортажами, и, что немаловажно бабками у подъездов, о Битяговском маньяке уверенно расползались и множились по всей области, во всяком случае южной её части. А как же, ведь по количеству жертв местный душегуб почти приблизился  ко многим известным серийным убийцам на тот момент. И что было еще более ужасным  останавливаться, несмотря на все предпринимаемые меры, он даже не собирался.
 
Затруднение в поиске и поимке преступника было, по мимо прочего еще и в том, что сексуального характера в его действиях практически не было, ну разве, что кроме первого зафиксированного случая. Который даже не сразу приобщили к делу. Жертвой стала молодая девушка Татьяна Камышникова двадцати лет отроду. Судмедэксперты зафиксировали половой акт,  скорее всего произошедший по обоюдному согласию, в достаточно тихом и романтическом месте на берегу маленького пруда, судя по времени года, можно допустить, случившийся под акомпонимент  соловья , но почему то, внезапно прерванный убийством, путем удушения потерпевшей, так как, биологических следов убийцы  на теле жертвы не было обнаружено, ну либо он использовал презерватив. Что там произошло на самом деле осталось загадкой. Да и душил маньяк редко, только женщин, а обычным для него средством убийства, был твердый тяжелый предмет, предположительно молоток, которым садист наносил мощные множественные удары по всему телу жертвы, среди которых были в основном мужчины, из-за чего и получил бросское прозвище «молотило».

 В связи с этим, местный ОВД рассылал памятки с рекомендациями о действиях при встрече с подозреваемым, не надеятся на свои силы, не пытаться задержать преступника самостоятельно, как можно быстрее покинуть место  и тут же сообщать о своих подозрениях в компетентные органы. Из чего, черезвычайно напуганным плебсом делались скоропалительные выводы, что новоиспеченный маньяк обладал немеренной силой.

.             ************

Второй раз Гошик повстречался с Таней почти сразу, как его комиссовали из армии. Не дослужившись и до черпака он получил серьёзную черепно-мозговую  травму, и больше полугода пролежал вначале в военном госпитале, а потом и в больнице. И вот возвратившись домой случайно в автобусе, он встретил своего давнего врага, но тем не менее, бывшего одноклассника Андрюху Клюева, и достаточно нехотя протянул руку для приветствия, а вот рядом с ним  и сидела та самая девочка Таня.

 Если учесть, что в зале на новогоднем балу было достаточно темно, она  конечно же его не узнала, (да и было бы кого узнавать), и принялась тут же, с  интересом озабоченной сучки, приссматривающей себе нового  кобелька рассматривать незнакомца.  Ну, а посмотреть собственно есть таки на что. Любящая мама хорошенько упаковала единственного любимого сыночка к выписке домой, да и пациент почти три месяца подъедаясь на казенных харчах и чередуя постельный режим с ежедневными прогулками по больничному парку, сильно изменился, поправился, размордел и к тому же отпустил усы.

Тогда же в автобусе распознав, что Татьяна с Андрюхой не пара, а просто знакомые, Георгий наступив на горло самолюбию, и прогнувшись в очередной раз, выведал у врага её телефон и при первом удобном случае позвонил. Таня сразу согласилась на встречу. Непринужденность  с которой шалава дала дозволение на секс несколько обескуражила, едва только откинувшегося с государевой службы соблазнителя. Он ожидал чего то другого.  Мечтал отомстить. Пусть долго и трудно, но все же добиться близости, а уж потом,  после секса все разом и выдать - и как она кривлялась голая перед зеркалом, и как потом  унизила его при друзьях, а вышло так, что мести, как таковой вовсе не случилось,  На первом же свидании Таня легко разделась и сама раздвинула ноги.

 Не получая ожидаемого удовлетворения, прервав половой акт на середине, уязвленный еще больше чем тогда на школьном балу Отело, задушил девушку с такой же лёгкостью с которой, еще подростком отрывал головы голубям и убивал палкой на пруду лягушек. Затем спокойно натянул спущенные на колени очень модные тогда варёнки, застегнул блестящие клепки на гульфике и на карманах, стряхнул с балахона пыль и сухую траву, и напевая под нос непонятно откуда привязавшуюся песню Цоя « будь осторожен, следи за собой» направился в сторону дома.

За долгие восемь лет, что потребовались для поимки серийного убийцы, его жертвами стали более двадцати человек, восемь из которых учились с ним школе, или служили в одной части, но осудить Битяговского молотилу так и не удалось, он умер в камере за неделю до суда, при невыясненных обстоятельствах. По версии следствия, сердце душегуба не выдержало ежедневного напряжения от следственных действий — этих бесконечных очных ставок, экспертиз,  угроз, насилия и оскорблений, а главное от тягучего, всепоглощающего животного страха перед неизбежным. Ну, а почему бы и нет, ведь оно по-прежнему оставалось сердцем маленького мальчика, очень любившего свою маму, до слёз желевшего желторотого воробушка, когда-то давно, нечаянно раздавленного тяжелым дедовским сапогом и ценой расквашеного в кровь носа, спасшего от злых хулиганов крошечного лопаухого котенка. И это сердце совершенно не несло ответственности за травмированный пьяными дембелями, взбесившийся разум, который возомнил себя исключительно правым и гордым мстителем, за все  неоправданные унижения и издевательства, а также, за все бессмысленные ухаживания и попранные чувства. А то, что под горячую руку случайно попадались невинные, так с кем не бывает от ошибок ни кто не застрахован, даже маньяк.


По просьбам трудящихся расширенная версия.


МОЛОТИЛО

повесть

Кроме правды, всё выдумано. Имена подлинные, взяты с потолка.

Глава первая, в которой теряется авторитет

Лет до семи в своём дворе Гошик был, можно сказать, в авторитете. Юркий, жилистый, он не знал себе равных в пацанских свалках и баталиях, а уж когда однажды, причём совершенно «непреднамеренно», засветил железной трубой по голове взрослому, лет четырнадцати, чувачку Валерке Жукову и затем ловко увернулся от неизбежного наказания, чудом преодолев почти трёхметровый забор, то возомнил себя практически неуязвимым. Другое дело, что разбираться в содеянном пришлось уже его родителям, но для взлетевшей в высь репутации в шпингалетной среде это было совсем не важно.

Тот же год, если копнуть, раскололся надвое и в доме. Отец, Пётр Тимофеевич, слесарь с каменными ладонями и вечно красной шеей, за трубу не наказывал — за трубу хвалил. «Правильно сделал, что ушёл. Слабых не уважай», — говорил он, и от этих слов, пахнущих перегаром и железом, у Гошика делалось почему-то холодно. А вот мама, Нина Петровна, за трубу не ругала вовсе. Она молча мыла ему разбитые коленки тёплой водой, и вода эта была самой доброй водой на свете, а потом сажала рядом, заворачивала в байковый плед и читала — всякий раз одну и ту же книжку, про купца, который сгорел на корабле и не сдался морю. Гошик не очень понимал, чему там сдаваться, но у маминого плеча пахло домашним мылом и пирогами, и он засыпал раньше, чем до конца доходило.

Отца он боялся по-настоящему — не того момента, когда тот поднимал руку, а хуже: той тишины, с которой тот входил в комнату, спускал ремень с пузатых штанов и присаживался на корточки, чтобы бить с удобства. Мать вставала между ними — тихо, без истерики, просто становилась спиной, и ремень ложился по её плечам. Гошик ненавидел отца так страстно и так беспомощно, как только умеет ненавидеть ребёнок, и одновременно — стыдился этой ненависти, потому что все нормальные отцов вроде бы любили. Он выбрал простой выход: когда отец был дома, Гошика дома не было.

Однажды мать послала его поискать пропавшего кота — рыжего бандита Маркиза. Оказавшись на чужой улице, Гошик увидел, как местные мальчишки, привязав к хвосту Маркиза консервные банки, гоняли того палками по двору. Малыш-храбрец не раздумывая бросился на защиту друга и отхватил люлей по полной программе. Дело в том, что пока он рос, у его друзей было не принято бить друг друга кулаками по лицу — всю силу и ловкость пацаны проявляли в борьбе, а тут, внезапно получив несколько ударов в нос, заливаясь кровью, но — надо отдать должное — с котом под мышкой, низвергнутому «авторитету» пришлось-таки улипетывать домой со всех ног. И весь остаток лета, прежде чем выйти из дома, он каждый раз проверял, не поджидают ли его возле подъезда.

Но ещё глубже, чем страх, в него тогда вошло другое знание — о том, что мир делится на тех, кто бьёт, и тех, кого бьют, и что попасть из второй категории в первую можно только одним способом: стать неуязвимым. Маркиза он потом убаюкивал на груди всю ночь, а нос заживал еще неделю. Знание не зажило.

Глава вторая, школа

Нужно было такому случиться, что первого сентября из четырёх первых классов именно эти самые пацаны оказались с Гошиком в одном, первом «Б». И тут в мальчике что-то сломалось. Нет, среди дворовых друзей всё долго оставалось как прежде, но в школе в него вселился липкий, абсолютно подавляющий способность к сопротивлению страх — и плюс к тому появилась ненависть ко всему, что касалось учёбы.

Учителя его не жаловали. Одноклассники гнобили при первой возможности: убирали стул, когда он садился, мазали мелом школьную форму, на физкультуре «случайно» бросали мяч в лицо, в лицо же — уже не «случайно» — плевали сквозь пальцы. Девочки презирали открыто, даже не тратя сил на скрытность. Харизма растворилась следом за авторитетом; мальчик вырос щуплым, сутулым и малопривлекательным юношей, и с удовольствием покинул ненавистную школу едва закончив восемь классов.

Отец на это сказал только: «Работать пойдёшь, дармоед». И сказал — дыша перегаром, потому что к тому времени в доме уже третью неделю горланилось «ой мороз мороз», и пьянки  стали не праздничными гостями, а хозяевами. Мать сказала другое: «Ничего, Гошенька. Ты у меня самый лучший. Остальным просто не видно». Он тогда не поверил ей на сто процентов — процентов восемьдесят, не больше, потому что зеркала в доме были, и одноклассники были, и ночная подушка, в которую мальчишка по-детски честно выписывал одной графитовой мыслью: урод.

Но двадцать процентов — это уже почти вера. Мамины двадцать он носил с собой, как носят маленький фотоархив в нагрудном кармане: не пересматривая, но зная, что он там есть.

Отец однажды вечером пришёл особенно скверный и особенно молчаливый. Молчание у него было страшнее крика. Он прошёл на кухню, долго смотрел, как мать мешает суп, и сказал тихо: «Ты — худая. Как кость. Как палка от метлы». И Гошик, стоявший в дверях с тетрадкой, вдруг подумал не «побьёт ли», а с холодной, взрослою ясностью: я его ненавижу так, что однажды это кончится. Чем кончится — он тогда не додумал. Додумала жизнь, много позже, на чужих головах.

Глава третья, окно

Старая двухэтажка, в которой жила девочка Таня, располагалась вдоль шоссе, ведущего за город, метрах в десяти от обочины, как раз напротив автобусной остановки. Подъезды выходили во двор, и если смотреть на дом со стороны трассы, окно её спальни было крайнее справа на втором этаже. Дом был ветхий и невысокий — достаточно было выйти на середину дороги, чтобы с лёгкостью наблюдать за тем, что происходило в небольшой уютной комнате. А в комнате, приблизительно в одно и то же время, случалось следующее. Выйдя из ванной, Таня перед сном открывала створку бельевого шкафа, на котором располагалось большое, почти в рост, зеркало, и, стоя спиной к окну, прежде чем надеть ночнушку, долго рассматривала своё упругое девичье тело, поворачиваясь в разные стороны. Обзор с улицы был превосходный: то, что не было видно со спины, прекрасно отражалось в зеркале. А раздвинутые шторы приятно щекотали девственные нервы.

Однажды, возвращаясь домой, Гошик по обыкновению пялился на соседние дома и случайно в одном заметил ежевечерний ритуал молодой особы. Залип возле окна до окончания представления. Свет в спальне давно погас, а он продолжал стоять на месте, слегка шокированный увиденным. И хотя подсматривать за обнажёнными телами было для него не в новинку — ещё мальчишкой эротоман-незрелый с друзьями частенько лазил в палисадник за городской баней, — тут было что-то другое. Это другое не просто будоражило воображение и притягивало глаз; оно роднило. Эта неизвестная девочка вдруг стала очень доступной — стоило протянуть руку — и при этом мучительно желанной. Кто знает: может, это и есть то, что люди называют словом «любовь», при том любовь с первого взгляда.

Опомнился он от громкого сигнала автомобиля, остановившегося в метре от него, и бросился бежать так, будто его застали за самым непристойным занятием. Уже дома он долго не мог успокоиться. Следовало ожидать, что походы к окну станут регулярными, но помехой оказался фонарь, торчащий над головой и бессовестно освещающий всякого, кто желал бы остаться незамеченным. Юноша ещё долго не решался заглянуть в знакомое окно.

Желание пересилило здравый смысл — спустя мучительную неделю Гошик всё-таки занял пост под окном дивы в ожидании, когда в спальне загорится свет. Девочка его не подвела, но едва представление началось, как всевозрастающее эстетическое наслаждение прервал громкий вопль, разразившийся где-то «на заднем ряду», — безо всяких предпосылок, но с определённой целью, скорее всего предупредить невинную стриптизёршу о грязной засаде.

— Таня!.. Таааа-няяяя!!!

Сделав вид, что это его никаким образом не касается, что он здесь совершенно случайно, да и вообще это не он и его никогда здесь не стояло, «свидетель Таняголы» быстрым шагом удалился, даже не выяснив, откуда был крик и кто его издал. Единственное, что его порадовало, — он узнал имя удивительной незнакомки. С некоторой всё же вероятностью: не факт, что зловещий голос обращался именно к той, что так терзала разыгравшееся воображение.

Позже Гошик дважды пытался обратить на себя её внимание: предварительно выяснил расположение её квартиры, поднялся на этаж, постоял возле двери с зажатой в потной ладони запиской — и не нажал на звонок. Записка потом летела в ливнесток с моста, и было в этом что-то правильное: реки всё равно всё стерпят и унесут.

А перед Новым годом друзья позвали на школьный бал. Бывший ученик не горел желанием встречаться с одноклассниками, но жизнь вечеринками не баловала — и он согласился. И случилось нечто похожее на чудо: Таня оказалась первой девочкой, на которую обратил внимание гость, проникший на вражескую территорию и уже столкнувшийся со своим недругом, несмотря на всю конспирацию.

Она стояла возле ёлки с подругой, весело переговаривалась и не забывала вести беспокоящий огонь стреляя глазами во все стороны. Гошик понял, что лучшего момента не будет. Собрав остатки харизмы, на ватных ногах он медленно приблизился и едва ворочая языком промямлил:

— Здравствуйте, таинственная Таня... Знаете, мне кажется, мы с вами давно знакомы. Вы меня не помните? Меня Георгием звать...

Барышня подняла любопытно-удивлённый взгляд, поморщилась и небрежно бросила:

— Нет!.. Впервые вижу такого урода!

Волна горечи снизу вверх прокатилась по пищеводу и застряла на выходе в горле. Кавалер поперхнулся, закашлялся и отошёл прочь. Через минуту к нему подошёл Коля Комаров, один из лояльных к дезертиру одноклассников, и тихо предупредил:

— Андрюха Клюев подбивает пацанов набить тебе морду. Все уже пьяные, кто-то умудрился притащить два пузыря. Я бы на твоём месте по-тихому свалил, а там смотри сам.

Второго фиаско за вечер в тылу врага лазутчик уже не вынес бы. Он направился к выходу, даже не поблагодарив Комарика, и на улице, в морозном дыму над дорогой, впервые подумал с идеальной точностью выстрела: запомнил. Я всё запомнил. Он тогда ещё не знал, что память — это склад, а ружьё придёт позже.

Глава четвёртая, где собирают армию

В армию его забрали на удивление легко: военком, окинув взглядом щуплую фигуру с просиженной осанкой, скучающе сказал «годен» и посмотрел уже мимо. Гошик даже обрадовался: там, за казармами, не будет ни школы, ни отца, ни окна с зеркалом. Там будет правило — и правило он умел уважать, потому что правило бьёт всех одинаково.

Он ошибся. Правило там било очень даже избирательно.

Дедовщина в их части цвела густо и со вкусом. Гошик попал в роту к сержанту Замотаеву — кряжистому демелю с выцветшими татуировками и походкой человека, которому в жизни всё дали без спроса. Замотаев его невзлюбил с первого дня — или, вернее, не невзлюбил, а назначил: кто-то должен был быть «щеглом», и выбор пал естественно, как пал палец на самую нежную струну.

Первые полгода Гошик ходил в чужие наряды, отдавал пайку, стирал чужие портянки и ночевал в сушилке. Его заставляли петь перед строем песни про маму — не потому, что было смешно, а потому, что Замотаев как-то смекнул, где у щегла болит, и любил давить точно туда. «Спой про мамочку. Громче. Не слышно, как ты мамочку любишь», — и рота смеялась, а Гошик пел, и где-то на втором месяце этого репертуара в нём что-то отделилось и повисло в воздухе, как паутина: маленький мальчик, который любил маму, остался где-то за КПП, а дальше шли уже только ячейки памяти, механически регистрирующие унижение.

Одноклассники, как на зло, догнали его и в армии — двое из набора соседнего района, Пашка Рябов и Толик Сизов, узнали его на распределении и обрадовались, как радуются старым анекдотам. «Гошик! Урод! Сколько лет, сколько зим!» — и далее по накатанной: теперь уже с армейским размахом, при строевых унтерах, которые не мешали, потому что считали это «сплочением».

А потом была ночь, о которой он не рассказывал даже маме. Замотаев вернулся в казарму из увольнения — пьяный, «в приподнятом настроении», как любят выражаться юмористы, — и за что-то там, неважно за что, за какие-то складки на  подворотнитничке, ударил Гошика табуретом по голове. Табурет в армейских руках — весомая вещь. Гошик успел увидеть, как пол встаёт навстречу, и всё.

Черепно-мозговая травма. Сотрясение третьей степени, кровоизлияние, потом — госпиталь, неслужебная комиссия, «Д»-категория, и белые палаты, в которых он пролежал больше полугода: сначала в военном госпитале, потом в областной больнице. Дембели, как писали потом в бумагах, «спровоцировали происшествие»; в жизни это называлось проще — забили пьяные деды, и всю вину свалили на «нарушение самим пострадавшим правил ношения формы». Замотаев к тому времени демобилизовался и уехал домой, по соседству с тем  городом, где жил Гошик. Запомнил и это.

Глава пятая, мама

Мать приехала к нему в госпиталь через три дня после операции — в чужом пальто, с авоськой, в которой звенели яблоки и стучала банка сгущёнки, и с лицом, на котором было написано всё, что она не умела сказать словами. Она сидела у его кровати и гладила его по голове — лысой, бритой под металлические скобы, — и Гошик, двадцатилетний, тогда еще семидесятикилограммовый, впервые за много лет позволил себе заплакать. Молча, в потолок.

— Гошенька, — сказала она. — Ты домой приехал. Понимаешь? Домой.

И он понял. Он выписывался другим человеком — и не только духом. Лежачий режим, больничные прогулки по парку, три месяца казённой каши и молока, мамино варенье, которое она привозила в чемодане, — всё это налило в него то, чего не было в восемь, и в четырнадцать, и в восемнадцать. Он поправился, раздался в плечах, у него проявилась тяжёлая, мужская челюсть и запахло не мальчиком, а мужчиной. Зеркало в больничной уборной он один раз поймал на себе долгий, оценивающий взгляд — и осёкся, будто заметил в отражении чужого.

Мать встретила его дома. Отца не было уже полтора года — Пётр Тимофеевич ушёл из жизни так, как жил: с грохотом, на чужой свадьбе, лицом в салат, и вскрытие потом нашло в нём то, чего в живых не находила ни одна женщина. Гошик на похоронах не плакал. Он стоял у гроба и думал свою холодную мысль: кончилось. Само кончилось, даже не моими руками. И было в этой мысли постыдное облегчение, от которого он тут же отвернулся, но которое, как всякое отринутое, зажило уже отдельной жизнью в подполье души.

Мать встречала его дома, и это был лучший дом из всех возможных. Она готовила ему его любимые драники, ругала за неаккуратно повешенный китель, откладывала в жестяную банку деньги «на женитьбу», и по вечерам они сидели на кухне, и она рассказывала ему про соседей, про крестный ход, про то, как в их дворе спилили старый тополь. Гошик слушал и чувствовал, как в нём тихо, по капле, возвращается человек. Не весь. Но и не пустота.

— Ты, Гошенька, женишься скоро, — сказала она однажды с интонацией, с которой сообщают не новость, а мечту. — Я уж и на Настю Чижову посматриваю. Добрая девочка.

— Мам, — сказал он. — Не спеши. Я сначала — сам.

Она вздохнула, но не отстала, потому что верила: на её сына — её единственного, её лучшего — обязательно посмотрит какая-нибудь умница, и всё будет как в книжке. Она так и не узнала, что книжка была уже выбрана без неё и лежала в голове её ребёнка, в той тёмной комнате, куда не доставал ни мамин свет, ни папин ремень.

Глава шестая, автобус

Второй раз Гошик повстречался с Таней почти сразу после возвращения. В автобусе, набитом до отказа, он увидел своего давнего врага, но тем не менее бывшего одноклассника Андрюху Клюева — и достаточно нехотя протянул руку для приветствия. А рядом с Андрюхой сидела та самая девочка Таня.

Если учесть, что в зале на новогоднем балу было достаточно темно, она, конечно же, его не узнала — да и было бы кого узнавать. Таня была не замужем, разочарована городом и, судя по взглядам, с интересом озабоченной сучки, присматривающей себе нового кобелька, рассматривала незнакомца. А посмотреть было на что: любящая мама хорошенько упаковала единственного сыночка к выписке домой, и пациент почти три месяца, подъедаясь на казённых харчах и чередуя постельный режим с прогулками по больничному парку, сильно изменился.

В автобусе, распознав, что Татьяна с Андрюхой не пара, а просто знакомые, Георгий наступил на горло самолюбию и — прогнувшись в очередной раз — выведал у врага её телефон. При первом удобном случае позвонил. Таня согласилась на встречу сразу.

Непринуждённость, с которой она дала согласие на близость, обескуражила только что откинувшегося с государевой службы соблазнителя. Он ожидал другого. Он мечтал — годами, тихо, в ночлежных казармах и больничных палатах — отомстить: пусть долго и трудно, но добиться близости, а уж потом, после всего, разом выдать — и как она кривлялась голая перед зеркалом, и как потом унизила его при людях, и как морщилась на балу. И за обидное слово урод. Месть должна была быть длинной, как хорошая повесть, с накоплением и развязкой.

А вышло, что мести как таковой вовсе не случилось. На первом же свидании Таня сама всё решила, легко и без драмы, как решают люди, для которых ночь — не событие, а погода.

То, что произошло потом на берегу маленького пруда, под редкое для ранней весны тёплое небо, и первые, еще только пробные трели чокнутого соловья, останется тайной следствия и совести — в равной степени. Следствие потом запишет: половой акт, предположительно по обоюдному согласию, внезапно прерванный удушением. Гошик бы записал иначе, если бы имел желание записывать: в нём не осталось ни ярости, ни наслаждения, ни даже той холодной праведности мстителя, на которую он рассчитывал. Осталась только странная, ровная пустота — и в этой пустоте голос, очень спокойный, очень свой: «Не так. Не так всё вышло. Начинаем заново».

Он не помнил, сколько длились те секунды. Потом натянул спущенные на колени очень модные тогда варёнки, застегнул блестящие клёпки на гульфике и карманах, стряхнул с балахона пыль и сухую траву и, напевая под нос непонятно откуда привязавшуюся песню Цоя — «будь осторожен, следи за собой», — направился в сторону дома.

Глава седьмая, превращение

Слова «превращение в зверя» — красивые, книжные. В жизни оно выглядело прозаичнее: человек просто перестал себя спрашивать.

Первым стал Андрюха Клюев — не за Таню даже, а за тот бал, за «урода», за «набить морду», за всю школьную географию боли, из которой Андрюха был не самым страшным, но самым первым. Андрюху нашли в подземном переходе через неделю после Тани: черепно-мозговая, как потом стыдливо указала экспертиза, — от падения. Вторым — через месяц — Толик Сизов, тоже одноклассник, тоже из того набора. Потом Пашка Рябов. Потом два солдата той же части, случайно попавшиеся на глаза: один — за смех, другой — просто за то, что был в форме, от которой Гошика мутило.

Орудием был тяжёлый инструмент, найденный в гараже отца: старый слесарный молоток, тёплый от рук, привычный. Он наносил удары по всему телу — множественные, мощные, с некоторой даже обстоятельностью, как человек, который разбирает старую мебель, чтобы вынести её на помойку. Эксперты потом так и говорили: «не стихийно, методично». Сексуального в этом не было почти ничего — оттого и не могли долго сработаться профили: зверь не зверь, маньяк не маньяк. Мститель. Просто мститель с расширенной — до пределов области — юрисдикцией.

В нём жила теперь отдельно взбесившаяся, самоуверенная логика: он был прав. Прав во всём. Прав, что ему мстили с первого класса, прав, что в армии его «воспитывали», прав, что Таня его не увидела за уродом, а увидела за усы и бицепс, — и потому всё, что он делал, было справедливостью. Мир задолжал ему — и он вошёл в мир как коллектор, с молотком в хозяйственной сумке. Под горячую руку попадали, конечно, и посторонние. «А то, что под руку попадаются невинные, — так с кем не бывает. От ошибок никто не застрахован, даже маньяк», — говорил он себе тем самым спокойным голосом, который уже давно не был его собственным.

Прозвище родилось само — в сарафанном радио между бабками у подъездов, в анонимных звонках в дежурную часть, в страшных шёпотах на рынках: «молотило». Битяговский молотило. По количеству жертв он быстро приблизился к людям, о которых писали книги, и — что было ещё ужаснее — останавливаться, несмотря на все предпринимаемые меры, не собирался.

Собственно, «Битяговским» его назвали не по фамилии, а по городку, где нашли первую жертву, — и это было удобнее всех: у зверя не должно быть лица. И он его действительно не имел: ни примет, ни машины, ни известного круга, ни даже — казалось — запаха. Он растворялся в городе, как соль в супе, присутствуя всюду и не обнаруживаясь нигде.

Глава восьмая, следователь

Подполковник Виталий Сарычев приехал в область осенью — перевели из областного управления, немолодого, сухого, с привычкой раскладывать материалы по картонным папкам, которые потом выстраивал на столе, как блины. Дело «Молотило» он забрал на пятом трупе и держал до конца — девять лет, из них почти восемь активных.

Он был не гений. Он был работник — а это подчас сильнее гения. Сарычев завёл три тетради: географию, время и «почерк». И в географии увидел то, что не видели другие: убийства не расползались хаотично, а стягивались к секторам — к старым школьным микрорайонам, к гарнизону, к бульвару у остановки на шоссе. «Он ходит пешком, — сказал Сарычев на оперативке. — У него нет машины, потому что нет денег. У него нет денег, потому что он не работает там, где работают. Он или иждивенец, или получает копейки, или живёт с матерью». Он оказался прав во всём, кроме последнего: мать маньяк действительно любил — но именно это и было его ахиллесовой пятой, потому что человек, который никого не любит, не оставляет следов любви. А любовь оставляет.

Сарычев собирал по крупицам: одинокие мужчины тридцати-сорока лет, живущие с родителями; травмы головы в анамнезе; армия с ранней комиссацией. Список к третьему году достиг трёхсот фамилий. Он их проверял, вычёркивал, возвращал. Он не спал, разъезжался по дежурствам, пил дешёвый чай из термоса на пустырях у мест преступлений и однажды, стоя над пятым трупом, сказал молодому оперу: «Он не псих. Псих бы оставил нам больше следов. Он аккуратен, как бухгалтер. И вот что страшно: бухгалтер однажды сделает ошибку. Наша задача — дожить до этой ошибки и её увидеть».

Ошибка пришла. Но не к Сарычеву.

Глава девятая, неожиданность.

А за год до этого случилось то, чего не было ни в одной оперативной сводке: Гошик влюбился.

Леночку — санитарку из поликлиники, где он состоял на учёте, — он заметил ещё в госпитале, но тогда она была просто девушка в белом халате с мягким голосом. Теперь она стояла у фонтана в сквере с книгой — с настоящей бумажной книгой, — и ветер играл её волосами, и Гошик подумал с изумлением человека, впервые увидевшего море: а ведь вот же она, та самая. Они сошлись медленно, по-взрослому: сначала разговоры на скамейке, потом кино, потом прогулки до её подъезда, и ни разу за все эти недели он не сделал ни одного резкого движения, и Лена ценила это — она была из тех женщин, что умеют ждать.

С ней он впервые за много лет спал спокойно. Не потому, что исчез зверь, — зверь не исчезал, зверь выходил по ночам на свой налоговый обход, — а потому, что рядом с Леной слышался тот другой голос, из детства, из кухни с пирогами: мамин, тёплый, разумный. Он даже начал подумывать: а может, я кончу. Может, я уже всё отомстил, и счёт закрыт, и можно жить. Однажды он почти сказал ей правду. Даже открыл рот.

И в эту самую неделю Лена, наивная, светлая, за чаем вдруг сказала:

— Знаешь, тут в новостях опять писали про этого... молотилу. Мамка у меня ночами спать не может. Говорят, он же среди нас ходит. Обычный такой, тихий. Ужас, да?

И Гошик посмотрел на неё поверх стакана — и увидел, как в её глазах мелькает маленькое, ещё не осознанное сомнение. Она не заподозрила его — она просто была чуткая, и чуткость её цеплялась за то, что она не умела назвать. И зверь, дремавший под кожей, вздрогнул и проснулся окончательно.

Их последний вечер был тёплым и простым. Потом он пошёл её провожать и в тёмном проулке у её дома — как раз тогда, когда она обернулась и сказала: «Гошенька, а завтра...» — не дал ей договорить. Он не хотел её убивать. Он испугался. Страх был старше её, старше любви, старше его самого — тот липкий, из первого «Б», из-под отцовского ремня, из сушилки — и этот страх одним движением перечеркнул всё.

Лена стала самой тяжёлой его потерей — не по списку, а по сердцу. Он потом не выходил из дома две недели, лежал в койке лицом к стене и слушал, как мать на кухне моет посуду, и звук этот был единственным, что ещё связывало его с людьми.

Глава десятая, поимка

Восьмой год шёл к концу. Сарычев уже вычеркнул из списка больше половины фамилий; маньяк между тем притих — в городе говорили шёпотом, что зверь наелся, и сами почти в это поверили.

А случилось всё на редкость прозаично. В октябре, в прохладный будний вечер, патрульный экипаж остановил на шоссе у остановки — там, где когда-то стоял влюблённый мальчик под фонарём, — мужчину в сером балахоне, шедшего обочиной с хозяйственной сумкой. Ничего особенного: «гражданин, предъявите документы». Гражданин повёл себя не как преступник и уж тем более не как порядочный человек — он повёл себя как человек, у которого в сумке лежал молоток. И неожиданно даже для самого себя прокололся — Дёрнулся в сторону . Крикнул. «Я не виноват! Вы не имеете права!» — отбросил сумку в кусты, вздёрнул руки так,  что патрульные среагировали на автомате: сцепили, скрутили, уложили на асфальт.

В сумке нашли перчатки и слесарный молоток с идеально гладким бойком, бережно обтернутый  тканью.  Один из патрульных, старший сержант Токарев, впоследствии скажет в интервью местному телевидению единственную фразу, которую потом цитировали все газеты области: «Мы просто выполняли указание по проверке всех подозрительных. И оказалось — восемь лет это достаточный срок даже для очень опытного зверя».

В отделе его сфотографировали — и Сарычев, прибежавший через двадцать минут, глянул на снимок и почувствовал под рёбрами холодную пустоту: перед ним стоял не злодей из его досье, а уставший, обыкновенный, залатанный жизнью мужчина с уставшими глазами. И это было страшнее всего, что он представлял.

На допросах Георгий держался странно: ни чего не отрицал, но и не каялся. Говорил про справедливость, про то, что «всем рано или поздно должен был прийти счёт», перечислял имена одноклассников с той интонацией, с которой зачитывают списки отличников. Про Лену не говорил никогда — замыкался, опускал голову, и однажды, в отчаянной тишине между вопросами, произнес только: «Её не было. Она была лучше меня. Таких не убивают — таких отпускают». И заплакал — сухими, тяжёлыми, взрослыми слезами, от которых не становится легче.

Глава последняя, сердце

За долгие восемь лет, что потребовались для поимки серийного убийцы, его жертвами стали более двадцати человек, восемь из которых учились с ним в школе или служили в одной части. Но осудить Битяговского молотилу так и не удалось: он умер в камере за неделю до суда — при невыясненных обстоятельствах.

По версии следствия, сердце душегуба не выдержало ежедневного напряжения следственных действий — бесконечных очных ставок, экспертиз, угроз, оскорблений, а главное — тягучего, всепоглощающего животного страха перед неизбежным. Ну а почему бы и нет. Ведь оно по-прежнему оставалось сердцем маленького мальчика, очень любившего свою маму, до слёз жалевшего желторотого воробушка, когда-то нечаянно раздавленного тяжёлым дедовским сапогом, и ценой расквашенного носа спасшего от злых хулиганов крошечного лопоухого котёнка. И это сердце совершенно не несло ответственности за травмированный пьяными дедами взбесившийся разум, который возомнил себя исключительно правым и гордым мстителем — за все неоправданные унижения и издевательства, за все бессмысленные ухаживания и попранные чувства.

Сарычев после закрытия дела полгода не выходил в отпуск. Потом вышел — и уехал в те края, где когда-то нашли первую жертву. Постоял у пруда, носящего имя Татьянин, у которого на том самом месте теперь стояла скамейка, и вероятно новые влюблённые целовались там под трели того же чокнутого соловья, и сказал напарнику одну фразу: «Мы его не поймали. Его поймал случай. Мы просто расписались в протоколе».

Мать Гошика умерла весной — тихо, во сне, так и не поверив ни единой строчке из газет. Соседка потом вспоминала, что Нина Петровна до последнего дня хранила в жестяной банке деньги «на женитьбу Гошеньки» и  говорила о нём только в будущем времени и множественном числе : «вот ребятки поженятся, внучата народятся, в школу пойдут, летом на дачу поедем все вместе ».

А в том дворе, где всё началось, по-прежнему живут пацаны, и по-прежнему случаются свалки, и кто-то из них сейчас, читая эти строки, узнает себя. Это хорошо. Значит, ещё есть время понять простую вещь, которую не успел понять герой этой повести: авторитет — штука хрупкая, месть — затягивает как пылесос, а страх, если его не вылечить вовремя, растёт вместе с человеком и однажды выходит наружу превращая его или в жертву или в зверя все  зависит на какую почву легли семена, и в каких условиях прорастали.

Сердце мальчика, любившего маму, — оно не добавляет чести маньяку и не оправдывает его. Оно только объясняет, почему злодейство началось, и не в тот вечер у пруда, а много раньше — с той самой трубы и легкой победы, издевательств в школе, со слез матери и незаслуженного отцовского ремня на кухне , с табурета в казарме, с ехидного слова «урод!» услышанного от первой любви у новогодней ёлки. И чтобы цепочка оборвалась, надо не ждать, пока придёт следователь. Надо, чтобы кто-то — может в детстве — встал между пьяным отцом с ремнём в руках и ребёнком или в казарме между озверевшем сержантом с табуретом и беспомощным духом,  а может друг в школе подставил не подножку своему другу, на потеху класса, а свое плечо, чтобы потом повзрослевший  ребенок с молотком в руках или матерый солдат с автоматом на перевес не встал  на противоположную сторону ко всему миру.




 


Рецензии
Очень легко читается.с уважением Н.

Надежда Соколова 4   28.02.2025 11:38   •   Заявить о нарушении
Спасибо за отзыв, с меня комментарий.

Игорь Теплов   28.02.2025 15:54   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.