папа

                Папа.


I. Отрицание

На стол, выкрашенный въевшейся масляной краской, следователь положил чистый бланк формата А-4. Обычная казенная бумага желтоватого оттенка. Александра смотрела не на бланк, а на пальцы следователя — короткие, с аккуратно подстриженными ногтями. На безымянном пальце блестело обручальное кольцо. «У него есть дом, — тупо подумала она. — Жена. Он пьет чай по вечерам».
— Ну что, Александра Леонидовна, будем портить бумагу или сразу запишем признание? Дело-то о госизмене, сами понимаете. Статья расстрельная, ну или петля, если по новому указу. Зачем вас зря кормить в камере, когда даже дети в стране голодают? В углу кабинета, прямо под серым потолком, висел новенький, глянцевый портрет Первого Гражданина. Лицо на портрете было отретушировано до неестественной гладкости. Александра почувствовала, как к горлу подступает тошнота — не от страха, а от кислого запаха сырости, шедшего от её собственной одежды. Она не мылась три дня.
— Я ничего не подпишу, — её голос прозвучал тише, чем она хотела. Сухость во рту мешала говорить. — Вы не имеете права. По закону…
          Следователь хмыкнул, даже не дослушав. Он лениво перевернул страницу лежавшего перед ним дела. На чистом листе фиолетовыми чернилами, размашистым, слишком знакомым почерком было выведено одно-единственное слово: Маляш…
Это был их интимный, дурацкий пароль. Опечатка в первом СМС-сообщении, которое Морозов прислал ей три года назад, и которая так и осталась их домашним именем. Воздух в кабинете вдруг стал густым, как клей. Александра уставилась на фиолетовые буквы. Буквы слегка плыли. После фразы «Маляш» она уже не сомневалась, что отметка «Мною прочитано, с моих слов записано, верно» будет написана почерком Морозова. Её любимого Морозова.

II. Гнев
Серая мышь с надорванным ухом больше не появлялась. Александра сидела на нарах, поджав ноги к груди, чтобы спастись от холода, тянувшего от цементного пола. Рядом лежал засохший кусок черного хлеба. Горбушка покрылась тонким слоем серой пыли, но мысль о том, чтобы съесть её, вызывала отвращение. Внутри неё горело. Это не был праведный гнев борца за свободу — это была глухая, бешеная ярость обманутого животного. «Тварь, — думала она, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Картонный человек. Он ведь плакал тогда на кухне, говорил, что дышать без меня не может. Куртку мне свою отдавал, когда холодно было». Саша ночами представляла себе канистру с бензином, связанного Морозова и спичку в руках. Становилось легче. Ей хотелось крушить стены. Хотелось, чтобы следователь вошел прямо сейчас, чтобы плюнуть ему в это сытое, гладкое лицо. Логика отключилась. Осталась только пульсирующая в висках мысль: её предали. Предал любимый, единственный за жизнь мужчина.

II. Торг

Полковник, заместитель начальника изолятора, курил дорогие сигареты с ментолом. Дым красивыми кольцами поднимался к портрету Первого Гражданина — здесь он был старее, с глубокими морщинами у глаз.
— Послушайте, Александра Леонидовна, — полковник стряхнул пепел в тяжелую хрустальную пепельницу. — Суд в пятницу. В субботу утром на площади вас повесят. Это не шутки. Но у вас есть шанс. Речь идет о вашей молодой жизни  понимаете? Он пододвинул к ней отпечатанный текст.— Нам нужен Морозов. Напишете, что он руководил ячейкой — поедете в лагерь. На общие работы. Там тяжело, не спорю. Но там живут. Лет через десять выйдете по амнистии. Купите себе новое платье. Ну? А знаете, подследственная, по чьему доносу Вас арестовали? Нет? Тут без высшей математики, все просто. Этот милый "писатель" — жена Морозова. Три строчки и дело сделано: Вас на эшафот, мужа назад в семью. А вот ваш Морозов старается, выгораживает себя по полной программе. Даже дал подписку о том, что будет присутствовать на Вашей казни. Такой точно придет, зуб даю. И скандировать будет вместе со всеми. Не сомневайся, Маляш. Гнилая эта парочка.
          Александра смотрела на носок своего порванного ботинка. Из дырки торчала грязная серая нитка. В голове почему-то всплыло воспоминание из детства. Почти помойка возле промышленной зоны. Купили ириски. Она развернула сразу две, конфеты положила сразу в рот, а вот фантики скрутила и выкинула в общую кучу мусора. Папа тогда ничего не возразил, но сразу же наклонился и поднял бумажки. Александра удивилась: «Зачем? Тут же все выбрасывают? Грязнее от этого улица уже не станет. Ей уже не помочь». Папа улыбнулся и спокойно объяснил ей свой нелогичный поступок: «Неправильные мысли. Избавляйся от них с детства. Если все наши соседи секут своих детей розгами для их воспитания, то я и должен следовать их примеру?»
           Она перевела взгляд на полковника. На его ухоженный френч, на дорогие сигареты. Она знала, что в коридорах изолятора уже третью неделю тускло горят лампочки через одну, а конвою задерживают талоны на продукты. «Государственное финансирование стало хромать уже даже тут», — подумала она с внезапной, холодной ясностью. — «Если все так пойдет и дальше, то немного им осталось. За идею тут умирать никто не станет. Эти побегут первыми. И полковник этот, и следователь. Спрячут портсигары, снимут значки и растворятся в толпе».
— Нет, — сказала Александра.
— Дура, — без злобы, почти с жалостью сказал полковник. — Из-за кого погибаешь? Из-за этого ничтожества, Посмотри в глаза. Он крутил в руках серебряный портсигар с гравировкой — профиль какого-то бородатого революционера
.— Мой отец, когда за ним пришли просто чеку выдернул, и положил гранату назад во внутренний карман  — тихо произнесла Александра, глядя полковнику прямо в глаза. — А ваш бородатый на портсигаре — сам сдался. Разные у нас герои.
      Полковник поморщился, словно у него заболел зуб.
— Конвой! Уведите.

IV. Депрессия

Суд длился ровно семь минут. Александра не помнила лиц судей, помнила только монотонный, скрипучий голос секретаря, читавшего приговор. Ей дали сказать последнее слово, но она просто покачала головой. Смысла не было. Всё было решено в тот момент, когда фиолетовые чернила вывели слово Маляш. Она знала, что приговор выносят не в этом здании и не эти люди. Судьи  его просто озвучивают. Они смирились.
          Её перевели в одиночку в подвале. Ожидание оказалось страшнее самого приговора. Она почти не спала. Стоило закрыть глаза, как под веками начинали крутиться обрывки старых, дурацких мыслей: надо было подарить соседкой девочке… почему я не дочитала ту книгу… у Морозова на левом плече была родинка в форме треугольника…Потом приходил страх. Липкий, холодный, физический ужас. Её тошнило желчью, руки тряслись так, что она не могла удержать кружку с водой. Ей хотелось выть, биться головой о железную дверь, умолять о пощаде. Она сидела на полу, обняв колени, и тихо, беззвучно плакала, размазывая грязь по лицу. Вселенная казалась огромным, пустым, равнодушным мешком, в котором её просто раздавили, как букашку.

V. Принятие

За несколько часов до рассвета страх ушел. Ему на смену пришло странное, тяжелое оцепенение. Тело подчинилось неизбежности. Александра выпросила у надзирателя кусок мыла и ведро холодной воды. Она тщательно, насколько позволяли условия, вымыла лицо и шею, расчесала пальцами слипшиеся волосы. «На площади будет много людей, — думала она. — Морозова тоже приведут, заставят смотреть для профилактики. Надо выглядеть человеком. Нельзя, чтобы они видели, как меня трясет». Ей вдруг страшно захотелось спать. Она легла на жесткие нары и мгновенно провалилась в глубокий, безмятежный сон. Ей снилось как она собирает землянику в лесу, а над головой рой комаров. Александра проснулась от стука тяжелых сапог в коридоре. Конвой пришел. Она поднялась, поправила воротник куртки и сама сделала шаг к открывшейся двери.

P.S.
Сделан последний в жизни вздох. Через сорок секунд после того, как петля намертво сдавила шею Александры, невыносимая боль вдруг резко прошла. Мышцы отключились, и наступила совсем непривычная легкость. В сознании появился белый тоннель, впереди которого Саша увидела силуэт своего давно погибшего отца. Тут могла оказаться права и наука, утверждающая, что организм в экстренной ситуации отключил все функции тела, кроме главного — мозга. И это угасающий рассудок до последнего генерирует приятные моменты из недр нашей памяти. Но возможна права и религия, и тогда это бессмертная душа начинает свой путь на небо уже для суда совсем другой инстанции. Кто ж его знает? Саша уверена только в одном. Сейчас ей будет не стыдно посмотреть в глаза своему папе.         
               
05.01.2025