Два Валентина

                1.

После поминального обеда в столовой автобусного парка №1 города Целинограда люди расходились и разъезжались по домам. А я подсел к вдове покойного, Груздевой Людмиле, которому был не только коллегой, но и другом.

– Ты куда пропал? – спросила она. – Не заходишь.
– Да уволился я из автобусного, работаю в другом месте.
– Шофёром?
Я кивнул в ответ и попросил:

– Люда, расскажи, как всё произошло, а то болтают разное…
– Да я сама только со слов Валентина Конева. Они вместе на рыбалке были.
– Что-то я его здесь, на поминках, не видал.
– Да ведь он руки поморозил, в больницу положили, на операцию.

– Ты сейчас домой? – спросил я. – Могу подвести.
– Я не одна, с сыном. А ты что, за рулём?! – удивлённо посмотрев на меня, спросила Людмила.
– Да не пил я! Работаю сегодня, отпросился на похороны. Тебя отвезу с сыном и на работу. По дороге расскажешь?

Людмила согласилась. Подошёл сын, девятнадцатилетний парень, и мы втроём вышли на улицу.

Светило низкое вечернее солнце с оранжевыми, отмороженными ушами. Под ногами хрустел кровавый от его лучей снег. Морозный воздух тяжело студил лёгкие, кусал щёки. Торопливо вошли в салон моего горбатого КВЗ и двинулись с места. Уже у дома Груздевых сын Людмилы вышел, а мы остались.

Слушать рассказ о гибели друга было не из лёгких, да и Людмила, порой всхлипывая, прижимала к глазам платочек.

                2.

– Ты же знаешь, как мы жили, – рассказывала Люся. – Бил он меня нещадно, смертным боем. А в то зимнее, раннее утро встал по будильнику – тихо, с лёгким шорохом собирался на свою рыбалку и затих. Я было задремала и проснулась от тишины. Глянула на часы – пять сорок пять утра. А на кухне свет, а в шесть за ним должен прийти автобус, а он сидит – уснул, что ли?.. Подумала я и, поднявшись с постели, вышла на кухню. Он сидит за столом, чуть склонив голову, и взгляд неживой, в пустоту…

Я вошла, и он посмотрел на меня отсутствующим взором. Знаешь, взгляд такой пустой, подбитый белесым туманом что ли… Я ему и говорю: «Ты чего сидишь? На автобус опоздаешь!» И знаешь, в его глазах блеснула искорка жизни. Он торопливо засуетился, надел шапку, застегнул распахнутый полушубок, накинул за плечо рюкзак, как-то виновато улыбнулся мне и пошёл к двери.

У двери остановился, повернулся, шагнул ко мне и, так знаешь, бережно взял меня за талию, притянул к себе и поцеловал – да так нежно, как никогда не целовал. А оторвавшись, произнёс одно только слово: «Прости» – и быстро вышел.

А я стояла как заворожённая, смотрела на закрытую дверь, поглотившую его. Я теперь эту дверь ненавижу! И вдруг больно ворохнулось сердце, я бросилась к окну на кухне. Увидела, как он вышел из подъезда и быстро скрылся за углом дома. Всё, больше я его живым не встретила…

И Людмила заплакала, прижимая платочек к глазам. Я сидел и молча смотрел на неё. Сколько ей, сорок, чуть больше?.. Молодая ещё, а уже вдова. Жалко бабу – не повезло. Да, я знал, что покойник Валентин побивал её. Как-то, сидя за белой головой, спросил:

– Валентин, баба у тебя толковая и красивая, на фига ты её лупцуешь?

– Для профилактики! – ответил Валентин. – Своего рода ТО-2, чтобы о доме думала, а не ёрзала глазами по мужикам…

Людмила выплакалась, спросила, скомкав в руке влажный платочек:

– Зайдёшь? Чаем угощу.
– Спасибо. Нет, лучше расскажи, что дальше?..
– Дальше… – как бы что-то вспоминая, отозвалась Людмила. – Дальше Митяй, шофёр с автобуса, что возил их на рыбалку, рассказывал:

Приехали они на озеро Каражар. Утро хорошее, тёплое, правда пасмурное, лёгкий снежок падает.
 Высыпали из автобуса, человек пятнадцать, и разбрелись по озеру, правда недалеко и неброско.
 Насверлили лунки, сели рыбачить. Снегу на озере было полно, да и с неба ещё валил.
 Льда не видно – не озеро, а перина! Сам Митяй не рыбак и ехать не хотел на эту рыбалку. От скуки залез в салон, достал провизию, сел перекусить, поел и на боковую. Не то задремал, не то уснул.

 А проснулся – автобус вздрагивает на ветру, снег плашмя валит, кружит, в щели рвётся со свистом.
 Вылез из салона, сел в кабину, мотор завёл, сидит прогревает. А через окно – хохот снежного бурана, автобус уже не дрожит, а покачивается с боку на бок, и не зги. Посигналил раз, другой, призывая рыбаков.

Люди стали подходить, шумно отряхиваться от снега, смеялись, рассаживаясь в салоне, расхваливая удачную на поклёв рыбалку, хвалились уловом. А день в сумерки превратился. Митяй из кабины поинтересовался – все ли собрались? – Через некоторое время рыбаки отозвались:

– Двух Валентинов нет – Груздева и Конева!
Кто-то дополнил:
– И ещё Василия с сыном. Они дальше всех вдоль берега сидели, у камыша, в целлофановом мешке.
– Надо бы покричать им всем, – предложил кто-то. – А ты, Митяй, посигналь, да подольше.

Все высыпали из салона, кучкуясь, далеко от автобуса не отходили – ветер пытался сшибить всех с ног.
 Стали громко звать. Митяй почти беспрерывно сигналил. Так шумели минут пять-семь, ждали появления запоздавших рыбаков и снова, под сигнал клаксона, кричали.

А время шло, буран свирепо кружил, стонал и плакал, а рыбаков не было. Тогда Митяй сказал:
– Ехать надо, пока грейдер не замело. Лезьте в салон, а то и туда снегу накидает!

– Куда ехать?! Ты что, обалдел?! А люди?

– Мы здесь уже час орём впустую, – возразил Митяй. – А это ЛИАЗ, поссыт под колёса – и хрен тронешься, шлифовать будет, замёрзнем все на хрен! А так – к людям двинемся. Здесь УРАЛ нужен с будкой, подмога! Поехали!

Спорили долго. Темнеть начало. Оставшиеся на льду рыбаки не пришли. Ещё раз посигналили и с трудом, шлифуя по снегу, выбрались на грейдер.

Остальные мытарства пропавших в буран рассказал Валентин Конев. Людмила зябко передёрнула плечами.

– Что, замёрзла? – спросил я.
– Нет. У тебя в салоне тепло. Просто вспоминать тяжко…
– Может, не надо тогда?

– Да нет, расскажу, чтобы уже никогда не возвращаться.
Я неуверенно пожал плечами, а Людмила с угрюмой тяжестью рассказала исповедь Валентина Конева:

                3.

– Я сидел в трёх метрах от Валентина, – рассказывал Валентин Конев. – Всё время смотришь в лунку и мало по сторонам. Каждый занят своим азартом.

 Причём в тот день был просто какой-то жор у рыбы – чебак пёр на крючок, как озверевший с голодухи. Я уже штук тридцать поймал. Глянул в сторону Валентина, а его через снежную кутерьму чуть видно. Кричу сквозь ветер:

– Как рыбка, идёт?
– Ага! – радостно отвечает в крике он. – Окунь ошалел, с чебаком соревнуются, кто первый!

– Слушай, Валентин, буран начинается, сворачиваться надо!
– Успеем. Иди ко мне, приголубим первачок!

Я с трудом, боком разворачиваясь к ветру, с рыбацким чемоданчиком подсел к нему. А у него целая гора окуней с чебаком. «Помоги, – говорит, – в рюкзак собрать». Ну, сложили мы рыбу. Он ополовиненную поллитровку достаёт, в руки суёт: «Пей, – говорит, – на вот сухарь, зажуёшь».

– Это точно первак? – спросил я. Он кивнул с улыбкой.
– Так это же считай спирт голимый! Запить-то нечем.
– Снегом залижешь, – отозвался Валентин Груздев. – Я вон сам на сам этот флакон ополовинил – и ничего.

Так, переговариваясь, допили самогон. А вокруг такая карусель завертелась – весь снег с озера сорвало, унесло в степь.

– Вроде сигналят… Ты не слышал? – спросил я у Груздева. – Зовут.
– Не слышал. Может, и зовут. Ладно, пошли, – согласился Валентин, вставая и поднимая рюкзак на плечо.

Я поднял свой чемоданчик, и, держась за руки, мы двинулись по гладкому льду озера.

Мощный шквал снежного ветра ударил под ноги, опрокидывая нас с ног. Мы оба упали, но рук не разорвали. Только у Валентина сорвало рюкзак и унесло куда-то в сторону, вместе с моим чемоданчиком.

– Вот чёрт, а рыбки-то тю-тю! – выругался Валентин.
– Что уж теперь, выбираться надо. Слышишь, орут да сигналят. И как назло, совсем ничего не видно!
– А в какой стороне орут? – спросил Валентин. – Вроде позади нас…

– Да нет. Куда шли, туда и двигаться надо. Берег в прямом направлении, – ответил я, и мы, держась друг за друга, с трудом поднялись и покатились по льду, как на коньках, подгоняемые ветром, а потом побежали.

Но мощный заряд снова опрокинул нас с ног на спину и разметал в разные стороны. С меня сорвало варежки и шапку. И так довольно долго несло по льду, пока не зацепило за небольшой сугроб.
 «Ага, – подумал я, – раз сугроб, значит, недалеко и берег». Попробовал встать – ветер не давал, прижимал к сугробу. Лёжа, я стал звать Валентина, но в ответ – только буйство клокотавшего бурана.

Полежав так, я вспомнил, что у меня есть нож. Руки стали застывать без варежек. С трудом достал нож, открыл его и, втыкая лезвие в лёд, подтягиваясь, пополз к берегу. Сколько времени так полз – не знаю. Стало совсем темно. И вот он, чёрный яр берега, в снежном наносе.

Руки совсем онемели. Не складывая лезвия ножа, сунул его в карман. А негнущиеся пальцы рук засунул в рукава полушубка. Раза три прокричал в ночь, просто в ночь:

 – А-а-а!!! А затем лежал тихо. Без шапки, волосы забило снегом, по лицу текла влага вместе с отчаянными слезами. И тут же соображая, что так долго лежать нельзя – можно замёрзнуть.
 А вставать не хотелось. От пережитого хотелось спать, тем более здесь, в затишке, под крутояром.

Но, превозмогая усталость, выбрался на берег. В темноте и в снежном вихре всё же отыскал стоянку нашего автобуса по завалившейся – не то старого мазара, или кошары, не то угла бывшего саманного дома. «Бросили!» – только посетила одна мысль.

Я расстегнул верхнюю пуговицу полушубка, повернулся к ветру спиной, вытащил с шеи широкий и тёплый шарф, через подбородок обвязал голову – ушам сразу стало теплей. Застегнул наглухо все пуговицы, поднял воротник и, чуть боком поворачиваясь к снежному ветру, вышел на грейдер.

На грейдере ветер стал дуть, подгоняя меня в спину. Это немного успокаивало, вселяя надежду. Руки покоились в рукавах, но пальцев я уже не чувствовал. Так и шёл.

Сколько шёл – не знаю. Даже сразу не заметил, что буран прекратился, ветер затих и вызвездилось ночное небо вместе с тазиком луны. Идти стало легче, но очень холодно было лицу, голове и рукам.

За спиной услышал гул машины, и свет фар резко осветил меня. Я остановился, отошёл к обочине. Автомобиль остановился. Это был УАЗ-469. Дверца открылась, и мужской голос позвал:
– Садись, турист!
                4.

Я с трудом втиснулся на заднее сиденье, дверца закрылась, и мы поехали. В кабине было два мужика – один шофёр, второй казах, видать начальник. Весь крупный из себя, как говорили в народе – ну просто вылитый председатель колхоза! Председатель спросил:

– Ты откуда идёшь?

– С рыбалки, – ответил я.

– А где рыбачил?

– На озере Каражар (Чёрный Яр).

– Где-где?!

– В Каражаре, – повторил я и спросил: – Сагат неше? (Который час?)

– Шесть тридцать, – ответил за председателя шофёр. А председатель спросил, присвистнув:
– Это что же выходит, ты всю ночь шёл? В буран?!

Я не ответил. Меня начинало трясти. Высвободив руки, я облокотился о спинку сиденья. Глянув на мои руки, председатель сказал, обращаясь к шофёру:

– Останови. У меня есть сурчиный жир. Человеку руки надо смазать.

Он откуда-то из-под сиденья выволок сумку, достал из неё пол-литровую банку, до отказа наполненную жиром, и стал смазывать мои руки и почерневшее лицо. Обращаясь к шофёру, сказал:
– Посмотри в аптечке, у тебя бинт там есть?

Шофёр извлёк бинт, и председатель стал бинтовать мне руки. Боли я не чувствовал, хотелось спать.

– Отдыхай, – сказал председатель, и автомобиль тронулся в путь.

Я закрыл глаза и, кажется, уснул. А проснулся от громких голосов. Меня тормошили и всё время спрашивали, где Груздев и Васька с пацаном. Кое-как пришёл в себя, отвечал, что не знаю. И с удивлением смотрел на двух мужиков из автобусного парка.

– Идти сможешь? – спрашивали они. Я кивнул и спросил:
– Вы-то как здесь оказались? – И увидел техпомощь – УРАЛ с будкой.

– За оставшимися рыбаками приехали. С нами поедешь, место рыбацкое показать?
– Конечно! Могли бы не спрашивать.

Поблагодарив спасителей, меня посадили в кабину с шофёром, а второй, который до этого ехал в кабине, пересел в будку, к третьему товарищу, и мы поехали к озеру Каражар.

Когда подъехали, по льду озера к нам навстречу шёл Василий с сыном, неся в руках снасти и улов.

– Где Валентин Груздев? – спрашивали, обступив рыбаков мы. – Где вы отсиживались?

– Под целлофановым колпаком. Нас занесло снегом. Так вот, в сугробе, надышав под колпаком, схоронились. Выжили. Час назад выбрались и к берегу. А Груздева не видели.
– Ладно, идите в будку, грейтесь.

Василий не согласился, отвечая:
– Сына посажу в тепло и с вами на поиски.

Так и сделали. Искали Валентина недолго. Наткнулись на сугроб, из-под которого торчали ноги в валенках у самой кромки камыша. Разгребли снег – лица нет, всё покрылось льдом, шапки тоже нет. Одна рука в варежке, другая голая – и не понять, кто лежит…

– Да Груздев это! – уверенно сказал я. – Только у него одного валенки были в калошах.

Людмила замолчала, прижала платочек к выплакавшимся глазам, с дрожью вздохнула, поднялась с сиденья.

– Пойду я, – сказала она. – А ты, будет время, заходи. – И вышла из салона.

А Валентину Коневу ампутировали пальцы на руках, оставив по одному большому и указательному.

                Конец.