Два Валентина

                1.

После поминального обеда в столовой автобусного парка № 1 города Целинограда люди расходились и разъезжались по домам. А я подсел к вдове покойного, Груздевой Людмиле, — он был мне не только коллегой, но и другом.

— Ты куда пропал? — спросила она. — Не заходишь.

— Да уволился я из автобусного, работаю в другом месте.

— Шофёром?

Я кивнул в ответ и попросил:

— Люда, расскажи, как всё произошло, а то болтают разное…

— Да я сама только с его слов, Валентина Конева. Они вместе на рыбалке были.

— Что-то я его здесь, на поминках, не видал.

— Да ведь он руки поморозил, в больницу положили, на операцию.

— Ты сейчас домой? — спросил я. — Могу подвести.

— Я не одна, с сыном. А ты что, за рулём?! — удивлённо посмотрев на меня, спросила Людмила.

— Да не пил я! Работаю сегодня, отпросился на похороны. Тебя отвезу с сыном и на работу. По дороге расскажешь?

Людмила согласилась. Подошёл сын, девятнадцатилетний парень, и мы втроём вышли на улицу.

Светило низкое вечернее солнце с оранжевыми, отмороженными ушами. Под ногами хрустел кровавый от его лучей снег. Морозный воздух тяжело студил лёгкие, кусал щёки. Торопливо вошли в салон моего горбатого КВЗ и двинулись с места. Уже у дома Груздевых сын Людмилы вышел, а мы остались.

Слушать рассказ о гибели друга было не из лёгких, да и Людмила, порой всхлипывая, прижимала к глазам платочек.

                2.

— Ты же знаешь, как мы жили, — рассказывала Люся. — Бил он меня нещадно, смертным боем. А в то зимнее, раннее утро встал по будильнику — тихо, с лёгким шорохом собирался на свою рыбалку и затих. Я было задремала и проснулась от тишины. Глянула на часы — пять сорок пять утра. А на кухне свет, а в шесть за ним должен прийти автобус, а он всё сидит — уснул, что ли?.. Подумала я и, поднявшись с постели, вышла на кухню. Он сидит за столом, чуть склонив голову, и взгляд неживой, в пустоту…

Я вошла, и он посмотрел на меня отсутствующим взором. Знаешь, взгляд такой пустой, как будто подбитый белесым туманом… Я ему и говорю: «Ты чего сидишь? На автобус опоздаешь!» И знаешь, в его глазах блеснула искорка жизни. Он торопливо засуетился, надел шапку, застегнул распахнутый полушубок, накинул за плечо рюкзак, как-то виновато улыбнулся мне и пошёл к двери.

У двери остановился, повернулся, шагнул ко мне и, так знаешь, бережно взял меня за талию, притянул к себе и поцеловал — да так нежно, как никогда не целовал. А оторвавшись, произнёс одно только слово: «Прости» — и быстро вышел.

А я стояла как заворожённая, смотрела на закрытую дверь, поглотившую его. Я теперь эту дверь ненавижу! И вдруг больно ворохнулось сердце, я бросилась к окну на кухне. Увидела, как он вышел из подъезда и быстро скрылся за углом дома. Всё, больше я его живым не встретила…

И Людмила заплакала, прижимая платочек к глазам. Я сидел и молча смотрел на неё. Сколько ей, сорок, чуть больше?.. Молодая ещё, а уже вдова. Жалко бабу — не повезло. Да, я знал, что покойник Валентин побивал её. Как-то, сидя за бутылкой, спросил:

— Валентин, баба у тебя толковая и красивая, на фига ты её лупцуешь?

— Для профилактики! — ответил Валентин. — Своего рода ТО-2, чтобы о доме думала, а не ёрзала глазами по мужикам…

Людмила выплакалась, спросила, скомкав в руке влажный платочек:

— Зайдёшь? Чаем угощу.

— Спасибо. Нет, лучше расскажи, что дальше?..

— Дальше… — как бы что-то вспоминая, отозвалась Людмила. — Дальше Митяй, шофёр с автобуса, что возил их на рыбалку, рассказывал:

Приехали они на озеро Каражар. Утро хорошее, тёплое, правда пасмурное, лёгкий снежок падает. Высыпали из автобуса, человек пятнадцать, и разбрелись по озеру, правда недалеко и неброско. Насверлили лунки, сели рыбачить. Снегу на озере было полно, да и с неба ещё валил. Льда не видно — не озеро, а перина! Сам Митяй не рыбак и ехать не хотел на эту рыбалку. От скуки залез в салон, достал провизию, сел перекусить, поел и на боковую. Не то задремал, не то уснул.

А проснулся — автобус вздрагивает на ветру, снег плашмя валит, кружит, в щели рвётся со свистом. Вылез из салона, сел в кабину, мотор завёл, сидит прогревает. А через окно — хохот снежного бурана, автобус уже не дрожит, а покачивается с боку на бок, и не зги. Посигналил раз, другой, призывая рыбаков.

Люди стали подходить, шумно отряхиваться от снега, смеялись, рассаживаясь в салоне, расхваливая удачную на поклёв рыбалку, хвалились уловом. А день в сумерки превратился. Митяй из кабины поинтересовался — все ли собрались? — Через некоторое время рыбаки отозвались:

— Двух Валентинов нет — Груздева и Конева!

Кто-то дополнил:

— И ещё Василия с сыном. Они дальше всех вдоль берега сидели, у камыша, в целлофановом мешке.

— Надо бы покричать им всем, — предложил кто-то. — А ты, Митяй, посигналь, да подольше.

Все высыпали из салона, кучкуясь, далеко от автобуса не отходили — ветер пытался сшибить всех с ног. Стали громко звать. Митяй почти беспрерывно сигналил. Так шумели минут пять-семь, ждали появления запоздавших рыбаков и снова, под сигнал клаксона, кричали.

А время шло, буран свирепо кружил, стонал и плакал, а рыбаков не было. Тогда Митяй сказал:

— Ехать надо, пока грейдер не замело. Лезьте в салон, а то и туда снегу накидает!

— Куда ехать?! Ты что, обалдел?! А люди?

— Мы здесь уже час орём впустую, — возразил Митяй. — А это ЛИАЗ, по-ссы под колёса — и хрен тронешься, шлифовать будет, замёрзнем все на хрен! А так — к людям двинемся. Здесь УРАЛ нужен с будкой, подмога! Поехали!

Спорили долго. Темнеть начало. Оставшиеся на льду рыбаки не пришли. Ещё раз посигналили и с трудом, шлифуя по снегу, выбрались на грейдер.

Остальные мытарства пропавших в буран рассказал Валентин Конев. Людмила зябко передёрнула плечами.

— Что, замёрзла? — спросил я.

— Нет. У тебя в салоне тепло. Просто вспоминать тяжко…

— Может, не надо тогда?

— Да нет, расскажу, чтобы уже никогда не возвращаться.

Я неуверенно пожал плечами, а Людмила с угрюмой тяжестью рассказала исповедь Валентина Конева:

                3.

— Я сидел в трёх метрах от Валентина, — рассказывал Валентин Конев. — Всё время смотришь в лунку и мало по сторонам. Каждый занят своим азартом.

В тот день был просто какой-то жор у рыбы — чебак пёр на крючок, как озверевший с голодухи. Я уже штук тридцать поймал. Глянул в сторону Валентина, а его через снежную кутерьму чуть видно. Кричу сквозь ветер:

— Как рыбка, идёт?

— Ага! — радостно отвечает в крике он. — Окунь ошалел, с чебаком соревнуются, кто первый!

— Слушай, Валентин, буран начинается, сворачиваться надо!

— Успеем. Иди ко мне, приголубим первачок!

Я с трудом, боком разворачиваясь к ветру, подсел к нему с рыбацким чемоданчиком. А у него целая гора окуней с чебаком. «Помоги, — говорит, — в рюкзак собрать». Ну, сложили мы рыбу. Он ополовиненную поллитровку достаёт, в руки суёт: «Пей, — говорит, — на вот сухарь, зажуёшь».

— Это точно первак? — спросил я. Он кивнул с улыбкой.

— Так это же считай спирт голимый! Запить-то нечем.

— Снегом залижешь, — отозвался Валентин Груздев. — Я вон сам на сам этот флакон ополовинил — и ничего.

Так, переговариваясь, допили самогон. А вокруг такая карусель завертелась — весь снег с озера сорвало, унесло в степь.

— Вроде сигналят… Ты не слышал? — спросил я у Груздева. — Зовут.

— Не слышал. Может, и зовут. Ладно, пошли, — согласился Валентин, вставая и поднимая рюкзак на плечо.

Я поднял свой чемоданчик, и, держась за руки, мы двинулись по гладкому льду озера.

Мощный шквал снежного ветра ударил под ноги, опрокидывая нас. Мы оба упали, но рук не разорвали. Только у Валентина сорвало рюкзак и унесло куда-то в сторону, вместе с моим чемоданчиком.

— Вот чёрт, а рыбки-то тю-тю! — выругался Валентин.

— Что уж теперь, выбираться надо. Слышишь, орут да сигналят. И как назло, совсем ничего не видно!

— А в какой стороне орут? — спросил Валентин. — Вроде позади нас…

— Да нет. Куда шли, туда и двигаться надо. Берег в прямом направлении, — ответил я, и мы, держась друг за друга, с трудом поднялись и покатились по льду, как на коньках, подгоняемые ветром, а потом побежали.

Но мощный заряд снова опрокинул нас на спину и разметал в разные стороны. С меня сорвало варежки и шапку. И так довольно долго несло по льду, пока не зацепило за небольшой сугроб. «Ага, — подумал я, — раз сугроб, значит, недалеко и берег». Попробовал встать — ветер не давал, прижимал к сугробу. Лёжа, я стал звать Валентина, но в ответ — только буйство клокотавшего бурана.

Полежав так, я вспомнил, что у меня есть нож. Руки стали застывать без варежек. С трудом достал нож, открыл его и, втыкая лезвие в лёд, подтягиваясь, пополз к берегу. Сколько времени так полз — не знаю. Стало совсем темно. И вот он, чёрный яр берега, в снежном наносе.

Руки совсем онемели. Не складывая лезвия ножа, сунул его в карман. А негнущиеся пальцы рук засунул в рукава полушубка. Раза три прокричал в ночь, просто в ночь:

— А-а-а!!! — А затем лежал тихо. Без шапки, волосы забило снегом, по лицу текла влага вместе с отчаянными слезами. И тут же сообразил, что так долго лежать нельзя — можно замёрзнуть. А вставать не хотелось. От пережитого хотелось спать, тем более здесь, в затишке, под крутояром.

Но, превозмогая усталость, выбрался на берег. В темноте и в снежном вихре всё же отыскал стоянку нашего автобуса по завалившейся — не то старого мазара, не то кошары, не то угла бывшего саманного дома. «Бросили!» — только посетила одна мысль.

Я расстегнул верхнюю пуговицу полушубка, повернулся к ветру спиной, вытащил с шеи широкий и тёплый шарф, через подбородок обвязал голову — ушам сразу стало теплей. Застегнул наглухо все пуговицы, поднял воротник и, чуть боком поворачиваясь к снежному ветру, вышел на грейдер.

На грейдере ветер стал дуть, подгоняя меня в спину. Это немного успокаивало, вселяя надежду. Руки покоились в рукавах, но пальцев я уже не чувствовал. Так и шёл.

Сколько шёл — не знаю. Даже сразу не заметил, что буран прекратился, ветер затих и вызвездилось ночное небо вместе с тазиком луны. Идти стало легче, но очень холодно было лицу, голове и рукам.

За спиной услышал гул машины, и свет фар резко осветил меня. Я остановился, отошёл к обочине. Автомобиль остановился. Это был УАЗ-469. Дверца открылась, и мужской голос позвал:

— Садись, турист!

                4.

Я с трудом втиснулся на заднее сиденье, дверца закрылась, и мы поехали. В кабине было два мужика — один шофёр, второй казах, видать начальник. Весь крупный из себя, как говорили в народе — ну просто вылитый председатель колхоза! Председатель спросил:

— Ты откуда идёшь?

— С рыбалки, — ответил я.

— А где рыбачил?

— На озере Каражар (Чёрный Яр).

— Где-где?!

— В Каражаре, — повторил я и спросил: — Сагат неше? (Который час?)

— Шесть тридцать, — ответил за председателя шофёр. А председатель спросил, присвистнув:

— Это что же выходит, ты всю ночь шёл? В буран?!

Я не ответил. Меня начинало трясти. Высвободив руки, я облокотился о спинку сиденья. Глянув на мои руки, председатель сказал, обращаясь к шофёру:

— Останови. У меня есть сурчиный жир. Человеку руки надо смазать.

Он откуда-то из-под сиденья выволок сумку, достал из неё пол-литровую банку, до отказа наполненную жиром, и стал смазывать мои руки и почерневшее лицо. Обращаясь к шофёру, сказал:

— Посмотри в аптечке, у тебя бинт там есть?

Шофёр извлёк бинт, и председатель стал бинтовать мне руки. Боли я не чувствовал, хотелось спать.

— Отдыхай, — сказал председатель, и автомобиль тронулся в путь.

Я закрыл глаза и, кажется, уснул. А проснулся от громких голосов. Меня тормошили и всё время спрашивали, где Груздев и Васька с пацаном. Кое-как пришёл в себя, отвечал, что не знаю. И с удивлением смотрел на двух мужиков из автобусного парка.

— Идти сможешь? — спрашивали они. Я кивнул и спросил:

— Вы-то как здесь оказались? — И увидел техпомощь — УРАЛ с будкой.

— За оставшимися рыбаками приехали. С нами поедешь, место рыбацкое показать?

— Конечно! Могли бы не спрашивать.

Я поблагодарил спасителей, и меня посадили в кабину с шофёром, а второй, который до этого ехал в кабине, пересел в будку, к третьему товарищу, и мы поехали к озеру Каражар.

Когда подъехали, по льду озера к нам навстречу шёл Василий с сыном, неся в руках снасти и улов.

— Где Валентин Груздев? — спрашивали мы, обступив рыбаков. — Где вы отсиживались?

— Под целлофановым колпаком. Нас занесло снегом. Так вот, в сугробе, надышав под колпаком, схоронились. Выжили. Час назад выбрались и к берегу. А Груздева не видели.

— Ладно, идите в будку, грейтесь.

Василий не согласился, отвечая:

— Сына посажу в тепло и с вами на поиски.

Так и сделали. Искали Валентина недолго. Наткнулись на сугроб, из-под которого торчали ноги в валенках у самой кромки камыша. Разгребли снег — лица нет, всё покрылось льдом, шапки тоже нет. Одна рука в варежке, другая голая — и не понять, кто лежит…

— Да Груздев это! — уверенно сказал Василий. — Только у него одного валенки были в калошах.

Людмила замолчала, прижала платочек к выплакавшимся глазам, с дрожью вздохнула, поднялась с сиденья.

— Пойду я, — сказала она. — А ты, будет время, заходи. — И вышла из салона.

А Валентину Коневу ампутировали пальцы на руках, оставив по одному большому и указательному.

                Конец.