Азбука жизни Глава 1 Часть 326 Сила любви

Глава 1.326. "Сила любви"

— Какое волшебство вы с Эдуардом сегодня творили на сцене. Начали с той песни… что звучала как клятва, как вызов.
— Да, Диана, «Я не умру». Кажется, ты ещё никогда так не пела — будто бросала вызов самой судьбе.
— А как потом прозвучало это адажио! Такое тёмное, глубинное, как будто рояль стонал от всей боли мира, а ты водила по клавишам, будто касалась ран…
— Но, родная, когда Виктория пела ту французскую балладу… о пустом бульваре и осенних листьях… у тебя навернулись слёзы.
— Это, Ричи, было настоящее волшебство. Даже зрители встали. Будто она пела не для зала, а для каждого в отдельности, вынимая из груди чьё-то старое, забытое горе.
— Но настоящее чудо она творила уже для себя, когда пела свой гимн… ту песню, где каждая строчка звучала как манифест. Как исповедь.
Тебе ли не понять, Эдик… Это же и вправду была её жизнь. Вся. Со всей болью, гордостью, усталостью и непобедимой силой.
— А как сегодня прозвучала та серенада! Такая нежная, воздушная… как признание, сделанное шёпотом, под покровом ночи.
— Согласись, Диана, и ту французскую песню… про «что-то в моём сердце»… наша очаровашка исполнила необыкновенно. В её голосе было столько тоски и тепла одновременно, будто она пела о чём-то безвозвратно утерянном, но всё ещё живом в памяти.
— Но её французский… только ты, Франсуа, можешь по-настоящему оценить.
— С первых мгновений я, как и мои родители тогда, был покорён. Это не просто язык. Это — дыхание. В её песнях, с этим чарующим, низким тембром, есть какая-то магия. Она не поёт — она говорит с твоей душой на языке, который ты понимаешь без перевода.
— Не забудьте, как Эдик сегодня исполнял свою рок-поэму… ту, в до-миноре. Это был не концерт — это была буря.
— А что мне оставалось! — Эдик усмехнулся, но в его глазах вспыхнул тот же огонь, что горел на сцене. — После её «Это моя жизнь» нужно было либо сдаться, либо ответить с той же силой. Я выбрал ответить.

Он посмотрел на Викторию, и между ними пробежала та самая, невидимая нить, что связывает только тех, кто делит не только сцену, но и жизнь. Кто знает цену каждому падению и каждому взлёту. Кто понимает, что сила любви — не в розовых облаках, а в этой самой способности — после тяжёлого, горького, отчаянного — выйти на сцену и спеть так, будто от этого зависит чья-то жизнь. И спеть так, чтобы в этом не было ни капли фальши. Только правда. Только боль. И только — любовь. Ко всему. К жизни. К музыке. К тем, кто рядом. Даже к тем, кто причинил боль. Потому что без этой боли не было бы и этой силы.

И в тишине, наступившей после их слов, висело понимание: сегодня они творили не искусство. Они творили чудо. Чудо воскрешения чувств, которые, казалось, навсегда умерли в суете будней. И это чудо было сильнее любых слов, любых названий, любых языков. Оно говорило на единственном языке, который понятен всем — на языке души, растревоженной музыкой.