Обреченные

..Луна отражалась в лезвии ножа, лежавшего на полу.
Брат мой, Данила, ушел. Он все же был мягкотелым. Но слишком родителей любил. И верил им. Он не желал мне смерти, но свято верил в Него.

Он - это не тот самый Он, в которого веруют все правоверные и не слишком люди. Это сказка нашего предка. В 70 - е годы прошлого столетия бывший артист цирка, клоун, уволенный с с места работы из-за пьянства, пустившийся в отшельничество, пришёл на это место, обосновался в захудалой деревне и, показав пару дешевых фокусов, доказал здешним дремучим людям, что он - пророк. С тех пор в его распоряжении оказалась целая куча семей, сошедших с ума от бедноты. Таких как мы, в цивилизованном мире, от которого мы всегда были далеки, называют сектантами. Это слово я услышал от приехавшего к нам однажды дяди. Я был совсем маленький, но от того, с какой интонацией было это слово произнесено, мне стало ясно, что оно страшное, запретное. У матери завязался с дядей нешуточный спор. Меня выгнали гулять с братом, и гуляли мы долго... Была холодная, дремучая зима. Вернулись мы обратно только, когда небо стало темное, как траурное полотно, а луна - белоснежная, как лицо мертвеца. Дяди уже не было, его и след простыл. Я очень боялся с тех пор произнести что-то лишнее, но чувства не давали проходу, и тогда я взял лист бумаги, и много раз красной краской на листе написал то самое слово. Его быстро нашла мать, частенько убирающаяся у меня в комнате. Я подсматривал за этой картиной в дверной проем, видел рядом с ней брата и хорошо помню, как она упала на колени и зарыдала что есть мочи.


-Матушка, давай уедем. -успокаивал ее в это время ее старший и единственный родной сын. -Плевать на эту кучу идиотов.
-Это ты, Данилушка мой, идиот. Они нас не пустят. И так много чего на нас наговаривают! И что отца Женькиного мы сгубили, и что сын его у нас рыбьи головы жрет, а мы его в подвале запираем! Скоро сами сгинем!
-Да, бед много с малым. Но не виноват он, пожалуйста, не вини его, мама.... Он пацан смышленый, хороший...
Мать подуспокоилась, но все тем же тихим тоном проговаривала:
-Пойми, сынок, я женщина любящая. Но надолго меня не хватит. Либо нас доведут до ручки эти сумасшедшие, либо твой брат. Нам придется делать выбор. Ты меня понимаешь?
Я увидел, как брат тоже замолчал и начал сопеть. Они еще несколько минут стояли в обнимку, всхлипывая. И тогда я понял, что наши отношения начнут напрягаться все сильнее, пока не лопнет эта струна. Я был корнем их проблем, но мы любили друг друга.

У меня не было друзей, так как все в классе боялись и уважали меня за мое "положение"- как никак, я единственное наследие покинувшего эту деревню духовного главы. И я нашел себе увлечение. Однажды попросил у матери краски, за что она меня похвалила впервые за долгое время. Когда их привезли, рисовал я все, что отражала моя душа, от полной абстракции до простых и различимых композиций. Рисовал я в отдельной комнате, где некогда жил отец, подолгу запираясь. К тому моменту мать устала и стала ко мне практически полностью равнодушна, и никогда не смотрела на мои картины...
И вот однажды в школе решили провести выставку изобразительного искусства. Тема была четкая и ясная: "Семья". Стоит упомянуть, что в папиной комнате было множество ритуальных вещиц: пентаграммы, свечи, головы козлов, а на стене висел во весь рост огромный рисунок дъявола. Я размыто помню физиономию отца, но могу сказать, что в нем было определенное с ним сходство. Я не читал Библию, не знал про рай и преисподнюю, в сказке, которую наплел людям деревни старый клоун, их не было. Но я увидел в дьяволе и его черных тонах нечто величавое, нечто демонстрировавшее свою доминацию над жалким миром вне картины. И я изобразил своих маму и брата именно в этих тонах, сделав антураж нашего жилища таким же тёмным, как и сам дьявол. Жители деревни все еще любили меня и считали бедным, несчастным и брошенным на произвол судьбы. Каким же я был наивным, когда подумал, что за гробовым молчанием от вида моей картины у учительницы изо рта последует восторг и восхищение. Вместо этого она запаниковала, в припадке обняла меня, чуть не сломав мои детские ребра, так, что я почувствовал каждый дрожащий прожилок ее тела.
Она произнесла шёпотом очень неожиданную для меня фразу:

-Деточка, эта паскудная семейка скоро перестанет тебя донимать, ты только потерпи. .

Ничего я, ребенок, не понял в этой фразе. Позже выяснилось, что учительница обзванивала после случившегося каждую знакомую ей семейку, жившую в деревне, и призывала к бойкоту нашего дома. Брат разузнал заранее обо всем происходящем, и мы всю ночь скрывались в чаще, в старой лачуге, в которой когда - то давно жил лесник, далеко от пропащей деревни.

Мать была очень зла. Она проклинала меня всеми возможными словами. Её любовь ко мне тогда иссякла окончательно. Брат спал с ней на дряхлой кровати, я же, обернувшись в тряпье, спал на полу кухни, отделенной от  комнаты тонкой стеной.
И вдруг.. слышу глухой звук. То был обух от топора. Всколыхнулся храпевший брат, едва не открыв глаза. Второй раз прозвучал топор, и дверь с грохотом отлетела. Я мог лишь по звукам описывать происходящее, цепенея от страха и холода: визг матери, попытка брата оттолкнуть летевший на него топор и его прерванный крик, мужской хрипло - кричащий голос и слова "Нашел тебя, суку! Ну теперь ты у меня, содомитка, ответишь за пацана!". Я пытался заткнуть уши, но все равно слышал рвущуюся мамину ночнушку, звуки ее движущегося тела, ее приглушённые, закрытые мясистой ладонью крики. Темп их нарастал, это было просто невыносимо.
Тут раздался звук выстрела. Бездыханное тело мужика с продырявленной головой, залив кровью тело матери, грохнулось на пол. Донеслось с опушки:
-Бляха! Ты зачем Ефима захуярил? Надо было ее!
-А нахера этот полез на нее вообще?
-Свеженькую насадить захотел, вон молодая какая. Иди вырубай ее и грузи обоих. Скажем, сопротивлялась.
-Мелкого найти надо еще.
-Ну так быстрее!
Брат очнулся, вскочил на ноги, бросился на кухню и запер дверь перед самым появлением стрелка.
Тот осмотрелся, подошел было к двери, но резко поменял направление. После этого он водрузил окровавленное тело дружка на одно плечо и обнаженное матери на другое и понес их в газель.
Брат затыкал мне рот кулаком, а я задыхался и выл. Я просил прощения, просил пощады за то, что я такой. За то, что отец мой такой. За то, что женился на моей красавице - матери, невзлюбил моего брата, сына ее первого брака, ушел "искать себя", пытаясь снять с себя проклятье шарлатанского рода и повесил его на меня. И перед братом я тоже извинялся, ведь я его любил.
Когда все стихло, брат молча встал отпер дверь. Лицо его было каменное, глаза мертвецкие, как та самая луна. Он достал из кухонного серванта блеснувший во тьме нож. Я все еще лежал в оцепенении. Данила был перемазан собственной кровью, ему явно было больно, но он сказал мне:
-Мы обязательно найдем маму, слышишь? Никакой ты не проклятый. И мы не сектанты. Мы не хотели...
Он упал, истекая кровью, и больше не встал.
Разрываясь плачем, всхлипывая, я кричал ушедшему брату:
-И я не хотел.... Не хотел!
Где-то то далеко догорал наш дом, а пожар перебросился на соседние здания.