Сувенир

«…Ты мой сюрприз, мой сувенир…» – эти слова с незабываемой интонацией Демиса Руссоса и сейчас звучат в моем сердце, когда я вспоминаю одного моего друга.

В Колю Капустина  я влюбилась в студенчестве. Он пришёл в нашу группу после Афгана. Семейной службе присягнул раньше военной. Скороспелым супружеством распорядился случай, как же без его милости. "Его милость" отправила его и в Афганистан. А могла бы и "за огороды". И если армия осталась позади, то семья напоминала однокашнику о его безответственности, потому что часто только часа в два ночи, и с заплечным мешком вины и со вторым, внушительного размера, из которого выплескивалась неохота, он возвращался домой. Выслуга семейных лет в жизни моего друга длилась чуть больше двух армейских.

Балагур. Гуляка. Насмешник. Добряк. Всегда немного взъерошенный. Не очень складный. И как-то телесно расхлябан, будто ось тела сдвинулась, и всё, что на ней держалось, развинтилось, поехало. Наверное, так бывает от резкого перехода из напряжения в расслабление, и тело шокировано переменой, и плевать ему на то, как выглядит.

Улыбка – постоянный спутник нового одногруппника – не сходила с лица и компенсировала телесные погрешности.

Коля примкнул к незамужней элите группы, которая и училась, и тусила. С нами, не загруженными бытом, мой друг жил той жизнью, какой хотел. Нас всё время куда-то носило: в кино, на концерты, а то и в ресторан, если разживались деньгами –  «примерить одежду» обеспеченной жизни. Иногда просто болтались по городу. Случалось и забуриться ко мне – вдвоём с подругой мы снимали двушку. Правда, квартира была с хозяйкой. Последняя не только варила для нас супы и пекла булочки, но и частенько оставляла одних – доверяла. А может, давала молчаливое разрешение на гостей  противоположного пола, понимая нас, двадцатилетних?

А в эти годы гормоны играли вовсю. И играли пластинки. По тем временам у меня была приличная коллекция. Того и другого. Подборка винила давала возможность танцевать, веселиться и грустить, говорить, думать, мечтать под музыку. Ну а гормоны будили и выпускали из клетки свободу – крылатую птицу, и мы знакомились, выбирали, и выбирали нас.

В один из вечеров, когда компания рассосалась, мы с Колей сидели в обнимку и пили шампанское. Он заговорил про Афган. И прежде я просила его рассказать о службе, но друг избегал темы. Крутилась заведённая пластинка. Демис Руссос пел «Сувенир». Я переставляла и переставляла лапку проигрывателя вновь на начало, не думая, уместна ли песня. В воздухе повисло напряжение. Нежный голос Демиса дрожал. Вместе с ним трепетала моя душа и парила над афганской землёй, пропитанной кровью моих сверстников. И Коля был там…

Он рассказывал о погибших «бача»*, про их отчуждённые лица. Что можно не узнать друга, с которым уходил от «духов»* и спал бок о бок под выжженным небом чужой страны. Рассказывал про своё ранение и контузию. Про ослепительный свет, который однажды залил его на госпитальной койке. Про то, как путал явь и нереальный мир, где какое-то время пребывал. Как удивился, когда два мира свернулись в один. Как иногда боль доводила до тяжёлых мыслей – расправиться с жизнью, и как не верил, что выкарабкается.

Рассказывал и плакал. Его била дрожь.

А Демис пел и пел свой «Сувенир». Голос певца вплетался в афганскую историю. И, как выяснилось сквозь время, перекочёвывал в будущее – создавал для меня плотную ассоциацию с Колей, с войной. Пел, будто понимал, что вечер не повторится, и впечатывал, и впечатывал его в моё сознание. Не вырубить ни топором, ни временем этот памятный сувенир. 

Поёт он и сейчас «о днях, когда наши сердца бились вместе». Поёт и, словно машина времени, уносит меня в далёкие восьмидесятые, где Коля Капустин вспоминает Афган, где он плачет, где от волнения прыгают его коленки, где падает на пол фужер с шампанским.  Падает и разбивается.

И этот звук – будто удар  колокола. Следом рассыпается трель мелких колокольчиков.

Фужер падает и словно разбивает тяжёлые воспоминания на осколки.

А мы так и собираем те осколки. Раним руки – нас зацепили осколки той войны. Стыдимся слёз. И смахиваем их. А слёзы без стыда смешиваются с пролитым шампанским. Как с пролитой кровью. И мы всё оплакиваем чью-то опрокинутую жизнь.

«Сувенир» уносит меня в далёкие восьмидесятые, где я по-прежнему жалею моего друга, где я благодарна ему за распахнутую для меня душу, где я глажу его по плечам, по голове.

И, конечно, люблю.

*Обращение «бача» стало позывным всех ребят, которые служили в Афганистане. «Бача» значит намного больше, чем «брат», «друг», «родной». Это особый знак единства.
*Жаргонное «духи» – производное от «душманы», они же моджахеды. Так советские солдаты называли исламских милитаристов, ведущих «священную войну» против неверных. В переводе с пушту, официального языка Афганистана, душман – «враг, злоумышленник».