Пасха - Записки из вольного подполья

ПАСХА (ЗАПИСКИ ИЗ ВОЛЬНОГО ПОДПОЛЬЯ)

     Апрель 2020 года. Повсюду  свирепствует «ковид». В наш храм в Москве пускали только привитых и то ограниченное количество, а я не прививался. Настоятель наш спрашивает меня:
     – Ты привился, кьюар код есть?
     – А я каждую неделю прививаюсь спутником, как каждый апостол привился спутником ко Христу. Регулярно прививаюсь крови Христовой – причащаюсь, – отвечаю.
     Настоятель с возмущением смотрит на меня:
     – Ты давай не умничай! Чтоб больше не приходил. Я тебя боюсь, заразишь ещё!
     Я возражаю:
     – Но ведь вы привитый, и поэтому я вас не боюсь. Я знаю – вы меня не заразите! А вы боитесь. А для чего тогда  прививаться, если можно заразиться, как и не привитому? Ну какой тогда толк в прививке? – что-то я логики не пойму.
     В общем, мне в храм дорогу закрыли и я поехал в провинцию, в подполье, где не было таких строгих правил. А настоятель, привитый, всё же два раза заболевал.
     И вот я уехал перед Пасхой к родственникам на время карантина в Шумерлю, провинциальный городок в Чувашии. В Москве многие храмы по предписанию властей позакрывали, а здесь он был открыт. А заодно я пил и заготавливал берёзовый сок. Наготовил с полсотни пластиковых бутылок «полторашек», свежий сок заливал, насыпАл три столовых ложки песка сахарного, вкладывал нарезанную дольку лимона или апельсина, бросал с десяток-полтора изюминок, и оставлял в подвале настаиваться. «Полторашку» раздувало, она становилась, как камень, от образующихся газов. Для лета – отличный бодрящий прохладительный газированный напиток. А в некоторые бутылки и маленький кусочек дрожжей добавлял – такой газированный напиток даже в голову на краткое время слегка ударял.
     Наступила Пасха. На ночную службу не ходил. С утра же отправился в храм.
     Небо было серым, хмурым. Холодный ветер. Дорога шла в гору вдоль прореженной дубовой рощицы. Даже не дорога, а разбитая колея. Слякотная, скользкая, грязная, глинистая. Ведущая как в глубины души. Иду краем леса. А в ветвях кутерьма птиц, пение, свисты, все пернатые друг друга поздравляют с великим праздником, с весной! Думаю, что это за птицы? Пригляделся – скворцы, неделю, как прилетели.
     Увидели, что я на них пристально смотрю, вспорхнули, разлетелись.
     Вытащил телефон. Через интернет нашёл пение скворцов, включил на всю мощь. И полилось восхитительное чивикание и посвисты. Остановился. Смотрю, скворцы стали подлетать ко мне поближе. Расселись на ближайших ветвях, разглядывают: вроде, как не дятел, не сова, и на хищника не похож, а значит, большой скворец под ними идёт с весёлой песней. Подпевать стали. Пошёл дальше.
     Навстречу чья-то белая лайка бежит. Вразвалочку. Хозяева, видно, прогуляться выпустили, не всё же ей двор охранять да гавкать на проходящих, подозревая в каждом вора и разбойника. Лик у неё светящийся, приветливо улыбающийся. Удивился я, хмурость в душе утренняя прошла. Глянул под ноги, а там рыжим золотом стелется ковёр прошлогодней травы  и листвы, а из-под неё пробивается живой молодой изумруд. В прозрачных лужах ветерок волнительно жемчуга да серебро перебирает.
     На службе (хотя в Москве из-за ковида она запрещена) помолился за наших московских прихожан, причастился – привился спутником ко Христу – в очередной раз. На крестном ходе дали нести деревянный крест. Богомольцев было немало. Слегка кропила с неба святой влагой жиденькая морось, плавно опускались редкие белоснежные ангелы в виде снежинок. Так было хорошо!
     Домой шёл опять той же дорогой через дубраву. Вдруг слышу с дерева клёкот: «Глюк-глюк-глюк!»
     Смотрю – краснокнижный зелёный дятел в красной шапочке. Понял, что он говорит про какую-то существующую нереальность, глюки, по современному, и сразу догадался: ведь это он христосуется со мною, для неверующих людей воскресение Христово – нереальность – глюк. А вот даже для дятла эта «нереальность» существует.
     Потом попалась грозно бегущая по дороге навстречу мне дворняжка, даже не пытаясь свернуть. Подлетела и, как мне показалось сначала, приближаясь, стала заливисто облаивать, будто трезвонящим трамваем, предупреждающем об опасности своего движения находящимся на его пути мешающим субъектам. А я возьми да и ответь ей: «Воистину воскресе!» Собака удивилась – и остановилась. И даже мохнатой мордой рассияла. Пошёл я дальше. Затем откуда-то прибежала чёрная мохнатая шавка, но я её сразу поприветствовал: «Христос воскресе!» Та восторженно гавкнула два раза – «Воистину воскресе!» – и пропустила меня дальше. Так хорошо уметь общаться с животными!
     А дальше ворона на дереве встретилась, воскликнула: «Х-р-р Воскр-р!» Я ей в ответ: «Воистину воскресе!»
     Иду дальше – желна, та, которая чёрный дятел, выстукивает по дереву: «....  ...  .-- ...» ("хи-ми-чи-те" "са-мо-лёт" "ви-даа-лаа" "са-мо-лёт") – это «ХС ВС» по напеву ударов знаков понимаю я!
     А я в детстве радиоделом с четвёртого класса занимался, приёмники соседям ремонтировал, себе ламповый приёмник собрал, а потом транзисторный, на свалке за городом лазил, детали из выброшенных поломанных радиоприёмников доставал, даже толстую книгу для радиолюбителей переписал полностью, со всеми чертежами, которую попросил у одноклассника почитать, он тоже увлекался радиоделом. Затратил на это месяц и несколько общих тетрадей. Изучал даже азбуку Морзе, в эфир выходил. В девятом классе был пойман компетентными органами за радиохулиганство, оштрафован с конфискацией радиооборудования, обложен подпиской, что радиохулиганством больше заниматься не буду и никого этому радиомастерству не научу, а потому, для пущей острастки, и радиокружок во Дворце пионеров закрыли. И мне, не вышедшему в графа Монте-Кристо, но выходившему в эфир с позывным "Ричард" – король который  Львиное Сердце – пришлось переквалифицироваться в упра...жнения на гитаре – учиться играть на ней. Научился. И даже рок-песни стал сочинять, типа: "Люблю я длинные причёски, А почему не любишь ты?.." (Целую тетрадь насочинял, а  уехал в армию, племянник – прилежный пионер во всех увлекательных школьных мероприятиях, кроме учёбы, – всю мою хорошую библиотеку классики, а в довесок тетрадь с моими стихами в макулатуру сдал – которая, видно, их классу и обеспечила третье место в общешкольном соревновании по сбору макулатуры). Выйдем бывалоча с парнями вечером во двор на скамейки и давай горланить под гитару всякие дворовые песни, "Шизгару – Венеру". Тут же из разных подъездов выскакивали к нам девчонки, а вслед им с балконов неслись материнские возгласы: "Таня... Маша... Надя... – только ненадолго!.."
     Понял я, что желна эта христосуется со мною. Крикнул ей в ответ: «Воистину воскресе!» И простучал палкой по стволу: «.--  .--» ("ви-даа-лаа" "ви-даа-лаа")! И пошла тут радость: налетел легкокрылый ветерок и давай шумно христосоваться с ветвями дерев, усеянными наливающимися соком почками. Припорхнул мелкий дождичек и застучал по моему капюшону: «Христос воскресе!» Я задорно отвечаю и ему. И дождичек полетел дальше в лес, делиться радостью. А за ним и тучки убежали к горизонту, неся ему благую весть. Выглянуло и залило все окрестья в пасхальном приветствии вешнее солнышко. Всё кругом засияло, заликовало! Глянул в лужу, а там  – бирюзовые небеса, возглашают о Христе и христосуются возвышенно и торжественно с землёй.
     И, подходя к дому, я вдруг заметил, как тайком мохнатый шмель, чуть ли не по-фофановски, похристосовался с цветком розовой медуницы. Ведь до майских ландышей, как в стихотворении Константина Фофанова, ещё далеко!
     Весь день на душе было необыкновенное пасхальное воодушевление!
     Вечером пошёл за берёзовым соком в лес. Замела густая метель. Темнело. А на широкой просеке с подростом – вовсю пение скворцов, и такой концерт устроили: и скворчание, и щебет, и щёлкание, и посвистывание, и трели. Эти любовные признания были поразительны по своей красоте!
     А в глубине потемневшего леса было тихо. Забрал набежавший за день берёзовый сок, попил его, а он своим холодным сладчайшим вкусом в уста поприветствовал меня о Христе.
     По темноте возвращался домой. Следы мои уже были заметены снегом, видимость за метелью была слабая, а в подросте просеки слышу – опять: такие песни! Это по-прежнему среди метели в любовной горячке порхают скворцы: взмывают, садятся на ветки, поют, заливаются, перелетают с деревца на деревцо, с куста на куст. И каждый поёт свою «Песнь песней» – каждый певчий Соломон. Хорошо, что я понимаю язык животных, птиц, растений! И я действительно понимал: это была песнь любви!
     Я стоял и слушал, и вспоминались слова на утренней службе из «Деяний апостолов»: «предзрех Господа предо мною выну, яко о десную мене есть, да не подвижуся: сего ради возвеселися сердце мое, и возрадовася язык мой…»   
     И видел я Бога – через все Его проявления, и видел, как Он прославляет каждое своё творение, и как каждое дыхание да хвалит Господа!