Рутина

I
Л. с трудом разлепил веки и уставился в еще темное небо: на горизонте светлела кровавая полоса рассвета, а над ним еще горели глаза-звезды, нагло таращившиеся на Землю. Наощупь отыскав телефон, он поднес его к лицу и включил. Экран ярко вспыхнул, причинив боль клеклым глазам, Л. посмотрел время: без семи семь. Рука с телефоном безвольно упала, а он перевернулся на спину, глядя в потолок. Вставать, естественно, не хотелось. Силы не желали приходить, одеяло придавило его к постели, а подушка мягко обхватила голову и нежно убаюкивала молодого человека. Вежды настороженно сомкнулись. Секунда сна мигнула во тьме, прежде чем он снова раскрыл веки. Телефон сызнова оказался перед его лицом и показывал новое время: ровно семь утра.
Превозмогая чары Морфея, Л. сбросил с себя греющие путы тяжелого одеяла — легкий холод пробежался по коже, вызвав мурашки. Молодой человек сел на кровати, затем спустил ноги на пол. Очередной день настал, ушло красочное время сна, пришла серая реальность. Даже сейчас что-то словно тянуло его в объятия одеяла, но Л. сопротивлялся. Он взял телефон и встал, положил времяпожирающее устройство на стол, находившийся рядом с кроватью, в темноте натянул на себя домашние штаны и футболку. Мысленно проложив себе путь и проследовав по нему во тьме, нащупал выключатель — сразу после характерного щелчка засияла люстра.
В голове было пусто, ни одна мысль не шла на ум, — об этом Л. и задумался, пока застилал постель. Иногда случается такое, что ты и правда перестаешь думать, просто не думаешь ни о чем. Эти моменты пустоты в голове ценны как минимум потому, что почти все остальное время человек мыслит. Мысли бесконечно роятся где-то перед внутренним взором, предвкушая, какую же из них выберет их хранитель. Но вот вдруг ты замечаешь, что некий отрезок времени ни о чем не думал, и грусть накатывает на тебя волной. Ты хочешь вернуться в то состояние, но теперь это невозможно, лишь маленькая крупинка сожаления об упущенном занозой горчит где-то в глубине души. В такие моменты ты возвышаешься над мирским существованием и уносишься далеко, в никуда, скидывая свой хитиновый покров, которым защищаешься от клыков окружающего мира. Но вдруг мгновение духовной свободы кончается, и человека за шиворот дергает незримая рука и возвращает его в бренную оболочку, подвластную яду времени.
Л. разгладил волны на глади одеяла и потянулся к телефону: семь одиннадцать. Шлепая холодными ступнями по полу, он проследовал на кухню, отворил холодильник, осветивший его заспанное лицо, и изъял из его нутра заготовленные с вечера рис и вареную курицу. Молодой человек достал тарелку, на которую выложил остатки риса и кусок курицы, а затем поставил ее в микроволновку на две с половиной минуты. Пока микроволны нагревали его завтрак, с неохотой принялся за мытье посуды, только что освобожденной от еды. Напененная губка скользила по чашке, в которой ранее хранилась курица, а мысли скользили по ледяной горке самопознания, ежедневно происходящего каждое утро.
Еда — та вещь, которую он бы с легкостью исключил из своей жизни, если бы мог. Желание питаться было для него редкостью, а удовольствия он от процесса поглощения пищи почти не получал. Аппетит у Л. отсутствовал, но врач советовала ему питаться два-три раза в день, чтобы не было проблем со здоровьем, поэтому теперь он каждое утро завтракал и ужинал вечерами, а по выходным даже обедал.
Микроволновка трижды пропищала возвещая о готовности риса с курицей. Молодой человек извлек из нее тарелку и поставил ее на стол, взял вилку и уселся перед гастрономическим экспериментом, готовясь переместить его в свой желудок. Зубцы вилки подцепили рис и поместили его в рот человека, задумавшегося о том, чем он вообще занимается в этой жизни. Сейчас Л. учится, фрилансом зарабатывает какие-то деньги, но не может понять, почему все это не приносит ему ни капли удовольствия и убежденности в том, что занялся тем, чем хотел бы заниматься. Каждый день он слишком много времени проводит перед экраном компьютера, слишком много часов он штудирует тексты, отправляемые заказчиками. Все это безумно утомляет и медленно гонит его в могилу.
Чем бы он хотел заниматься? Л. не знал. Просто-напросто не знал, чего хочет от своей жизни. Ничего вокруг не радовало, не приносило вообще никаких эмоций, мир был окрашен в скучный серый цвет — цвет каждодневной рутины. И ни единого ответа хотя бы на один из вопросов, задаваемых им самому себе ежедневно. Каков смысл всего того, что он делает? Зачем он существует? В чем суть всего его существования?
Доев, Л. вымыл посуду и направился в ванную комнату. Открыв воду нужной температуры, он смочил зубную щетку и выдавил на нее зубную пасту из уродливого полупустого тюбика. Щетка чесала зубы, избавляя их от налета, а молодой человек сверлил взглядом своего брата-близнеца в отражении. В детстве ему хотелось верить в то, что зеркало — портал в параллельный мир, который вечно хотелось исследовать. Попасть туда он не мог лишь потому, что копия в зеркале повторяла абсолютно все движения и, стоило ему коснуться зеркальной поверхности, упиралась в его пальцы своими. Но в темноте зеркало казалось опасным, он представлял, как злобно настроенные отражения утягивают его в зеркальную гладь и пытают, получая от этого истинное удовольствие. Интересно, если достаточно быстро дернуть рукой, отражение выдаст свою сепарированную сущность?
Прополоскав рот в очередной раз, Л. выплюнул воду в раковину. Он набрал струящийся поток в ладони и окропил влагой лицо, взял расческу и привел в порядок безудержные локоны, торчащие в разные стороны. Закрыв выход воде, он в последний раз взглянул в зеркало и вышел из комнатки, выключив желтоватый свет. Рука потянулась к телефону, показывающему семь пятьдесят три.
В комнате Л. заглянул в гардероб в поисках одежды. Скинув домашнее, он надел высокие белоснежные носки, черные свободные штаны, иссиня-черную футболку без принта, а на нее накинул белую рубашку в клетку. Одевшись, переместился в другую комнату, погрузился в кресло. Его вниманием завладел светящийся экран.
Думскроллинг захватил его с головой, держа свою жертву в когтистых лапах. Л. не мог перестать смотреть плохие новости, все более погружаясь в них и с каждым заголовком все больше подпитывая свою неуверенность в завтрашнем дне. Он активно загонял себя во тьму апатии, пока не пришло время выходить.
Л. взял транспортную карту и убрал ее в левый карман, туда же отправился белый платок; надел черную куртку, схватил рюкзак и, выключив свет в квартире, вышел в тамбур. Скользнув в ботинки цвета темноты, закрыл дверь в квартиру, вышел в подъезд — сработал датчик движения, включив лампу, — и закрыл за собой дверь. Нажатая кнопка вызова лифта синим глазом глядела сквозь сухую серость реальности. Лампа погасла из-за отсутствия движений.
Светлые двери лифта разъехались в стороны, приглашая Л. внутрь. Молодой человек вошел и нажал на кнопку первого этажа, уставившись на хмурое отражение в зеркале перед собой. Железная коробка закрылась и с легким толчком двинулась вниз. Унылое гудение сопровождало медлительный спуск, давая ему время подумать, но сам он думать не желал. Непокорный локон свесился на лоб, человек тут же вернул его на место. Повернувшись к дверям, ожидал их открытия.
Они распахнулись, выпуская пассажира наружу, и сомкнулись за его спиной в ожидании нового вызова. Л. соскользнул вниз по ступенькам и, отворив тяжелую входную дверь, выбрался на улицу. Телефон сообщил время: восемь двадцать шесть.
Унылая улица отразилась в рябой глади многочисленных луж, сотрясаемых несметным множеством крошечных капель, опадающих с сизых туч, заполонивших усталое небо; одинокий фонарь мрачно светил на сырую дорожку, украшенную когда-то яркими листьями деревьев, ныне превратившимися в тусклую массу, напоминающую прохожим их собственные жизни; одинаковые шаги гулко отражались от безликих фасадов, возвращаясь к своему создателю и заполняя собой пустое пространство улицы; крохотные бусинки дождя, ударяясь о куртку, разлетались на сотни своих уменьшенных копий; колкий ветер дул человеку прямо в лицо, стараясь отговорить того идти в эту сторону; уродливые трещины тянулись по асфальту, словно надеялись получить что-то в самом конце своего путешествия.
У проезжей части чернела остановка, под крышей которой ютились две бабушки. Л. обошел большую лужу и остановился там, где обычно останавливаются двери автобуса. Вскоре к остановке подошел мужчина средних лет с многодневной щетиной на лице и, встав между бабушками и молодым человеком, закурил сигарету. Удушливый дым заструился по воздуху, обжигающий одор настойчиво ломился в ноздри Л. Казалось, сам ветер на стороне мужика и помогает тому распространить противный запах сигареты на всех присутствующих.
Почему бы ему просто не отойти в сторону и курить там? Что мешает ему не мешать другим? Л. предполагал — скудоумие. Некоторым представителям человеческого рода попросту не хватает мозгов и уважения к себе и другим людям, чтобы совершить нечто настолько простое, что об этом знает любой ребенок. Они и помыслить не могут о том, чтобы хоть немного подумать не о себе, чтобы отойти куда-то и не мешать остальным. Им это в новинку. Л. считал, что таким людям нельзя жить в обществе и продолжать свой род, увеличивая количество себе подобных. Ненависть лавой бурлила где-то глубоко в его груди.
Сквозь мутную утреннюю дымку просочились два ярких глаза автобуса. Металлический Левиафан скользнул по сырому асфальту мимо остановки, двери, ведущие в его брюхо, остановились напротив Л. и раскрылись, выпуская наружу грешные души, торопящиеся на работу. Молодой человек ступил внутрь, прошел мимо современной версии Харона и протянул к терминалу транспортную карточку. Характерный звук и зеленая галочка оповестили его о прошедшей оплате — Л. уже углублялся в переполненный желудок чудовища. Прикрепившись к поручню, он с печалью посмотрел на свое отражение в темном окне, покинул потустороннего себя и уронил пустой взгляд на нее…
Рыжие волосы волнисто струились по плечам, элегантно огибая ее бледное личико, украшенное, словно звездами, веснушками; острые брови надчеркивали ее большие изумрудные глаза, кончик аккуратного носика был устремлен чуть вверх, а розовые губки комкали все его мысли, образуя один неровный комок, центром которого была лишь она. Девушка одета в вязаную шапку бежевого цвета, теплую темно-красную куртку, черные свободные штаны и уютные ботинки. Эта квинтэссенция красоты колом торчала в сердце Л., разрушая его привычную картину мира и выстраивая свою собственную. Он ежедневно любовался ее мягкими чертами и каждый раз наживую вырезал из себя надежду на совместное с ней будущее. Ведь он обычен, некрасив, ужасен…
Он был уверен, что недостоин ее руки и сердца, знал, что его невозможно полюбить, понимал, что никогда не сможет быть любимым, так как просто не создан для этого. Она лучше, чем он. Лавина разочарования в самом себе сошла с вершины его мыслительного процесса, похоронив под собой любой росточек надежды, который смог пробиться сквозь хладный бетон его души. И все же, он не мог понять любит ли ее, не знал, что с ним происходит, не мог разобраться в собственных чувствах и ощущениях.
«Подойди к ней», — настаивал тихий голос в голове, но Л. не мог даже моргнуть в ее присутствии. Приблизиться к ней было для него великим подвигом, на который он не был способен в данный момент. Счастливое будущее бежало перед внутренним взором, искушая его темную душу принять сторону света. Рука словно приклеена к поручню, ноги вросли в пол, а глаза застряли на ее нежном лике, увязли в нетронутых снегах ее кожи, пошли на дно ее бескрайних глаз, запутались в силках ее волос. Она глядела в темное окно, пытаясь увидеть там что-то, кроме самой себя и бесцветных фигур пассажиров автобуса, но вдруг нефритовые глазки скользнули по толпе и врезались в него.
Л. отвел взгляд, но через мгновение, не удержавшись, поднял его на нее и, увидев на ее лице сияющую улыбку, напоминающую первые лучи рассвета, снова спрятал в живой массе между ними. «Остановись мгновенье, ты прекрасно!» — молил он про себя, но в то же время понимал: «Нет, ты иди, ведь ты ужасно!» Краска залила его лицо. Молодой человек заметил, что в глазах девушки сияют искорки, и смутился еще больше. Она была прекраснее Фрейи, Афродиты, Иштар, Рати, Хатхор, Милды, Марии Лионсы, Калиодны, Нанайи, Ошун, Сьефн, Туран, Фригг, Эрзули и самой Девы Марии, а он был лишь драугром, Квазимодо, шутом, Калибаном, Полишинелем и Арлекином, он был никем…
Вязкий толчок возвестил об остановке, люди повалили наружу, пошла она, пошел и Л. Девушка шла впереди — вот его шанс подойти и заговорить с ней. Но он боялся: боялся отказа, боялся показаться навязчивым, странным, глупым, унылым, непривлекательным. Он был уверен, что не нравится ей, ведь сама она так красива… У нее точно есть возлюбленный… Поэтому он даже не спросит ее об этом. Она не может быть с ним, как бы он того не желал.
Уткнувшись взглядом в темно-серую дорогу, Л. продолжал путь, пытаясь отвлечься от мыслей о ней, но ничего другого в голову не шло, он смотрел на тусклое небо, представлял звезды, прячущиеся за тучами, и в голове снова возникал ее образ. Каждая капля на листьях напоминала ему эту девушку, каждый отблеск фонаря приводил его к ней. Эта девушка… она занимала все его мысли, изгоняя из головы все остальное. Он медленно тянулся по улице, направляя свои шаги к вузу. Девушке было по пути. Небо роняло свои хрупкие слезы на стылую поверхность земли, оплакивая свою несчастную судьбу, проклиная свой фатум.
Вскоре впереди показалось здание учебного заведения, выделяющееся среди других зданий цветом голых кирпичей, из которых оно было возведено. Бело-серые дома словно вытесняли бледно-рыжую постройку, они не хотели соседствовать с ней, не принимали ее в свою компанию. Каждый крошечный в масштабах вселенной шаг отдавался в мыслях тупым ударом, он старался не думать о девушке из автобуса. О его Луизе, Лотте, Беатриче… его Фьяметте, пылающем во тьме огоньке, освещающем ему путь. Она сияла, затмевая своим светом само Солнце.
Л. зашел в здание, над входом в которое следовало выгравировать: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Поздоровался с охранником, показал ему внутренности рюкзака и приложил пропуск к турникету — тот пропустил его внутрь. Проделав до гардеробной путь в тридцать шагов, молодой человек снял куртку и повесил ее на крючок под номером сто один. Проходя мимо часов, он посмотрел время: восемь пятьдесят четыре. Ноги понеслись по ступеням.
Аудитория открыта. Л. вошел в нее и занял место за второй партой. Кроме него, тут были еще три человека: Г. и Я. — две подружки, и Р. — человек, считающий своим главным достижением то, что каждые выходные напивается в стельку на тусовках и ведет беспорядочные половые связи. Молодой человек достал тетрадь и ручку, а затем извлек из рюкзака небольшую книжечку, озаглавленную «Д.», авторства Дж. Дж. Он открыл ее там, где остановился, и продолжил чтение. Перед его мысленным взором цветком распускались пейзажи жизни Дублина, заставляя забыть о существовании серого мира вокруг. Метафизически он уносился за горизонт событий, забывал, что существует эта скудная реальность, и погружался в пучину обманчиво-прекрасных грез. Он чувствовал какую-то особую красоту в словах, напечатанных на бумаге, думал о ней.
Что вообще есть красота? То, что приятно глазу? благо, к которому стремится душа? Взять, например, огонь. Он красив и радует глаз, но благо ли он? В холод, когда огонь помогает согреться — да, но этот же огонь уничтожает. Огонь является неотъемлемой частью Ада. Так красив ли он? Пламя извивается, принимая удивительные формы, оно завораживает смотрящего, заставляет его забыть об окружающем мире. И вот он протягивает к нему руку, дабы прикоснуться к чему-то столь прекрасному, но огонь обжигает ее, причиняет боль. Теперь, кроме прекрасного, он вызывает еще и глубокий страх, ужас перед такой мощью, способной поглотить все, что пожелает. Так красив огонь или некрасив? Благо он или нет? Если смотреть на него со стороны эстетики, то можно дать практически однозначный ответ: огонь прекрасен и красив в своем ужасе. Он пугает, и этот страх заставляет напуганного еще больше заворожиться пламенем, он грубо завоевывает внимание смотрящего, удерживает его, наслаждаясь неконтролируемым интересом к себе. Огонь красив, но благостен ли? Тут ответить уже куда сложнее, так как он в равной степени подходит и не подходит под это определение. Стоит задуматься о его всепожирающей силе, и определенный ответ напрашивается сам собой, но в то же время эта сила помогает выжить, она дарит жизнь нуждающимся и умелым, но в то же время дарит смерть. Огонь похож на человека, он неоднозначен, он…
— Здор;во! — перебил его мысли Б., заходя в аудиторию.
Поздоровавшись с другом, Л. убрал книгу в рюкзак и вслушался в слова товарища. Тот рассказывал, как сегодня добирался до вуза. Слушая его вполуха, молодой человек подпер щеку ладонью и уставил пустой взгляд в стену. Спустя неизвестный ему отрезок времени прозвенел звонок, и в портале двери возник преподаватель. Началось занятие по высшей математике.
Расписывая умножение матриц, Л. все думал о красоте чисел. Насколько они красивы сами по себе, в качестве частей чего-то целого или в виде всего этого целого? В них, как и в буквах, звуках, слогах, словах, словосочетаниях, предложениях и фразах, есть что-то обаятельное, что-то манящее, заставляющее познавать и изучать их.
Поставив точку, он окинул взглядом лист тетради, на котором черными чернилами вырисовывался особенный рисунок, состоящий из одних чисел. Он был великолепен, он заставил молодого человека замереть в изумлении, он, как огонь, сжег все ненужное, оставив лишь себя и наблюдателя. Эту идиллию прервал голос преподавателя, диктующего новый пример.
Именно в тот момент, когда он поставил точку в конце примера, зазвенел звонок. Одногруппники повскакивали со своих мест и устремились в коридор; Л. говорил с Б. о всевозможных пустяках всю перемену, а со звонком вернулись все остальные и заполнили собою помещение. Преподаватель задерживался, а в аудитории поднялся гам — какофония голосов вызывала лишь головную боль и раздражение. Молодой человек закрыл уши ладонями и прикрыл веками глаза, дабы, насколько это возможно, сбежать из неприятной обстановки.
С двадцатиминутным опозданием явился преподаватель, он дал задание и куда-то ушел. Л. быстро решил задачу, подставив нужные формулы, начертил нужные фигуры и, откинувшись на спинку стула, закрыл глаза.
Выйдя из здания, он увидел ту самую девушку из автобуса: она попрощалась с подругой и в одиночестве пошла к остановке. Молодой человек выдохнул и побежал за ней.
Догнав этот яркий огонек, он поздоровался с ней и предложил свою компанию. Девушка согласилась, и они продолжили путь вдвоем. По пути между ними завязался разговор, он смешил ее своими шутками и рассказывал ей интересные истории. Не замечая ход времени, они добрались до остановки, вдалеке показался их автобус, она…
Б. еще раз потрепал друга за плечо в попытке разбудить его, Л. с досадой во взгляде посмотрел перед собой и сплел руки в узел. Это всего лишь сон… Ему всего лишь приснилось его счастье. Конечно, в жизни он ей не нужен, тут и думать нечего…
Вошел учитель, что-то пробормотал и, услышав звонок, ретировался. Вся сцена перемены повторилась с раздражающей похожестью, разве что длилась она дольше первой. Вся эта обстановка удручающе действовала на Л., он чувствовал, как она пожирает индивидуальное мышление и старается превратить его в тип. Все образование представлялось ему неким существом, которое до определенного момента делает человека лучше, входя с ним в симбиоз, но стоит перейти незримую грань, и оно начинает пожирать симбионта. Как эта монета играет процентами и вероятностью, произвольно вертясь и меняя сторону? Как эта палка о двух концах стреляет не раз в год, а в сто восемьдесят два с половиной раза чаще? Как этот обоюдоострый меч разит врага и владельца? Как образование оказывает медвежью услугу обществу, пытаясь сделать как лучше?
Л., как Амундсен и Нансен, исследовал неизведанные участки своей мысли, превращая поэтичную terra incognita в прозаичную terra cognita, он видел вдалеке свою Ultima Thule и пытался завести свой perpetuum mobile, чтобы до нее добраться. Он понимал, что путь тернист, но помнил выражение «per aspera ad astra» и собирался полностью следовать ему. Все эти слова ложились перед ним, образуя дорогу к пониманию, он начинал с осознания образования, но неожиданно оказался посреди густого леса дум, в котором уже успел потеряться. Л. сделал шаг, подлесок зашелестел со звуком «veni», он шагнул снова, и ветка переломилась, хрустнув с призвуком «vidi», третий шаг вызвал «vici», тем самым ознаменовав полную завершенность мысли в самой себе, но в то же время — ее бесконечность. Мысли слагались ipso facto и иносказательно, они принимали причудливые формы, составляясь из символов, знаков и букв.
Сморгнув морок, он узрел безбрежное пространство воображения, где-то вдалеке брезжила фата-моргана, таял в рассветных сумерках мираж. Обернувшись, он оказался в camera obscura, щелкнул курок, но за щелчком ничего не последовало. И лишь, как тихий post scriptum, послышался шепот, вещавший: «si vis pacem?», а в ответ ему гремел громоподобный бас: «para bellum». Л. побежал.
Он продирался сквозь шиповник memento mori и scio me nihil scire, он боялся, но в то же время был зачарован безумным ходом мысли. Это тот мир, где «nihil habeo, nihil curo» и «primus inter pares» были синонимами, антонимами, омонимами и паронимами единовременно, тут неверующий восклицал: «o sancta simplicitas», тут верующий хулил Бога, думы требовали panem et circenses, некто воскликнул: «fiat lux», и свет стал… Л. терялся в многообразии слов, они укутывали его в себя, овладевали им. Он пытался вырваться igni et ferro, но ничего не помогало, его тянуло в одну-единственную точку — cogito, ergo sum.
Дернувшись, Л. вернулся в реальность, он с упоением глотнул воздух и взглянул на своего соседа по парте — Б. листал новости в телефоне. Водоворот мыслей выплюнул молодого человека, предварительно разорвав его лодчонку здравомыслия на отдельные доски. Он выплюнул его на истоптанную Via Dolorosa, по которой тот вынужден идти к концу своего существования. Он был nemo, следовал пути nego, но стремился говорить этому миру non serviam. Словно трещины бежали по коре головного мозга — такая боль пульсировала в голове, в висках гремели барабаны. В такие моменты он мечтал, чтобы его забрали фоморы, утащили его в глубины сознания, туда, где таятся самые ужасающие и одновременно самые прекрасные думы. «Tempora mutantur et nos mutamur in illis», — заключил он, но так и не понял, на что отвечал.
Разрывающий барабанные перепонки звонок возвестил о начале еще одного занятия. Окружающее пространство свежей краской смазывалось на холсте, краски смешивались, Л. не мог сосредоточиться на материальном мире. Он ухватился за угол парты, как за якорь, удерживающий его по эту сторону существования. Он желал бы beaucoup de bonheur et un peu plus de bon sens, он желал бы просто быть счастливым, но это было невозможно. Или… Что-то с ним сегодня не так… в такие моменты говорят: «cherchez la femme». Возможно, дело действительно в этом, но ведь он видел эту девушку и раньше, почему тогда это случилось именно сегодня? Нужно все это обдумать перед сном. Может, он просто заболел? Рука машинально метнулась ко лбу, покрытому ледяной испариной.
Дождавшись конца занятия, Л. торопливо распрощался с Б., спустился к гардеробной, забрал куртку и буквально выбежал наружу. Свежий воздух ударил в лицо, тошнота ушла, а мысли понемногу стали восстанавливаться. Выдохнув тяжесть, он направился к остановке. Улица была какой-то… не такой. Все вокруг походило на качественную копию реальности, молодой человек не мог поверить в то, что этот мир настоящий. Настоящее не было реальным в его глазах — даже самая ничтожная капля прошедшего дождя на пожелтевшем листе неимоверно сияла фальшью, а каждый человек был лишь плодом его воображения.
Блуждающий взгляд зацепился за двухэтажный дом середины двадцатого века и обратился к чердаку. Чердак… Некто К. считал, что на нем должен находиться суд. Не потому ли, что он над людьми, но под Богом? Но Л. был не согласен с этим расположением суда. По его мнению, на чердаке следовало бы находиться церкви, как учреждению, пропагандирующему свою роль перехода от жизни земной к жизни небесной. В данном случае переход для кого-то оказывался подземным, но это можно было списать на статистическую погрешность. Суд же должен находиться под церковью, то есть на этаже, предшествующем чердаку, будь то второй или десятый. Но если церковь на чердаке двухэтажного дома, то человек, живущий на третьем — выше церкви? Нет. Так или иначе, предмет здания как иерархии учреждений рассматривается скорее метафорически, нежели физически. Какой бы этажности не было здание, чердак воспринимается как самая высокая точка физического существования, соответственно — самая близкая к небесам. Таким образом, ближе всего к Эдему находится именно чердак как конкретное определение, а не самая высокая точка над уровнем моря как точка соприкосновения осей координат.
Л., добравшись до остановки, остановился там, где должны остановиться двери автобуса. Он достал телефон и посмотрел время: два восемнадцать. Тучи толпились на небе, загораживая солнцу вид на Землю, сомнамбулическое состояние загораживало молодому человеку вид на типичное существование, открывая перед ним нечто неординарное. Посюстороннее теряло важность, потустороннее тянуло к себе. Л., как растерянный делинквент, топтался на помосте остановки и ждал, пока к нему на Голгофу принесут его крест. Одор амикошонства витал вокруг, априорное добивало апостериорное, лапидарность умирала, забытая всеми. Корпулентный мужчина курил сигарету, распространяющую свои миазмы. Поэтика этой жизни была столь суггестивна, что любые рамки стирались твердым ластиком, оставляя на когда-то грязном листе лишь катышки ушедшего.
Л. задумался: а какова была примордиальная мысль? Что она из себя представляла? Это было что-то онирическое или же нечто практичное? Не позволяя своей мысли игриво фланировать по уголкам разума, он силой вернул себя к тлеющему кончику сигареты и сосредоточился на холодном ветре, шелесте листьев, бегущих по дороге, на систематически повторяющихся покашливаниях среди ожидающих автобус.
Эстуарий размышлений вел молодого человека в бескрайний океан, способный навсегда украсть его из этой жизни. Пытаясь представить себя унтерменшем мысли, Л. медленно карабкался к серости, обычности вокруг. Он нападал на себя и, в то же время, был апологетом, он произносил апологию за апологией, оправдывал и обвинял себя.
Вдалеке показался автобус. Думы оставили иссушенную жертву в одиночестве — среди толпы людей, стремящихся попасть в автобус первыми.
Поместившись в брюхе кита, как это делал Иона, Л. схватился за поручень, как утопающий цепляется за спасательный круг. Когда автобус тронулся с места, молодой человек заметил ее: она дефилировала к остановке, разговаривая о чем-то с неизвестной ему девушкой — подругой. Первым порывом было выбежать к ней, но здравый смысл смял этот порыв и выбросил его в мусорное ведро для необдуманных поступков. Он уезжал от нее, в глазах переливалась грусть, а она даже не знала о нем и его чувствах к ней. В ее глазах снова плясали искорки.
Пустынные улицы мелькали в прямоугольнике окна, оставляя на душе противное послевкусие. Неожиданно автобус остановился. Л. посмотрел в окно и увидел пробку, неизвестно почему образовавшуюся на том отрезке дороги, где ее обычно нет. Теперь им приходилось стоять по пять минут, чтобы сдвинуться на пару метров. Время…
Что есть время? Это какое-то явление, которое идет или это процесс, происходящий в организме? Время — это линия, теоретический луч, у которого может быть начало, но нет конца. При этом время не вечно идет вперед, оно на самом деле стоит на месте, а вся вселенная движется по этому лучу в будущее. Она не смеет повернуть назад, ведь пути туда нет. Прошлое открыто для духа, но не для материи. Время недвижимо, оно было есть и будет, но вот материя может исчезнуть. Материя не знает вечности, она временна, она создается, чтобы разрушаться, будь это планета или человеческий организм. Но в противоположность материи ставится дух, который уже можно считать вечным. Он умеет путешествовать не только в будущее, как материя, но и в ушедшее. Дух открывает безграничные просторы, он дарит человеку нечто более высокое, чем скучная действительность. Дух дарит истинную жизнь, новую жизнь.
Автобус перестроился на другую полосу и поехал, набирая скорость. Л. глядел на ужасную аварию, произошедшую на перекрестке: серебристый джип врезался в темно-зеленую легковую машину; во второй никого не было, а вот в первой зажало женщину. Где-то он ее видел… это же жена мэра города. О ней часто писали в новостях, обвиняя в излишнем употреблении алкоголя. Вокруг ее машины стояли люди и думали, как вызволить женщину, но вдруг машина вспыхнула, заставив людей броситься в стороны. Ее крики врезались в затемненные стекла автобуса, к которым примкнули все пассажиры. Л. без эмоций смотрел на огонь и думал: «поделом».
Существует ли судьба, случай, или даже Бог? Что привело ее в эту пылающую машину? что привело его именно в этот автобус? Бога, как считал он, придумали люди, чтобы во что-то верить, чтобы создать закон. Язычество же было создано для объяснения природных явлений, что еще проще. Бог отпадал. Но есть ли судьба? или все решает случай? Что вообще такое — судьба? Это последовательность действий, совершаемых человеком, предписанная заранее. Судьбу нельзя изменить, она ясна с самого начала, а если ее можно менять — судьбы не существует. Тогда в мире правит случай. Соответственно ему, каждое действие может как произойти, так и не произойти. Это приводит к тому, что человечество существует в полном хаосе, что может пугать некоторых представителей homo sapiens. Хаос правит жизнью, но итог у него всегда един — смерть. Вот что действительно неизменно. Смерть — это смерть, она всегда одна, как бы не менялись обстоятельства.
Но что за этой границей? Никто оттуда не возвращался, никто из живущих не знает, что находится по ту сторону. И находится ли там вообще что-то… Есть там Аид? система Ада, Чистилища и Рая? Хельхейм с Вальхаллой? или что-то совсем другое? Или же там все точно так же, как в мире предгробном? Неизвестно. Л. однажды приснилось, что он умер. Все чувства пропали, словно их никогда не было, но остался его разум, способный осознать, что тело мертво. Он существовал в бесконечности, понимая, что умер, но размышляя об этом так, словно не случилось ничего особенного.
Резко вернувшись в реальность, молодой человек прислонился к поручню и потонул в безликих видах за окном. Голова очистилась, он ни о чем не думал.
Стоило ему это понять, как мысли снова хлынули в череп, заполняя его до краев и выплескиваясь за них. Сожаление об утерянном мозолью ныло где-то между душой и сердцем, но ехать оставалось немного. Утренний прилив мыслей отхлынул, оставив его на одиноком пляже, опустошенного собственными угрызениями. Он ругал себя за то, что боится просто поговорить с этой девушкой, словно этот Огонек по-настоящему его сожжет. Л. вернулся к тому, кем был этим утром, к неуверенному слизняку, боящемуся сделать первый шаг. Завтра он подойдет к ней! Подойдет и поговорит!
Но это будет завтра, которое может не наступить. А если задуматься, то «завтра» и не наступает. «Сейчас» движется по линии времени, и когда наступает «завтра», оно становится «сейчас». Удивительно, но даже такое недалекое путешествие в будущее невозможно… Мы не можем попасть в «завтра» или «вчера» физически, потому что у нас есть только «сейчас», но во «вчера» можно попасть духовно, что объясняется нематериальной природой духовного. Путешествие в будущее скорее похоже на прогулку в коридоре без света — можно что-то угадать, но это именно догадки, а не путешествие в «завтра». Дух тоже не всесилен.
Еще один толчок, еще одна из тысяч остановок в его жизни, но на этой он вышел. Пройдя привычным путем до дома, Л. открыл подъездную дверь, поднялся по ступенькам и нажал на кнопку вызова лифта. Глядя на синий глаз кнопки, он думал только о том, как будет обедать. Двери вязко распахнулись и слиплись за его спиной. Движение по вертикали… Сколько в мире движения! Все постоянно движется, будь то перемещение территориальное или мысленное. Способность к движению есть у всего, что мы можем себе представить. Даже гигантский камень движется, но движется он по оси времени, несомый землей, на которой находится, а земля эта находится на Земле, которая движется вокруг своей оси и вокруг Солнца, которое в свою очередь движется по большей орбите. Вся галактика закручивается вокруг массивной черной дыры, но, кто знает, может, эта черная дыра тоже вокруг чего-то вертится. А вокруг чего движется он сам? Зачем он двигается? Ответа Л. не нашел.
Спасшись из небольшой металлической коробки, он открыл дверь и вошел домой. Как же долго он этого ждал… Скинув ботинки в подходящее им место, он прошел глубже, включил себе на фон подкаст, снял уличную одежду и надел домашнюю. Гость подкаста сказал, что сейчас люди чаще всего читают нехудожественную литературу. Л., направляясь на кухню, задумался:
«Сейчас вообще стало модно говорить, что ты читаешь книги, но под этим подразумевают любую литературу, не задумываясь о качестве этого чтения. Литература в наши дни переживает кризис. Non-fiction литература в основном говорит тебе, как надо жить, что нужно делать, чтобы стать успешным, как правильно говорить, читать, слышать, видеть, думать, быть… Часто они ничего не дают читателю, они созданы, чтобы принести автору деньги. Эти книги не делают читателя лучше, они делают автора и всех, кто причастен к созданию книги, богаче.
Художественная литература современности вышла на уровень пустого аттракциона. В этой груде гальки встречаются драгоценные камни, но они столь редки, что скорее являются мифом, нежели реальностью. Эти единичные попытки выйти за рамки фастфуда не становятся успешны, они проваливаются, тонут в глупости читающей массы. Низкая литература имеет право на существование, у нее есть потребитель, ее читают и любят, но высокая литература медленно вымирает. Высокая литература, которая несет в себе что-то большее, чем один и тот же сюжет, созданный вызвать эмоции, одна и та же схема книги, повторяющаяся из раза в раз. Что-то большее, чем бездумный аттракцион на один раз, который не способен привнести в читателя нечто новое. Высокая литература — Искусство, становящееся еще более непопулярным.
Но что же такое — Высокое Искусство? Литература с большой буквы «Л»? Искусство находит еще меньше читателей, Искусство сложно. Даже читателю высокой литературы порой сложно понять и осмыслить Искусство в истинном его понимании. Искусство Слова столь искусно, что сочетание слов и словосочетаний искупает перед читателем любую свою вину, отвечает на любой вопрос, оно искушает считывать себя снова и снова, чтобы сыскать совершенный смысл в совершенно случайном порядке слов, который на самом деле неслучаен; поиск истины скручивает скользкое внимание читателя и высекает искру в его душе, заставляя изучать свое совершенство. Секундная идея скрывается под слоями слов, собранных Художником именно так, как они должны быть собраны. Иллюзия случайности составляет судьбу, собственная самость скрывает и одновременно открывает сыщику ответы, скрепляя его интерес и всплеск души, случившийся при изучении текста, создавая из этого союза особое свойство внутреннего мира, меняющее изменчивую душу человека насовсем. Секунда — секундант дает сигнал — стрелок стреляет — снаряд Искусства внедряется в человека и убивает в нем старое и искусственное, оставляя только истинное.
Но все это тонет в пучине несовершенства современности, потребляющей книжный фастфуд. Современности, забывшей о другой пище для ума…»
Писк микроволновки вернул Л. в настоящее. Он взял тарелку с макаронами и котлетой и уселся за стол. На фоне все еще звучал подкаст, но все это было уже слишком далеко от него, он сам был далеко от всего. Поглощая обед, молодой человек старался не думать, но на этот раз мысли вернулись к его Джульетте. Как бы он не пытался отвлечься от дум о ней, ничего не получалось, любая мелочь приводила его к девушке из автобуса.
Трижды пообещав себе, что подойдет к ней завтра, он встал из-за стола и принялся мыть посуду. Теплая вода обнимала руки, пена поглощала грязь и сводила ее с тарелки; на фоне звучала поставленная речь — рассуждали о пустяках. Мимо уха Л. скользнуло слово «Искусство», и один из локомотивов дум задымил черным дымом, отправляясь в далекое путешествие мимо акведуков, по виадукам.
Где грань между Искусством и мастерством? Что можно назвать умелой работой, детищем ремесла, а что — Искусством и деянием Художника? Хорошо написанные текст, картина и музыка не обязательно являются предметами Искусства, ведь не несут в самих себе той самой особой черты, которую можно упрощенно назвать внутренней красотой. В них есть только оболочка, заманивающая потребителя, но нет наполнения, которое этого потребителя наполнит.
Получается, разница лишь в том, что в Искусстве есть внутренняя красота, которой нет у мастерства? Но мастер же тоже закладывает что-то в свое творение, почему же в нем нет красоты? Тут и происходит столкновение логики и упрощенного определения особенности Искусства. В отлично выполненном творении тоже есть внутренняя красота, но в Искусстве есть не только она, но и эта душа Художника — его присутствие, его видение внутреннего и внешнего миров и передача их обоих потребителю. Художник вбирает в себя окружающее, он прогоняет все это через собственную призму и изливает в творческом акте, он дает частичку себя своему творению, дает ему жизнь. Эта самая жизнь отличает предмет Искусства от мастерского творения.
Но кто определяет, есть ли эта жизнь в определенном творении? Кто может объективно найти ее везде, где она заложена и не найти ее там, где ее на самом деле нет. Но если все субъективно, то любое Искусство может быть потеряно, а любое мастерское творение — принято за Искусство. Кто же тогда будет следить, чтобы мир не потерял настоящее произведение Искусства? Возможен ли такой человек или группа людей? Нет. Даже если они будут успевать просмотреть все, что каждый день появляется в мире, никто не гарантирует бесперебойность работы и ее точность.
Остановив течение воды, Л. вытер руки полотенцем, взял телефон, выключил подкаст и покинул кухню, стремясь найти спасение в кабинете. Окно в комнате было закрыто плотными шторами, перед окном стоял массивный стол, под которым гордо прятался системный блок, на самом же столе не больше четверти занимали монитор, клавиатура и мышь, остальное пространство было отведено для работы другого спектра. У одной стены стоял большой диван, на котором Л. часто засыпал, заработавшись допоздна, напротив дивана обосновался гигантский книжный стеллаж во всю стену — полки были переполнены книгами разных размеров и времен, каждая из которых хранила в себе минимум один великолепный мир, жадно поглощающий читателей по всему миру.
Л. встал перед стеной книг, наслаждаясь композицией каждой полки и суммой их композиций, являющей собой квинтэссенцию человеческих знаний и Искусства. Каждый книжный стеллаж, шкаф, полка или хотя бы стопка на столе — это Искусство, душа человека. Они показывают человека больше, чем он сам готов показать, они говорят то, чего сам хозяин не знает.
Молодой человек сел на стул и уставился в ровную поверхность стола, пытаясь поймать нужную ему тишину в голове, пытаясь успокоить мысли, чтобы те не голосили столь громогласно. Но все усилия разбивались о толстую стену дум, направленных на завтрашний день и его знакомство с той девушкой из автобуса. А вдруг не он окажется ужасен, а она окажется хуже, чем он себе выдумал? «Быть того не может», — лихорадочно убедил он себя. В раздумьях он просидел какое-то время — на улице успело стемнеть.
Оставив телефон на столе, Л. пошел в ванную комнату, умылся и оставил ванну наполняться. Скинув одежду, он погрузился в объятия горячей воды — мышцы медленно расслабились, а тепло разливалось по телу, как по кафелю расползается мед из разбитой банки. Веки медленно смыкались, стремясь спрятать мир в темницу черепа. Экзистенциальная хтонь давила на него всею тяжестью своего грузного тела, его кости звонко хрустели, но что-то внутри все никак не хотело сдаваться. Нечто духовное держало его на плаву, буквально вытягивало его из пучины океана апатии, который открывался перед ним в моменты одиночества. Мрак старательно отхватывал кусочки его души, чавкая и наслаждаясь вкусной трапезой, ведущей бренное тело Л. к концу. Бледная хрупкая ручка держала его на этой стороне. Она тянула его к себе…
Дернувшись, Л. проснулся. Поняв, что уснул, он снова откинул голову и вгляделся в светлый потолок комнаты. А ведь огонь — символ не только Ада, но и божественного. Горящий куст, например. Разве может быть негативным проявлением огня его явление совместно с Богом? Красота потому и красива, что несет в себе две эти неотъемлемые половинки нашего мира, она не зацикливается только на хорошем или единственно на плохом, но она совмещает их и преобразует в нечто особенное. Пожар прекрасен и ужасен, как и… как и вода…
Вода — слабость Л., как и И. Б., который называл ее просто «водичкой». Любовь к небу он тоже разделял, но вода была ближе, она была не где-то там, но прямо тут. Стихия столь сильна и страшна, но настолько же красива. Красива… как та… девушка…
Тишина легла на Л., пустота приняла его в себя, поглотила его целиком.
Он шел по отсутствующему пространству, а вокруг него кружились бесконечные сферы вечности — в каждой сфере существовали жизни. Откуда-то доносилось далекое эхо затихшего разговора, но разговор этот не звучал — он просто был. Где-то далеко сияло разными красками пятно, растущее и поглощающее соседние сферы. Л. потянулся к пятну, но что-то дернуло его назад, молодой человек закружился в падении, которое, как казалось, длилось долгие годы. А когда приземлился…
…Он проснулся.
Л. сел, а затем встал — вода стекала с него маленькими потоками. Так молодой человек стоял еще какое-то время, потом тряхнул головой, вытерся полотенцем, спустил воду и, волоча ноги, двинулся в кабинет. Последние шаги до дивана давались настолько сложно, словно взгляд его встретился со взором Медузы, и плоть его начала каменеть.
Упавшее на мягкую поверхность тело в ту же секунду поддалось неодолимым чарам Гипноса, и Музы, кружившие вокруг, покинули его.

II
Открыв глаза, Л. скатился с дивана на пол, с трудом поднял свое тело, с силой притягивающееся к доскам паркета, дотянулся дрожащей рукой до телефона и посмотрел время: три минуты восьмого. Семерка в его голове сложилась с тройкой, а полученная десятка разделилась на единицу и ноль, сумма которых равна была все той же единице. К чему эта цифра? К чему это число?
Отбросив глупые размышления, он натянул на себя вчерашнюю футболку и, шлепая босыми ногами по полу, отправился на кухню, где его ждал полупустой холодильник. Разбив второе яйцо в шипящую, как дикая кошка, сковороду, Л. осознал, что оставил телефон в кабинете. Ему нужно было знать время, без этого он не мог существовать. Пока полупрозрачный белок становился все белее, молодой человек совершил путешествие за необходимым ему устройством и, словно Одиссей, вернулся к своей второй половинке — одиночеству. Он добровольно спускался в пещеру Монтесинос, как отважный и хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский, он был столь же безумен, но у него не было добродушного Санчо. Сам Данте сказал бы ему, что бессмысленно идти через Ад и Чистилище к Раю, если в конце пути нет Беатриче. Зачем же он тогда, будто безумный Ахав на Пекоде, гонится за эфемерным Моби Диком, которого ему не суждено одолеть? Л. не герой мифа, ему не суждено извлечь Кларент из тисков наковальни и камня, он не получит Экскалибур от Владычицы Озера, не оседлает Буцефала, не вооружится обмундированием Ахилла и не получит вечную жизнь в устах людей, как Гильгамеш. Он, словно Энкиду, дик и звероподобен, и век его краток. Спрашивается, зачем тогда существовать? Но ответ куда проще долгих размышлений: ради нее, той девушки из автобуса, ради которой он готов взглянуть на мир с другого ракурса.
Уронив взгляд на яичницу, один желток которой расплылся по половине всей ее площади, Л. понял: красота не просто в плохом и хорошем, не просто в страхе и околдовывании, но и в безобразии. Порой что-то безобразное кажется смотрящему по-настоящему прекрасным. Даже в уродстве есть своя красота, просто нужно уметь ее увидеть. Но все это не так просто, как кажется. Далеко не все могут глядеть в суть вещей, а не только на их оболочку, они видят одну картинку, но не видят наполнения, глубины. Порой смотришь на картину — все линии петляют и дрожат, краска не покорно ложится, а ерепенится, но ты понимаешь, что Художник так видит мир вокруг, так все у него устроено, именно так оно работает. Тут-то и находится та красота безобразия, которую так трудно воспринимать. К ней нужно быть готовым всегда…
Сковорода, омываемая водой, с шипением погрузилась в раковину, а яичница дымилась на тарелке, ожидая свою кончину. Вилка вонзилась в ее мягкую плоть, зубы измельчили, а язык отправил получившуюся массу в желудок.
Что она скажет ему? Как отреагирует? Ответит или проигнорирует? Скажет что занята? что он не в ее вкусе? что ей это неинтересно? Страх быть отвергнутым подозрительно сильно давил на него. Ведь ничего не изменится, если она откажет, но что-то внутри паниковало и кричало, что в случае отказа всему придет конец. Глупый страх, глупые мысли. Сегодня он точно встал не с той ноги… учитывая то, что он сначала с этого дивана свалился.
Вспомнив о телефоне, Л. посмотрел время: семь сорок. Он помыл посуду, вытер руки о футболку и вернулся в кабинет, где лежала его домашняя одежда. Натянув нижнее белье, молодой человек прошаркал в ванную комнату, включил теплую воду и принялся чистить зубы, глядя в портал зеркала перед собой. Может, он — отражение настоящего мира по ту сторону стекла? Кто сказал, что тут — оригинал? Вдруг на той стороне люди живут счастливо и не знают бед? Возможно, именно поэтому он не может попасть в тот мир.
Теневые тентакли тянулись к нему, намереваясь затянуть его в пучину дум, из которой Л. с трудом выбрался вчера. Мыслями о красоте в целом и красоте девушки из автобуса молодой человек пытался бороться с навязчивыми апокалиптическими думами, но они хватали его, рвали на мелкие клочки и утаскивали в свою обитель.
Где-то вдалеке зажегся Маяковский, Блок за Блоком перед ним строился мост, ведущий через бездонную пропасть. Взглянув назад, молодой человек уставился на белеющий у горизонта Высоцкий пик, но когда Л. обернулся обратно к мосту — перед ним уже тек быстротечный поток. Он приблизился к Рильке, взглянул в ее зеркальную поверхность, никогда не прекращающую свой бег. В небе пролетела Чайковский, крикнув что-то на своем языке. Л. с дрожью выдохнул и, найдя Бродский, сделал первый шаг. Нога соскользнула в небольшую ямку, и молодой человек завалился Набоков. Вода накрыла его целиком, а когда тонущий выплыл на поверхность, он увидел перед собой Островский. Выбравшись на сушу, потерпевший нашел на берегу Платонов, на котором сразу же пустился в путешествие по безбрежной глади океана мыслей. Наконец он Достоевский до зеленого берега, вдалеке стелилось Троепольский  — по нему шествовал крестовый Ходасевич, во главе которого вышагивал Толстой Байрон. За ним поспевал хилый мальчик с Гончаров кувшином в руках, в котором почему-то был Пастернак. Пели Соколов. Самодовольный Байрон случайно задавил Жуковский, поднял крошечный трупик к лицу, смачно Чехов — ему пожелали здоровья — и решил это убийство Замятин. Мальчик с Беляев, как снег, лицом глядел в бордовое Рылеев господина и что-то тихо шептал. Рыцари расстелили Каверин и уселись на него, образовав окружность. Толстяк постукивал ногой по земле, ожидая мальчика. Тот выбежал из леса, неся Шишкин, но споткнулся, упал, и Шишкин разлетелись во все стороны. Звонкий смех рыцарей поднял Платонов Л. в воздух и понес в сторону от желанного берега. Он зажмурил глаза и почувствовал неприятный толчок. Раскрыв веки, молодой человек понял, что находится на поляне, все пространство которой занимали Цветаева. Тут сосуществовали Love и craft, По пушистой поверхности поляны носилась мурчащая Кафка, а в воздухе звучала приятная Мэлори.
Л. с трудом очнулся от фантасмагоричного видения, прополоскал рот и сбежал от недоброго взора из зеркала. Он второпях надел темно-серые штаны, разные носки, отличающиеся оттенками синего, первую попавшуюся футболку и серую кофту на молнии. Погрузившись в кресло, молодой человек окунулся в телефон: Б. написал, что его не будет примерно неделю; в новостях снова сообщали о том, что мир рушится; издательство сообщало о скором выходе новых книг, парочку из которых он бы хотел купить. «Как странно жить в контрастах, — думал он, — кажется, что планета полыхает диким огнем, а потом мимолетная радость вызывает улыбку на лице. Например, та девушка… Я забываю обо всем, когда вижу ее. Мысли слетаются к ее образу в моей голове, как бабочки на свет, они забывают обо всем на свете, концентрируясь только на ней. В такие моменты я улыбаюсь, как дурак… счастливый дурак».
Взгляд вдруг упал на время: восемь семнадцать. Л. вскочил с кресла, накинул на себя куртку, рюкзак, быстро обулся, запер за собой дверь и оказался один на один с синим глазом кнопки вызова лифта. Тот смотрел прямо в душу, словно высматривал там что-то, выискивал грехи, чтобы подняться на верхний этаж и через секретаря передать на крышу о наличии в доме грешника. А вдруг все действительно так? И где находится церковь, если чердака в доме нет? Что находится на крыше? Дрожь галопом пробежалась по его телу, вызвав многоточие мурашек, — синий глаз глядел в его центр, в его темную душу. Л. сорвался с места и побежал вниз по ступенькам, перелетая их через одну. Он мчался вниз стараясь обогнать взлет лифта, хотел сбежать раньше, чем его примутся ловить. Смутное ощущение тревоги нарастало где-то в груди, холод тянулся к нему мерзкими мандибулами, щекотал еще теплую кожу.
Последние ступеньки Л. перепрыгнул, он судорожно вжал кнопку в пластмассовый коробок и распахнул тяжелую дверь под аккомпанемент веселой мелодии. Свежий воздух ударил в ноздри — только сейчас он почувствовал стук в висках и за грудной клеткой. Звон в ушах затихал.
Шаг за шагом молодой человек шагал к привычной остановке, засматриваясь на знакомые элементы пейзажа, стараясь отвлечься от зарождающейся головной боли. Зажмурив глаза, потирая переносицу, жертва собственных мыслей приближалась к одряхлевшей остановке, надеясь на отсутствие привычного отброса общества с его кошмарной сигаретой. Надежды смешивались с реальностью в котле его головы, он помешивал кипящее варево черпаком логики, стараясь не упасть в бурлящее варево. Стоя на высчитанном месте, Л. боролся с веками, который все время норовили сомкнуться, он боролся с прошедшими веками, взобравшимися на него и смеющимися над его ничтожностью на фоне времени.
Кашляя мокрым кашлем, к остановке подошел тот самый мужик. Он сплюнул мокроту рядом со своим ботинком, вынул из кармана смятую пачку сигарет, извлек оттуда одну и поместил ее между губами; убрал пачку на место и поджег кончик сигареты желтой зажигалкой. Горький дым просачивался сквозь поры, отравляя организмы находящиеся поблизости. Думая о несостоятельности этого недочеловека, о том, что он не достоин жить в обществе, Л. потянулся в карман за телефоном, но не обнаружил там его. Молодой человек в панике проверил другие карманы и выяснил, что пропуск и проездной он взял, а телефон оставил дома. Ничего, проживет без него один день. Проверил бы он карманы раньше, было бы время вернуться за ним, но вот уже показались печальные глаза автобуса, везущего в себе его счастье. Он поправил волосы и осознал, что забыл причесаться. «Все потеряно!» — было первой его мыслью, но в следующую секунду он уже расчесал волосы пальцами и смотрел на приближающегося Левиафана.
Двери остановились перед ним, толпа хлынула наружу, торопясь на работу. Л. вошел внутрь, оплатил проезд и взялся за поручень, он старался найти ее глазами, бегая взором по пассажирам. Транспорт тронулся, но сердце его замерло — вот она! Как всегда прекрасна: одета в то же, во что и вчера, глаза-звезды все так же сияют. Муза поймала его взгляд и улыбнулась, обнажая жемчужно-белые зубки. Краска прилила к его лицу, он отвернулся, но затем снова посмотрел на нее — она притягивала его зрачки каким-то сильным магнитом, завораживала его, одурманивала разум, переполняла сердце и захватывала душу, как тот сон с падением, но чувство это длилось постоянно.
Они смотрели друг на друга всю дорогу, силясь прочитать мысли друг друга, но вот автобус остановился и открыл двери, выпуская их наружу. Она вышла первой и медленным шагом двинулась к вузу, позволяя ему ее догнать. Его трясло, ноги подкашивались и не желали двигаться, в голове кто-то устроил кавардак. Он догнал ее и неловко поздоровался, девушка улыбнулась ему своей яркой улыбкой и поздоровалась в ответ. Л. представился и узнал, что ее зовут Д., что они с ней одного возраста, она учится на факультете иностранных языков и стыдится цвета своих волос, за который над ней часто шутили в школе. Молодой человек назвал девушку Огоньком и заметил, что ее волосы напоминают ему бушующее пламя, столь красивое и завораживающее. Д. блеснула белоснежными зубками, и звонкий смех разлился в воздухе, наполняя Л. невероятными чувствами, напоминающими ощущения при падении. Парень и девушка болтали о пустяках всю дорогу до вуза, он придержал ей дверь при входе, они показали сумки сторожу, весело переговаривались в гардеробной, но, оказавшись у лестницы, поняли, что пришло время расставания. Поднимаясь по ступенькам, он спросил у нее ее контакт. Она взяла телефон, чтобы сообщить ему свой айди, он потянулся за телефоном, но вспомнил, что забыл его дома.
Л. предложил запомнить ее номер. Д. удивилась и сначала не поверила его словам, но он дал понять, что действительно его запомнит без помощи листочка. Пожав плечами, девушка продиктовала ему номер два раза, а затем парень повторил его ей наизусть. Она удивилась и одарила молодого человека своей сияющей улыбкой.
На следующем этаже Д. сошла с их поезда счастья, оставив его одного в этом холодном купе. Л. взбирался вверх кругами Ада, прокручивая в голове ее номер: восемь девятьсот пятьдесят три семьсот два четырнадцать шестьдесят шесть. Так просто и так сложно… Он начинается с бесконечности, с цифры восемь, означающей вечность, отсутствие конца — восьмерка замкнута сама в себе, она значит все сразу, вмещает в себя все существующее, но кажется безумно простой; она не имеет конца, не имеет начала, изображает время в точности таким, каким оно является на самом деле. Девять, самая большая цифра, выше нее ничего нет — она двулика, хитра и находчива; девятка отражает своего антонимичного брата, она повторяет его, но в то же время является его полной противоположностью; она больше восьмерки, но меньше ее, она больше тройки в три раза, но во столько же раз ее скуднее. Пятерка — цифра, всегда обозначающая середину, центр чего-либо — она гордо именует себя цифровым Рубиконом, она всегда является чем-то целым и полным. Три — малая цифра, означающая нечто большое; три дня и три ночи — это не просто трое суток, это некий большой срок, таким же образом можно сказать и о расстоянии, длине, о чем угодно; тройка завершена на самой себе, она циклична, потому столь велика при таком невеликом значении. Семь — одна из самых невзрачных цифр, она приносит удачу, но редко выделяется среди других, семерка проста, лаконична и удачна. А дальше идет ноль, значащий, возможно, больше восьмерки; ноль замкнут, он не имеет начала и конца, но, в отличие от цифры восемь, он означает полное ничего, отсутствие всего; есть жизнь и ниже нуля, но сам он неповторим, один в своем роде, скрывающий не вечность, но то, что было до нее и то, что будет после. Двойка — изящная цифра, напоминающая скользящего по водной глади лебедя, она красива, искусна и сильна; ее полнота выражается в четности, она завораживает и заставляет смотреть на себя, забывая об остальном. Один — то, что идет после нуля; то, что есть везде и всюду; единица значит меньшее, но может значить и большее, она вездесуща и сильна, она нечетна и неуправляема, в чем проявляется ее истинная мощь. Четыре — число дьявола, или же нечто большее, говорящее на языке остроты и оторванности, смеющееся над плавными собратьями, уважающее семерку за ее угол, унижающее пятерку за попытку подражания и уважающее единицу за своевольную простоту; четверка часто бывает завершена в самой себе, замкнута, но при этом не имеет той мягкости нуля или восьмерки, из-за которой те столь любимы. Шесть… шестерка, как и девятка, стремится к восьмерке, пытаясь повторить ее бесконечность, но натыкается на недостаточность собственных сил; цифра шесть имеет множество значений, включая ее переменчивость и зеркальность, родство с девяткой; число зверя волнует людей по всему миру, но тут все куда интереснее: две шестерки, которые могут обозначать нечто среднее между тремя шестерками — символом Ада — и их противоположностью в виде одной цифры шесть — Райской шестеркой; две шестерки показывают середину, показывают неоднозначность, характеризующую человечество; они показывают именно то, что делает людей людьми — вечные метания из стороны в сторону, невозможность окончательного выбора стороны и выбор оттенков серого, ведь черного и белого не существует. Эта комбинация цифр описывает Д. как живого и разнообразного человека, она сочетает в себе все, что только можно сочетать, она вбирает в себя окружающий мир и прогоняет его через свою призму восприятия окружающего мира, извлекая из белого света все нужные ей цвета. Ее номер полностью соответствует ей…
Из одногруппников сегодня почти никто не пришел. Л. сел за первую парту и уткнулся в узел, сплетенный из его пальцев. Он думал о Д., о ее сияющем личике, пылающем румянце, блестящих зубках, приподнятом носике, мягком подбородке, горящих локонах, аккуратных ушках, милых ямочках, появляющихся при улыбке, и о невероятно глубоких глазах цвета хвойного леса, сияющего летнего луга, промерзшего мха на деревьях, изумрудной воды океана, цвета весны и лета, цвета счастья и любви.
Прозвенел звонок, вошел преподаватель и принялся читать лекцию. Молодой человек старался вслушиваться в мерное звучание голоса, но мысли уже тянулись к нему длинными конечностями, желая захватить юношу в плен. Его уносило из стазиса реальности, он погружался все глубже во тьму дум, туда, куда не доходит свет.
Он задумался: что значит быть Художником? Это не значит просто творить, ведь творить может любой творец, а творцом является любой человек. Нет. Художник выше этого. Он видит реальность, зрит в ее корень и вбирает увиденное в себя. Внутри он все это обрабатывает, выбивает из груды мрамора статую, освобождая ее от лишнего камня, формирует идею и форму ее реализации, а затем настает момент создания Искусства… Художник изливает из себя то, что создал, показывает всем остальным, как он видит мир, каким он его видит. Настоящий художник не бежит от реальности, от нее не бежит и Истинное Искусство, оно, наоборот, показывает обычным людям эту самую реальность во всей красе, Художник показывает им ее. Будь то текст, картина, фотография, музыка или статуя — это способы выражения Художником идеи через определенную форму, имеющую свои рамки, через которые, как оказывается, можно переступить. Везде есть свои правила, законы, каноны, но каждое великое произведение Искусства велико только потому, что оно эти правила нарушает, оно осознанно не следует им, рушит систему и оказывается над ней, посему это Искусство становится над творениями творцов, действующих в навязанных рамках. И все же, каждая форма Искусства имеет свои ограничения, которые невозможно переступить.
Музыка передает потребителю лишь время, но не способна передать пространство, как бы не старалась. Она может пытаться передать его с помощью характерного звучания определенной местности, но упрется в то, что это звучание можно сделать где угодно, а не только в конкретном месте. Музыка сильна во времени, но бессильна в пространстве.
Изобразительное Искусство существует в противоположность Музыке, оно передает пространство, но не способно передать время. Любая картина, фотография, статуя, барельеф, горельеф и тому подобное — это остановившееся в моменте время. Ты чувствуешь историю перед этим мигом, ты предвкушаешь события после, но их нет, потому что изображение не способно передать время. Оно, как и музыка, старается показать это, но сама форма не позволяет ему это сделать, потому Изобразительное Искусство дает людям лишь пространство.
Искусство Слова… Искусство Слова велико и объемно, оно может показать и время, и пространство без каких-либо проблем, может показать их в разных видах, в своих жанрах. Слова всесильны, ведь сами по себе они ничего не значат, но обретают смысл в голове читающего. Слова способны создать образ и мелодию, они создают запахи и звуки, они способны показать течение времени, распространение пространства, могут показать одно без другого, а могут не показывать ничего. Сами слова могут складываться в свои образы и образовывать собственную мелодию, они делают это не только на уровне мыслей, но еще на визуальном и слуховом. Уже известно, что лирика — это излияние Искусства для самого себя, эпика — и для создателя, и для других, а драма — только для других. Выходит, Слово может быть подано разными методами, которых нет в музыке или изображении, ведь там просто невозможно создать подобное. Но жанр — лишь часть от целого, ведь есть еще проза и поэзия, которые тоже значительно отличаются друг от друга и имеют свои собственные рамки. В это же время Музыка и Изобразительное Искусство стараются достигнуть такой разности в самих себе, к чему близко второе, но от чего далеко первое. Искусство Слова обширно, оно возглавляет и объединяет тройку Искусств, является вершиной этого треугольника.
Но есть одно «но»: Искусства Музыки и Изображения дают потребителю готовый продукт, делая за него часть работы, поэтому они куда легче для восприятия, чем Искусство Слова, которое заставляет потребителя работать в разы больше, ведь кроме понятия смысла и заложенных идей, ему нужно самому составить пространство и время, исходя из текста. Тут нет готового изображения или готового времени, все это должен создать читатель. Эта сложность отпугивает людей от Искусства Слова, являющегося совершеннейшим и, при этом, самым сложным из всех видов Искусств.
Из бесконечных размышлений его вырвал мерзкий звонок и топот ног, выходящих в коридор на перемену. Л. потер переносицу и закрыл глаза, утопая в беззвездной ночи своего внутреннего мира. Все вокруг померкло, а затем полностью ушло во тьму, звуки плавно затихали, превращаясь в устойчивый шепот тишины. «Вся моя жизнь — стилизация всего, что я воспринял за краткий срок этой самой жизни, — думал он. — Любая индивидуальность состоит лишь в разном составе, но не имеет ничего своего. Все уже когда-то было, каждый человек — палимпсест, в той или иной степени, но мало нам быть им, мы состоим из таких же палимпсестов. Нас составляют мельчайшие кусочки мозаики всех возможных цветов и оттенков — они определяют нашу итоговую картину. Или не стилизация, но подражание? Первое подразумевает большее присутствие авторского стиля, что все-таки дает человеку индивидуальность в общепринятом значении. От плагиата же нас отличает как раз то, что мы не копируем что-то в точности, но собираем все и отовсюду, создавая таким образом нечто новое. Выходит, самое близкое по значению слово — “подражание”».
Звон в ушах и боль в голове грубо сообщили о начале занятия, учитель уже чертила на доске окружность, что-то говоря линейке. Молодой человек старался не давать векам слипаться, но те настойчиво боролись с реальностью за его внимание.
Кто он в собственной жизни — рассказчик, образ автора, повествователь? Третье не подходит, даже если это повествователь аукториальный, но остается первое и второе. Образ автора предполагает наличие автора, но может ли он сам считать себя автором собственной жизни? Слишком много «автора» на квадратный сантиметр… Л. считал, что сам творит свою жизнь — совместно с обстоятельствами, — но не считал себя ее автором, понимая, что автор знает о произведении, которое для персонажей и героев является жизнью, а Л. не думал, что он в произведении. Рассказчик же ближе всего, он действует в произведении и рассказывает читателю об ушедшем и произошедшем.
Придя к тому, что он — рассказчик своей жизни, молодой человек на мгновение вернулся в реальный мир, чтобы увидеть на доске гигантский пример, уже переписанный в тетрадь. Он взглянул на сочетания чисел и знаков и снова нырнул в пучину мыслей. Клеточки в тетради через одну окрашивались в черный, а на этом поле вставали на свои места фигуры.
Последовали ходы: за ходом e4 был сделан логичный e5, белые продолжили ходом Kf3, на что черные ответили Kc6. Пауза, следующий ход — Cb5, ответ — a6 и снова наступление — Ca4, закономерный ответ — Kf6. Удивительно положение черных в шахматах — заведомо проигрышное, — ведь им остается лишь отвечать на ходы белых, попутно атакуя их, завидев зевок. Рокировка — 0-0, черные ходят Ce7, белые пользуются ладьей — Ле1, на что черные отвечают хорошим b5. Движение продолжается ходом Cb3, пешка идет на d6, ее сестра другого цвета делает шаг на c3, конь атакует — Ka5. Следует Сс2, за ним с5, далее белые продвигают пешку на d4, на что делается ход Фс7. Далее следуют быстрые ходы: h3, 0-0; Kbd2, Cd7; Kf1, Kc6; d5, Kd8 и g4, Ke8. Л. замер, его незримая рука зависла над доской, в голове роились всевозможные варианты ходов. Призрачными пальцами он схватил коня — Kg3, затем он почти сразу же сходил g6. Белые продолжают свою игру ходом Kph2, черные отвечают ходом Kg7. Молодой человек слушал спокойный голос преподавателя прокручивая в голове партию: Лg1, f6; Сe3, Кf7; Лg2, Крh8; Фd2, Фc8; Лh1, Лg8; Лhg1, a5; Крh1, b4; c4, a4; Сd3, Фa6; Фe2, Лaf8; Кd2, Фc8; f3, Кe8; Кdf1, Крg7; Сc1, h6; Кe3, Крh7; Лh2, Кh8; h4, Лf7; Кd1, Сf8; Кf2, Сg7; f4, Сf8; Фf3, Фd8; Кh3, Фe7. На этом моменте Л. замер, — за все это время он не съел ни одной фигуры. «Интересно», — подумал он и пошел g5, на что черные сразу же сходили С:h3. После этого партия понеслась галопом, а молодой человек просто не успевал следить за ее ходом: f5, hg; hg, Лgg7; Л:h3+, Крg8; fg, Л:g6; Кf5, Фd7; Лg2, fg; Лgh2, Сg7; Л:h8+, С:h8; Фh5, Лff6; Ф:h8+, Крf7; Лh7+, Кg7; Л:g7+, Л:g7. Затем последовал Ф:g7+ и… Черным не осталось ничего… Черные сдались. Они пожали руку белым, и обе таинственные фигуры разошлись в разные стороны, оставив наблюдателя в одиночестве над доской, на которой так и остались стоять двухцветные фигуры.
Л. положил ручку на стол и уперся лицом в ладони — голова раскалывалась, словно собиралась вот-вот разлететься на микроскопические кусочки. Молодой человек с силой зажмурил глаза, сдерживая вместе осколки черепа, пытающегося взорваться от резкого звона звонка. Гомон расплывался в голове, давя на ее внутренние стенки с неистовой силой. Он встал, собрал все вещи в рюкзак и двинулся за толпой в другую аудиторию, прокручивая в голове сюжет своего романа, на который были похожи «У.» Дж. Дж. и «И.» А. М.
В нем он писал о своем городе, о людях, что его окружают, о мире вокруг него. Многочисленные перипетии сюжета складывались в особенный рисунок, характеризующий реальность главного героя, если его можно так назвать. Фокализация составляет отдельный узор из трех цветов, каждый из которых равен своему типу фокализации. Жанры же в романе существуют вместе, показывая себя причудливым оттенком, суммой трех цветов; они не могут существовать друг без друга, это единое целое, из которого невозможно изъять часть. Проза сплетается с поэзией, текст свивается в витиеватое полотно, стили дополняют друг друга. Слово главенствует над всей этой безумной картиной и ставит жирную точку в конце этого предложения.
Зайдя в аудиторию, Л. занял привычное место, достал тетрадь и ручку и замер в ожидании звонка. Ему казалось, мир тонул во мраке рутины, кричал, звал на помощь, но тех, кто мог бы помочь, было слишком мало. Массовая глупость вытеснила моду на эрудицию, а единицы просто не способны помочь всему миру. Реальность умирала, корчилась в предсмертных конвульсиях, а он мог лишь смотреть на ее мучения, коим вскоре должен был прийти конец. Смерть ума, кончина Искусства, продолжение жизни Глупости… Удручающая перспектива, но она выглядит слишком реальной, чтобы так просто от нее отказаться.
Раздражающий перезвон почти потерялся в шуме волн, разбивающихся о грубые камни небольшого островка, находящегося недалеко от берега, на котором высоким стражем высился маяк. Если ночью встать на краю острова и вглядеться туда, где должен быть берег, то можно увидеть лишь слабое свечение прибрежной деревушки, готовящейся ко сну. Где-то там, далеко, за широкой полосой океана люди закрывают двери на ночь, даже не запирая их на замок, ведь все тут друг друга знают. Женщина в красивом платье целует в лоб сначала младшего ребенка, который совсем недавно уснул, а затем желает спокойной ночи старшему. Она меняет платье на сорочку и заползает в нагретую постель к мужу, который обнимает ее тяжелой рукой, и сливается с ним в спокойном, нежном поцелуе. Звезды, улыбаясь, следят за засыпающей деревней, но как только все уснут, обращают свой всевидящий взор на одинокий островок, окруженный бушующей водой, на котором один мужчина видит уже седьмой сон, а второй с грустью в глазах глядит сквозь время и пространство, представляя, как там без него его женушка. Старик рассказывал ему какие-то байки про морских богов, рассказывал, что ему тут не место, пока ему есть что терять. Он точно был прав в одном — ему тут не место. Их смена подходит к концу, скоро он вернется на берег и сожмет в объятиях свою любимую. Совсем скоро…
Беспокойные волны, напоминающие многочисленные морщинки на старческом лице, светились призрачным светом, вселяя в душу наблюдателя робкий росток страха. Загадочность океана манила, он с трудом держался, чтобы не подойти ближе к воде и потрогать холодную воду, понимая, что есть большие шансы поскользнуться на сырых камнях и упасть прямиком в жестокую хватку валов. Через несколько секунд на камнях бы показалась кровь, а утром старик не смог бы найти даже следов своего напарника.
Молодой мужчина оторвал взгляд от невидимого горизонта и под мерный плеск разбивающихся волн направился к маяку, никогда не останавливающему своего вращения. Он прикрыл за собой дверь, повесил на крючок свою куртку и, взяв со стола подсвечник, прошел здание насквозь. Оказавшись перед очередной дверью, аккуратным движением открыл ее и закрыл, чтобы ее не захлопнуло случайным порывом ветра. Направив вверх бородатый подбородок, мужчина в который раз завороженно замер, вглядываясь в спираль лестницы, ведущей на вершину маяка. Спокойными шагами он поднялся наверх, открыл решетчатый люк и взобрался на площадку, находящуюся на вершине маяка. Яркий свет осветил его с головы до ног и побежал дальше, через некоторое время это повторилось, затем снова и снова… В стеклянных стенках маяка была стеклянная дверь, ведущая на внешнюю площадку, обручем оборачивающуюся вокруг маяка. Мужчина вышел на нее, сильный ветер ударил ему в лицо и задул слабый огонек свечи — он хлопнул бы дверью, если бы крепкая рука не контролировала ее закрытие.
На этот раз взгляд его обратился не к берегу, а от него. На них шла буря, посылая перед собой гигантские валы, с грохотом разбивающиеся о прочные камни островка. Где-то на горизонте молнии разбегались по небу яркими трещинами. Пугающая и в то же время завораживающая сила природы…
Сама вода светилась все ярче, что сильно настораживало наблюдавшего за этим явлением человека — неяркое свечение усиливалось с каждой секундой, угрожая затмить бледный свет луны. Из волн внезапно показалось что-то блеснувшее в свете луны. Мужчина припал к перилам и уставился в бушующую пучину, силясь разглядеть в ней хоть что-то. Он смотрел в нее какое-то время, но вот снова что-то мелькнуло там, среди беснующихся валов — нечто сверкающее в свете бледного светила на пару мгновений показалось на поверхности и снова погрузилось в глубину.
Из ниоткуда послышалось красивое пение — женский голос пропевал гласные звуки, складывающиеся в некую последовательность, напоминающую узор. Голос извивался, принимал причудливые формы и почему-то сильно манил мужчину. Ему хотелось сбежать вниз по ступенькам и броситься в светящуюся воду. В следующую секунду он остановил себя, поняв, что уже бежит от маяка к берегу. Мурашки побежали по его телу, страх разрастался где-то в груди, ноги словно вросли в бесчувственные камни острова, но он видел каменистый берег, о который разбивались безумные волны, разбрызгивая пену во все стороны. Особенно большая волна раскололась о камень на тысячи капель, оросивших его с ног до головы, но на этот раз из кипящей пены явилась нагая девушка. Элегантно шагая босыми стопами по острым камням, она продолжала петь прекрасную песнь океана, мокрыми волосами игрался штормовой ветер, а ее кожа покрылась возбуждающими мурашками. Ее тонкие пальцы скользнули по его скуле к подбородку, мужчина хотел было что-то сказать, но она прижала указательный палец к его губам и взглядом предложила ему посмотреть на нее. Он старался отвести взгляд и смотреть на россыпь звезд на небе, но девушка подошла к нему еще ближе и зашептала ему на ухо слова, которые он старался не слушать. Она обещала ему вечное удовольствие, отсутствие каких-либо забот, лишь бесконечное счастье, манила его своим телом, приглашала сойти с нею в океан, где он получит ее и еще тысячи таких, как она. Мужчина же думал о своей жене, он хотел сейчас оказаться в их теплом домике, чтобы она сидела у него на коленях, обнимая его и тихо говоря ему, что он — вся ее жизнь. Он отвечал ей тем же, говорил, что вернется с деньгами, которые им так нужны, ведь вскоре их семья пополнится еще одним человеком.
Но нагая дева вернула его в реальность, схватив мужчину за кофту и притянув к себе. Он смотрел в ее голубые глаза — холодные глаза, напоминающие льды, вечная мерзлота которых хранит сотни неразгаданных тайн. Она пригнула к себе его голову, и поцеловала в губы, юркий язык пробился к нему в рот, лишив смотрителя маяка воли. Крепкие руки обхватили влажное тело, кровь вскипела в венах. Он хотел ее…
Утром старик не нашел своего напарника на его кровати и вышел наружу, где его встретила одинокая чайка, в глазах которой старый смотритель усмотрел такую печаль, которую могла испытывать лишь обреченная на вечные муки душа. Морякам, приплывшим забрать смотрителей маяка и привезти новых, он рассказал, что и этого молодого мужчину забрал океан. Это был уже не первый случай исчезновения мужчин с этого острова, но никто не мог объяснить причину их исчезновения. Как бы ни старалась полиция, тела найти не удавалось. А старик этот пользовался незавидной репутацией, так как именно в его смены чаще всего пропадали люди. Сам он каждый раз пытался стать свидетелем загадочных событий, но случались они только тогда, когда усталость утаскивала его в Страну Снов, в которой он пребывал до самого утра, чтобы затем узнать о пропаже напарника. Все это неблагоприятно влияло на его состояние, что грозило стать причиной его увольнения. Но кто же тогда будет кормить всех этих чаек, живущих на чердаке и увеличивающих свою численность после каждого исчезновения?
Люди выходили из кабинета — занятие закончилось. Л. Собрал вещи в рюкзак и медленно направился к гардеробной. Протиснувшись в узкое пространство между людьми, молодой человек забрал свою куртку, надел, не застегнув, и вырвался на улицу, где свежий воздух вернул ему ясность мысли. Сбежав по ступенькам, он остановился и обернулся, толпа валила наружу — словно лавина сходила с вершины горы. Но тут его глаза сверкнули, а на лице появилась легкая улыбка — в дверях он увидел Д. Она воздушным шагом спорхнула к нему вниз и остановила свой взгляд на его лице.
— Чего? — улыбаясь, спросил он.
— Смотрю на милую улыбочку, — с ответной ухмылкой сказала она.
Л. покраснел, а Д. переливчато засмеялась. Ее смех в этот момент напоминал на первый взгляд хаотичное, но, на самом деле, четко спланированное перебирание клавиш пианино. Словно хор колокольчиков праздновал восхождение солнца; словно звон ручейка расплодился на множество копий, вторящих ему с небольшим опозданием; словно сирень обрела собственный звук и веселилась этому событию, воспроизводя себя снова и снова. Усмехнувшись, молодой человек неожиданно нежно взял ее за ручку и повел рядом с собой. Девушка игриво спросила, не забыл ли он ее номер, на что он четко повторил ей его. Она снова рассмеялась и на мгновение сжала его руку, он повернулся к ней и застыл, не смея двинуться. Д. остановилась и подняла к нему лицо.
— Ты чего уставился? — задорно вопрошала она.
В этот момент она была особенно красива: ветер играл с ее волосами, носик и ушки покраснели на холоде, на щеках резвился мягкий румянец, из-под спелых губок выглядывали блестящие зубки, а большие круглые глаза кололи его нефритовыми жалами. Эту картину ему хотелось запечатлеть у себя в голове до мельчайших деталей — он ловил каждый миллиметр и ставил его на свое место в памяти.
— Ничего, — буркнул он, закончив написание картины, и улыбнулся, — просто задумался. Пойдем дальше.
Разговорившись, они не заметили, как приблизились к остановке. Тут уже собралась небольшая очередь, но это последнее, что их волновало. Л. всмотрелся вдаль, пытаясь разглядеть автобус, которого он совсем не ждал, так как тот грозил разрушить хрупкое равновесие, возникшее между ним и Д. Повернувшись к ней, он увидел, как она глядит на него. Она поправила волосы и, приблизившись — он почувствовал тепло ее дыхания, — сказала:
— Ты говорил, что читать любишь.
— Говорил, — кивнул он, — а что? — с невесомой улыбкой на губах уточнил молодой человек.
— Но ты не сказал — что конкретно.
— Встречный вопрос.
— Я первая спросила, — сказал она, скорчив личико.
— Хорошо… Ну… Я люблю В. В. Н., Г. Ф. Л., Э. А. П., Ф. К., Х. Л. Б., Г. М., Дж. Дж., М. П., М. де С. С., И. А. Б., О. Х., Б. С., Д. Р. Р. Т., Д. А., Р. Х., Р. Дж., М. П…
— Ударение на последний слог? — удивилась она, услышав фамилию последнего автора, и отпустила руку Л.
— Да, он же француз.
— Ого! — воскликнула девушка. — Так, я тебя перебила.
— Еще мне нравятся И. У., Р. К., М., Т. М., Э. Т. А. Г., Г. М., Г. С., М. Д., А. К. Д., А. С., Дж. М., О. У., Д. А., Т. Т., Г., О., Э., Г., В., Д. Б., Ф. П., И. Б., Ф. Р., Б. И. Э., Й. Х., Л. Э., Э. С., В. П., С., Э., М. А., П., Р. М. Р., Г. Г., Ж. К. Г., Г. М., Дж. Б., Ф. П., А. Т., П. В., Д. Г. Б., У. Б. Й., У. Ш…
— Я еще слышала, как его имя говорят с «В» в начале, но звучит как-то странно…
— Согласен, а с «У» все сразу как-то плавно, мягко, лаконично.
— Точно! С языка снял.
— А тебе кто нравится? Из авторов.
— Исключая некоторых, которых назвал ты… я читаю В. Г., А. Д., Д. Ф., В. Е., В. В., А. Ч., Л. Н. Т., Ф. М. Д., А. Б., Г. У., Т. Х. У., Л. Д., И. В., А. К., Г. К., Г. Г., Ф. Л., А. К., Дж. Л., О. М., О. Г., А. Р., П. З., М. М., Ц., П., Н. Р., А., Ф. Н., И. К., Н. М., Ж. Б., Э. Д., Дж. К. Дж., И. В. Г…
— О, И. В. Г., я читал его «Ф.», «С. Ю. В.» и сборник поэзии.
— И как тебе?
— Очень понравилось, он действительно отлично пишет.
— А я вот потерялась в середине «Ф.», там такие фантасмагории начались… К концу, кажется, нашлась, но центр для меня так и остался загадкой.
— Думаю, мы можем его однажды перечитать вместе.
Д. улыбнулась, а в ее глазах загорелись завораживающие огоньки.
— Конечно! Это было бы так увлекательно и круто. А сейчас что читаешь?
— «Д.» Дж. Дж.
— Слышала, он очень сложно пишет.
— Это одно из ранних произведений, тут все куда легче, поверь. Могу дать тебе почитать.
— Да не стоит, чего ты. Это же твоя книжка. Да и как ты тогда будешь читать?
— Я эту книгу перечитываю уже во второй раз. Все хорошо, — он скинул рюкзак и покопался в нем. — Вот, держи, — молодой человек протянул девушке книгу.
На ее глазах выступили крошечные жемчужинки слез, которые она быстро убрала костяшкой пальца.
— Что такое, Д.?
— Все хорошо, просто это так… мило… Мне никогда никто не давал свою книгу, а это для меня что-то сокровенное, что ли…
— Понимаю… Никогда не давал кому-то свою кн… — Л. замер, осознав, что только что сделал.
Д., кажется, поняла причину его замирания — она резко обняла Л., передавая ему свое тепло сквозь куртки. Молодой человек обнял ее в ответ. Ему так не хотелось отпускать ее, не хотелось терять это живое тепло, согревающее не на физическом, а на духовном уровне. Но им все же пришлось прервать этот момент наслаждения, они отпустили друг друга, и девушка убрала его книгу в свою сумочку.
Хмуроглазый автобус остановился напротив остановки и раскрыл перед ними свои двери. Они вошли, оплатили проезд, он зацепился за поручень и взял ее под руку. Молодые люди весело переговаривались, но их оживленную беседу прервала близость остановки Л.
— Тебя проводить? — спросил он, надеясь на положительный ответ, чтобы подольше побыть с нею.
— Не стоит, я живу близко от остановки, а тебе потом долго идти. Лучше напиши мне.
— Хорошо. — Он улыбнулся ее улыбке и выскочил из автобуса, практически побежав до дома.
Он открыл входную дверь, взлетел вверх по ступенькам и нажал на кнопку вызова лифта. Синий глаз вглядывался в его душу, но не это сейчас волновало человека перед лифтом. Л. не стал ждать и побежал на свой этаж пешком. Ключ ворвался в замочную скважину, дверь отворилась и закрылась, ботинки отправились на свое место, одежда полетела в шкаф, а в руке оказался телефон. Молодой человек зашел в мессенджер и нашел Д. по номеру телефона. Около получаса он думал, что ей написать, но в итоге набрал сообщение: «все-таки я не забыл номер» — и нажал кнопку «отправить». А через некоторое время получил ответ: «удивительная память))».
Л. спросил у нее, как она добралась домой, по ее просьбе показал ей свои книги, а она показала ему свои — уже по его просьбе. Они переписывались, когда он ел, работал и принимал ванну. Время скользило, как по льду.
Лежа в горячей воде, молодой человек рассматривал потолок. Как же все так сложилось? Они будто общаются уже много лет, а не один день. Такого он еще никогда не чувствовал. Она словно была его частью, которую он когда-то потерял, настолько легко им было вместе. Даже как-то не верилось, что это может оказаться реальностью, словно вся его жизнь — простое произведение, написанное каким-то человеком.
Интересно — кто мог бы его написать? Это был бы мужчина или женщина? Ну, исходя из его пола, мужчина мог бы куда точнее описать его внутренний мир, его мысли и, возможно, быт. Кто угодно мог написать хорошо, но одно дело писать второстепенного персонажа, а другое — главного героя. А Д.? Она тоже главный герой собственного произведения или она лишь персонаж в его сюжете? Не хотелось верить во второе. Д. достойна быть главным героем куда больше него, она ведь такая… хорошая. Она прекрасна во всем, она интересна. А он скучен, в его жизни нет… не было красок. Или именно поэтому он мог бы оказаться главным героем? Ведь то, что он сейчас думает об этом — это доказательство его полной прописанности. Значит, он герой. А другие? Это тоже герои или это второстепенный персонажи, фон? Они могут говорить о том, что тоже об этом думали, думали о многом другом, но ведь никто не знает, существуют ли они без Л. Может, они просто прописаны так, чтобы казаться живыми? Но если он правда герой какого-то произведения, то… весь его мир — ложь… Вся его жизнь и жизни людей вокруг — ложь, вся история — ложь. Но как жить дальше, если вдруг поймешь, что ты — чьи-то мысли? Просто слова… Лучше не знать правды. Лучше даже не гадать.
С каждой минутой Л. все больше узнавал Д., они увлеченно рассказывали друг другу о себе, а когда она отправляла ему голосовые или видеосообщения — он с упоением слушал переливы ее голоса и с наслаждением наблюдал за ней самой. Они словно два контрастных цвета, которые так, на первый взгляд, не похожи, но их сочетание дает нечто столь особенное, что не могут воссоздать близкие друг к другу цвета. В них было столько разного, но души их были столь похожи, что среднестатистический Бог, глядя на них, мог бы указать на факт копирования. И плевать Л. хотел, если вся его жизнь — слова, написанные кем-то, ведь в этих словах он был вместе с Д. Они нашли друг друга и отпускать отказывались.
Оказалось, что Д. давно смотрела на него, но все боялась подойти и заговорить с ним, она думала, что Л. намного выше ее во всех планах, что он даже не взглянет в ее сторону. Как похоже на него — буквально отражение его же чувств. Зеркала… Сколько в мире зеркального! Даже если он — отражение настоящего мира по ту сторону зеркала, ему было все равно, у него была Д., а о большем молодой человек и не мечтал.
Такой наполненности Л. не чувствовал, пожалуй, никогда. Ни когда поступил в эту адскую Alma Mater, ни когда за несколько месяцев до поступления выпустился из школы с золотой медалью. Учеба в его жизни никогда не стояла на первом месте, но он каждый раз умудрялся получать «отлично», ни разу он не старался ради учебы, но каждый раз справлялся со всем. А теперь его буквально разрывает от чувств, и все это вызвала одна прекрасная особа по имени Д…
Л. встал, вытерся полотенцем и, не глядя в зеркало, вышел из ванной комнаты. Прохладный воздух облепил его тело, вызывая мурашки, молодой человек выключил свет, заполз под теплое одеяло, прячась от холода, и потерялся во времени, общаясь с новой знакомой. Когда он снова посмотрел на время, было уже за полночь. Они пожелали друг другу доброй ночи.
Л. быстро вырубился, но на лице его сияла улыбка, а назойливые Музы не улетели на  Парнас, но возлегли с ним на его постели, упиваясь яркими снами Сновидца.

III
Веки разошлись, словно Красное море, формируя узкий проход, которым Л. вернулся в реальность из Страны Снов. Рука метнулась к телефону, глаза считали информацию с экрана, а мозг обработал ее за рекордные три доли секунды: три минуты восьмого. Молодой человек легко вскочил с кровати и облачился в домашнюю одежду. Выходной. Они с Д. договорились сегодня встретиться и сходить куда-нибудь. На горизонте неторопливо расцветало солнце, разгоняя облака и открывая взору чистое небо цвета глубины, в котором неярко светились далекие звезды и планеты.
Ведь где-то там, возможно, тоже кто-то всматривается в пучину космоса, размышляя о возможной жизни «где-то там», за десятками, сотнями, тысячами галактик. Невозможно себе представить контакт с кем-то вне Земли… Даже если кто-то придумал способ путешествия по бескрайним просторам вселенной, то каков шанс, что он наткнется на нас? Или каков шанс, что он поймает сигналы, которые мы подаем? А каков шанс, что этот кто-то настроен мирно? Кто знает, может, когда-то космос был населен множеством развитых существ, но какой-то из видов взялся за полное очищение вселенной, а нас не тронули, потому что мы были тогда не сильно отличны от обезьян. Или нас вообще еще не было… Нельзя доказать ни то, что это правда, ни то, что это ложь. Теория без начала и без конца, не иначе.
Это как задуматься… что происходит с временем путешественника во времени, когда он случайно или намеренно меняет прошлое? Меняется ли его время или создается новая ветвь? Допустим, кто-то отправил человека в прошлое, но тот мог поменять его так, что отправивший не родился. Вопрос — что видит и ощущает отправивший, когда прошлое меняется? Он вообще что-то чувствует или он тоже персонаж? А главный герой в этот момент осознает свою ошибку, которую не сможет исправить. И что, если такое уже случилось? Если кто-то уже поменял прошлое так, что все сложилось именно таким образом? На это тоже нет и не может быть ответа.
Невозможность ответа на некоторые вопросы ставила Л. в беспомощное положение перед самим собой. Это пат. В этой ситуации просто нечем защищаться, нет ходов… нет ответов.
Он домыл тарелку, вытер ее полотенцем и убрал к остальной посуде. Оказавшись в своем кабинете, молодой человек взял с полки «К. М.» Дж. Дж. и погрузился в чтение поэзии с головой. Размышляя о двадцать втором стихотворении, он услышал, что ему пришло сообщение: Д. желала ему доброго утра в ответ на его пожелание, написанное во время завтрака; А через какое-то время ему пришло длинное голосовое сообщение, в котором девушка ярко описывала свои эмоции от прочтения «Д.», которых он вчера дал ей почитать; ей очень нравилось, как пишет Дж. Дж., поэтому она буквально не могла оторваться от книги и читала до глубокой ночи — можно сказать, до утра. Л. переполнил восторг, он был счастлив, что может разделить с кем-то эту любовь к Искусству, был рад, что кому-то понравилась книга, которую он считает одной из лучших среди всех, когда-либо прочитанных им.
Поставив на место книгу, он быстро оделся, взял все нужное, накинул куртку и вышел из квартиры. Щелкнув замком два раза, он ткнул в синий глаз кнопки вызова лифта и с улыбкой встретил ее грозный взор. Молодой человек уже знал адрес своего счастья, потому торопился туда к назначенному времени. Двери лифта разомкнулись, впуская его внутрь, зеркало на одной из стенок лифта отразило его сверкающий вид. Л. на секунду замер — он не мог поверить, что выглядит именно так… Счастливым он себя помнил только в детском возрасте. Удивительные метаморфозы произошли с ним всего за пару дней. Это даже можно связать со структурой «Б. К.» Д. А.
Улыбнувшись этой параллели, Л. вышел из лифта, проскользил вниз по ступенькам и вырвался на улицу, где его лицо обожгло прохладой, а затем приятно обогрело солнцем. Время близилось к полудню, солнце висело высоко в небе, а ветер спал — после стольких пасмурных дней было приятно потонуть в греющих лучах золотистого светила. Молодой человек двинулся вверх по улице, наслаждаясь тем, как теплые лучи ложатся на окружающий мир; на улице почти не было людей, поэтому он шел в полной тишине и мог сполна насытиться моментом. Тут какой-то паренек быстро проскользнул мимо и скрылся за углом — Л. показалось, что глаза у него были… сливового цвета? Наверняка, линзы или самая обычная игра света… Он продолжил путь, погружаясь в мысленный поток.
Фасады многоэтажных домов сплетались в целостное полотно неопределенно-серого цвета и стелились от горизонта к горизонту, четко следуя линиям перспективы; темная лента дороги извивалась ужом, словно стремилась напасть на ничего не подозревающую жертву; редкие облака, будто сделанные из ваты, неспешно пробегали по лазурной глади неба, сливались друг с другом и принимали причудливые формы. Шаг был легок и весел, ведь вел его к его собственному солнышку, прогнавшему уже прижившиеся тучи и изгнавшему бушующую многие годы метель. Сердце словно снова забилось, душа вновь стала чувствовать что-то, кроме постоянного негатива и острозубых угрызений; весь он сызнова ощутил себя живым, а не праздно существующим в безликом мире безразличия. Л. слушал песню города, наслаждаясь ее нестройным ритмом, в котором видел свою прелесть.
Ритм… У всего он есть, у всего он свой. Все эти разнообразные ритмы скрещиваются друг с другом, образуя свою собственную мелодию хаоса повседневности, одновременно застрявшую в стазисе монотонности. Это симбиоз движения и его отсутствия — сочетание несочетаемого, синтез несинтезируемого, смесь несмешиваемого. Это сама суть реальности — ее противоречие самой себе. Казалось бы, как дисгармония может быть гармоничной? Точно так же, как уродство соседствует с красотой и в сумме дает особенный итог, нечто столь отличное от обоих суммируемых значений, что порой не верится в существование такого результата — или в правдивости его слагаемых. Собственная Энума Элиш этого мира гласит, что в основе его лежит именно противоречие, без которого существование реальности невозможно.
Гебекли-Тепе его собственной души бросался против течения времени, превращая свои руины в нововыстроенное сооружение, он покидал Шеол, бросал последний взгляд на Аваддон, слыша от застывшего в центре Ада Сатаны: «Камо грядеши?» Скнипы пировали у того в густой шерсти, покрывающей его тело, а бесчисленные гарпии время от времени спускались к нему, чтобы вырвать из его плоти кусок, обещанный по договору. Л. взял свою надежду, оставленную у входа, и пошел длинным путем Чистилища. Молодой человек взобрался на неприступную гору, взошел на ее вершину и очутился в Земном Раю. Его подхватили нежные руки Д. и потянули наверх, к Перводвигателю, а затем — к Эмпирею. Прямо сейчас он возносился к величине, которую не смог бы познать, не встреть он ее — рыжеволосую девушку из автобуса.
Л. уже видел ее дом и, приближаясь к нему, ощущал нарастающее тепло в груди, плавно растекающееся по всему телу. Он уже видел ее — девушка стояла у подъезда, вглядываясь в застывшие в своем безобразии кроны деревьев. Молодой человек приблизился к ней, а она, не дав ему опомниться, заключила его в греющие объятия — его руки сами объяли ее хрупкий стан, а на лице распустился красочным бутоном цветок улыбки.
— Ты сегодня особенно красива, — с трудом разомкнув объятия, произнес Л.
— Ты льстец, — улыбаясь и глядя ему в глаза, сказала Д.
— Не в этом случае, — парировал он. — Есть предпочтения по прогулке или доверишься моему вкусу?
— Полностью отдаюсь в ваши руки, сударь! — воскликнула она и упала ему в руки.
— Хорошо, сударыня, — со смехом проговорил он, поддерживая ее. — Сегодня вы в моих руках.
Он подал ей руку, она взялась за него, и они отправились в совместное путешествие к главнейшей сфере Рая. Сокращая время разговором, парочка добралась до парка, расположившегося на краю города. Шествуя по безлюдной дорожке, влюбленные наслаждались обществом друг друга, их плавно текущим общением и теми обстоятельствами, в которых они оказались. Солнце венчало их единение и как бы передавало внутреннее состояние обоих.
— Слушай, — сказала вдруг Д., — а что ты думаешь по поводу такого тезиса: человек не может объяснить, почему ему нравится предмет искусства, если тот по-настоящему захватил его душу, по-настоящему ему нравится?
— Я не совсем согласен. Думаю, тут дело скорее в том, насколько ты можешь понять самого себя и описать свои чувства. Например, мне безумно понравилась картина, допустим, И. Б. — я смогу объяснить, что она попала мне в душу, смогу объяснить, как я ее воспринял и чем полюбил, смогу рассказать, что конкретно было задето этой картиной, какие из струн души. Это сложно, но это возможно.
— Хм, — хмыкнула она, — ты прав, я бы тоже смогла объяснить это все. Сначала это кажется чем-то необъяснимым, но стоит задуматься, и сразу понимаешь, что конкретно тебя трогает. Но иногда это так трудно углядеть, что легче назвать это чем-то особенным… А на деле — это особенный набор чувств, важный для конкретного человека.
— Именно! Это набор чувств, но не что-то единое, это та совокупность, которая играет на самых сокровенных струнах души. Она вызывает сильнейший прилив эмоций, который сложно передать словами, трудно вообще осознать. И я рад, когда люди находят что-то, что позволяет им такое почувствовать.
— Согласна, всегда у самой что-то внутри теплится, когда вижу человека в таком состоянии — будто он излучает это чувство, схожее с эйфорией, делится им со всеми вокруг.
Л. остановился и приобнял Д. за плечи, она прижалась к нему. Перед ними лежала ровная поверхность озера, отражающая весь мир вокруг, — оно напоминало зеркальце, которое обронила гигантских размеров дама — какая-то внебрачная внучка Гаргантюа, дочь Пантагрюэля. Они стояли перед этим порталом в другое измерение какое-то время, но вскоре продолжили праздную прогулку. Сделав круг по парку, они уже подходили к выходу, когда молодой человек спросил:
— Не хочешь зайти в кофейню?
— Я с радостью! — воодушевленно ответила девушка.
Время снова исчезло, утонув в приятной беседе. Зайдя в одну из его любимых кофеен, они ознакомились с меню, сделали заказ и сели за столик у окна. Ручеек разговора разрастался грозя стать рекой. Взяв кофе и два круассана, Л. вернулся к их столику — теперь диалог иногда прерывался глотками кофе и скромными покусываниями десертов. Он поймал себя на мысли, что время от времени засматривается на нее, когда она ест. «Никогда бы не подумал, что кто-то может так красиво… есть», — думал он. Он мог часами сидеть в полной тишине, поочередно сравнивая ее с рассветом и закатом, но…
— Ты чего? — спросила она.
— Я… я просто задумался… — Л. вернулся к реальности, с горьким послевкусием крепкого кофе покинув мир мыслей. — Просто… засмотрелся на тебя.
Звонкий смех трепетно слетел с ее уст, устремившись молодому человеку в самое сердце.
— Ты милашка. Никогда бы не подумала, глядя на тебя. Ты всегда такой серьезный.
— Был таким, потому что не знал тебя.
— И льстецом всегда был?
— От такой же слышу, — улыбался он.
— Ах ты! Я сейчас тебя как чмокну!
— Угрозы пошли!? Ну ты даешь, принцесса…
— А вот и не даю!
Он рассмеялся, а через секунду она последовала его примеру.
— Как я без тебя жил? — отдышавшись, спросил он.
— Видимо, не жил, — парировала она.
Л. снова усмехнулся, привстал, нагнулся к ней через стол и чмокнул ее в буйную рыжую шевелюру. Д. замерла и посмотрела на него широко раскрытыми глазами.
— Ах ты насильник!
— Но тебе же понравилось?
— Да, но это не меняет твоей черной натуры.
— Ваша светлая натура, мисс, делает мою натуру серой.
— Так вы и меня пачкаете, мистер, делаете серой!
— Леди, вы слишком чисты, чтобы я вас запачкал. Скорее, это вы себя запачкаете.
— Да? И как же?
— Ну, например, у вас на щечке кусочек круассана, — он протянул руку и убрал с ее лика крошку.
Д. снова ему улыбнулась.
— Вот вы запачкаетесь, — сказала она, — а я вам не скажу. Будете ходить грязный.
— И вам будет приятно с грязнулей?
— Ну, я же сама это с вами сделала. Мне будет вдвойне приятно.
— Жестокая вы душа…
— А вы — вторая ее половина.
— Тоже жестокая?
— Пожалуй…
— Тандем у нас, конечно… великий…
Когда они вышли на улицу, удивлением для них стал конец дня, который они упустили. Вдоль дорог уже горели фонари, а солнце давно лежало в своей постели за горизонтом. Д. держала Л. под руку, они неторопливо шли по улицам, наслаждаясь друг другом, утопали в разговоре, но самыми ценными моментами были минуты молчания, когда их связывала лишь тонкая нить духовной связи. Дойдя до ее подъезда, влюбленные распрощались, а девушка приподнялась на носочки и чмокнула молодого человека в щеку.
— Колючий, — констатировала она с улыбкой на лице.
— Мягкая, — ответил он, обняв свой огонек. — Когда еще встретимся?
— Завтра мне надо помочь маме, ну а послезавтра увидимся в автобусе.
— Конечно. До встречи, Огонек!
— Огонек? Мило… А ты тогда… Ежик!
Рассмеявшись, он чмокнул ее в лоб, а она побежала к подъезду. Еще один взгляд — и она скрылась за металлической дверью, а Л. направился домой, прокручивая в голове события сегодняшнего дня. Он не замечал ничего, не знал времени и пространства. Где-то в отдалении прозвонила при открытии дверь, далеко-далеко светился синий глаз кнопки вызова лифта, звенели ключи…
Он написал ей, что добрался до дома, переоделся, быстро поужинал и через несколько мгновений очутился в ванне. «Все словно во сне… — думал он. — Будто это все мне снится… В таком случае я бы хотел не просыпаться…»
Открыв глаза, Л. оказался в хорошо знакомой ему Стране Снов, также называемой В;уэлос Лам;нна. Привычные пейзажи радовали глаз, на горизонте возвышался К., скребя небеса своей вершиной, а сам молодой человек находился на небольшой скале, нависающей над бескрайними полями свободомыслия, как он сам называл это место. В Стране Снов были места, сотворенные Великими Художниками — их не мог изменить никто; а были пространства, как это, которые мог менять любой Художник. Конечно, каждый человек имел разный уровень сил — кто-то мог лишь наблюдать, путешествовать по Вауэлос Ламанна, а кто-то мог ее менять. Один может вырастить траву, проложить ручеек, а другой — воздвигать горы, управлять законами физики и химии, изменять вообще все, кроме произведений Великих Художников.
Л. с самого детства изучал Страну Снов и свои в ней возможности, он творил то, чем восхищались многие Странники — так называли путешественников по Вауэлос Ламанна, которые могли творить только невеликое, — и Художники — эти умели творить Искусство. Его мастерство дошло до того, что он смог создать живых существ, которые теперь населяли этот мир и стали одной из разумнейших рас. Согласно Летописям, составляемым Летописцами — Сновидцами, не способными к творению, но могущими исследовать творения Странников и Художников, — последнее живое существо было создано Великим Художником по имени Р. К.
Создания Л. произвели фурор и породили множество теорий об Искусстве в Стране Снов, а ему самому дали титул Художника. В свои одиннадцать лет он стал самым молодым Художником за все время существования Вауэлос Ламанна. Многие были не согласны с таким назначением: некоторые говорили, что мальчик случайно создал нечто великое и не сможет повторить успех; другие же считали, что его стоит называть Великим Художником, ведь он может все то, о чем пишут в Летописях. Шли годы, и Л. осознавал всю ничтожность мира реального, проявляя все больший интерес к Стране Снов, но ни разу за все это время ему не удалось более создать разумную жизнь. Молодой человек творил, делал то, что недоступно никому, кроме него, но разум сотворить не мог. Это угнетало, но в душе все еще тлела надежда, что он сможет повторить свое достижение.
Он взглянул на три светила над горизонтом и слил их в одно большое, а через мгновение переместился в Город — место, где сосредоточены почти все творения Великих Художников. Бродя по городу, Л. вглядывался в множество раз прочитанные надписи на творениях древних мастеров. Шаг за шагом он приближался к Храму Искусства, в котором были сохранены мысли всех Великих Художников. Они запечатали себя в гробницах, но вряд ли думали, что кто-то их оттуда извлечет, так как открыть эти гробницы было невозможно… как говорили Художники… Молодой человек читал имена на табличках, прикасался к запечатанным гробницам и медленно приближался к возвышению в центре круглого Храма. На этом возвышении стоял пьедестал, а на нем покоилась Искра — так ее называли. Летопись сообщает, что Великие Художники нашли эту Искру в Вауэлос Ламанна. Она была тут задолго до первых Сновидцев, хранила в себе множество загадок, которые никто так и не смог разгадать. Даже они не могли к ней прикоснуться, потому создали вокруг нее храм и постамент, на котором она с тех пор находится. Искра не делала ничего с теми, кто хотел к ней прикоснуться, она просто не давала им этого сделать — пальцы останавливались в пяти сантиметрах от нее и не могли подобраться ближе. Л. пристально смотрел на эту… силу… Нет, Силу!.. Она переливалась многообразием цветов, открывала в себе бескрайние пространства, Бесконечность… Он никогда даже не пытался… А вдруг?.. Его рука сама потянулась к Искре, намереваясь ее принять, кончики пальцев пощипывало, но он все тянулся — ближе и ближе… Сейчас он упрется в защиту Искры и вернется в свое любимое место для творения… Но пальцы были все ближе, они уже почти соприкоснулись с ней… Касание…
Все окружение поменялось, Л. словно оказался внутри Искры, к которой прикоснулся. Вокруг него на бесконечные расстояния распространялись сферы, но пространство это имело не три измерения, а куда больше. Молодой человек плыл или летел вдоль нескончаемых рядов, не понимая, где вообще оказался. Но тут его размышления прервал ровный голос: «Кто-то смог? Интересно…» Художник откликнулся на него, сказав: «Я прикоснулся к Искре и…» — «Я знаю, что произошло, Низший», — перебил его кто-то. «Что я сделал?» — спросил человек. «Ты сделал то, чего не сделал ни один Низший за все Время», — отвечал голос. «За все прошедшее время? А почему?..» — «За все Время». — «Я… один такой?» — «Именно. Меня это даже удивило, Я не ожидал такого результата». — «Но как такое возможно?» — «Легко. Ты должен был родиться. Это было известно, но не было известно, что ты окажешься единственным». — «Что это за мир? что со мной произошло?» — «Ты выше всех, кто когда-либо погружался в Вауэлос Ламанна, ты творишь Истинное Искусство. Теперь ты — настоящий Творец». — «Но кто тогда ты?» — «Бесконечность…»
Раскрыв глаза, Л. вскочил с пола Храма — Искра исчезла. Вокруг него толпились Художники и Странники, Летописцы пытались протиснуться к нему и расспросить об увиденном. Даже некоторые Путешественники — Сновидцы, не способные творить или быть Летописцем, обычные люди — проникали в Храм, чтобы посмотреть, что тут произошло. Молодой человек оглядел толпу и хотел переместиться в любимое место, но вдруг почувствовал какое-то волнение в воздухе. Незримые струи исходили из гробниц, расположенных по кругу — внутри них что-то трепыхалось и радовалось. Маленькие сооружения, выстроенные вокруг возвышения стали вибрировать, плиты, служащие дверьми, выдвигались и падали, а на свет выходили полупрозрачные фигуры Великих Художников. По залу пробежал шепот: «Творец. Созидатель. Демиург». Мысли древних мастеров устремились к Л., кружка вокруг него, — он не знал, что должен делать. «Прими их, позволь Искре открыть тебе Искусство», — раздался громоподобный голос Бесконечности. Молодой человек еще несколько секунд сомневался, но открылся Искре и позволил ей показать ему то, что скрыто от других.
Он видел все: маленькую букашку, странствующую ей одной известными путями по песчаному грунту, ищущую случайную крошку, осыпавшуюся со сладкой булочки в руке ребенка; траву, что возвышалась над миром насекомых, но которую презирали имеющие крылья, они поднимались над ней и жужжали в небе, овеваемые ветром и видимые людям — этим пугающим гигантам, громко кричащим при встрече; наблюдал скитания мячика по газону, слышал крики детей, запустивших его за забор, ощущал топот их ножек, бегущих за добычей на соседний участок; петляния уличной кошки, сбивающей со следа стаю собак и выискивающей, откуда идет этот манящий запах; громкий стук сердца в груди малолетнего мальчика, попавшегося на пакости, который выслушивает выговор от злой тети, обещающей пожаловаться его родителям; переживания подростка о плохой оценке или неудавшейся шутке; страдания отрока по неразделенной любви всей его жизни, которую он забудет через две недели; властные думы самонадеянного глупца, желающего изменить мир к лучшему; слезы молодой девушки, только что узнавшей о давнишней измене любимого человека и закрывшейся в ванне с пачкой лезвий; слезы матери, стучащейся в закрытую дверь, слышал ее крики, полные надежды, и просьбы к дочери; гнусное удовольствие мужчины, только что по телефону сообщившего своей девушке о старой измене, а сейчас восседающего на мягком диване и наблюдающего за извивающимися телами женщин; упадок мужа, от которого к другому ушла жена, забравшая детей и половину имущества, оклеветавшая его перед всеми и заработавшая ему увольнение, обвинившая его в насилии, которого он не совершал; салют души при виде прекрасного колечка, укутанного в бархат; боль от пореза бритвой, слышал мерный стук багряных капель о кафель раковины; веселье разбегающихся по площадке детей; крики веселого страха на аттракционах; вопли ужаса женщины, которую догнал неизвестный, а теперь, приставив нож к горлу, старался задрать ее юбку; утихающую жизнь мужчины, пытавшегося помочь неизвестной, на которую напали на улице, а теперь истекающего кровью, сочащейся из семи новоявленных отверстий; лицо спасенной, нависшее, над хладным телом; мигалку на машине; носилки с черным пакетом на них; появление жизни, совершающееся в нечеловеческих муках, но столь невероятное со стороны вероятностей, что все препоны просто-напросто забываются; морщинки на лице бабушки и дедушки, встречающих своих внуков, приехавших на лето в деревню; недовольство детей, оказавшихся за городом, где нет их любимого интернета; стоны деревьев, вырубаемых на нужды человека; рокот бушующего океана; бурю эмоций у ребенка, получившего в подарок ту игрушку, о которой он так долго мечтал; горечь скорби девочки из-за того, что ее бабушка умерла, и больше не улыбнется ей теплой улыбкой; горячие капли слез на лице дедушки, к которому уже много лет не приезжали дети, внуки и правнуки; счастье родителей, гордящихся своей дочерью, которая добилась всего, чего желала; первые робкие поцелуи за углом; милые поступки влюбленного; дружескую радость и веселье; важную и нужную поддержку от близких; ссоры по пустякам; вопросы без ответов; ответы, которых лучше не знать; шепот природы и крик прогресса; жизнь и смерть; красоту и уродство; Искусство…
Прозрев, он вернулся разумом к толпе в Храме и унесся к К., возносясь к его вершине. Оказавшись там, Л. окинул взглядом Страну Снов и осознал, что может сделать ее такой, какой она должна быть на самом деле. Воздев руки, Творец принялся Творить Искусство…
Раскрыв веки, он понял, что заснул в ванне. Выбравшись из остывшей воды, молодой человек вытерся полотенцем и направился в спальню. У него возникла интересная идея, которую он не мог не опробовать. Они еще какое-то время общались с Д., но ближе к полуночи молодой человек пригласил ее в совместное путешествие во снах. Девушка согласилась, и он обещал прийти к ней, как только она уснет.
Накрывшись тяжелым одеялом, Л. добровольно поддался чарам Морфея и пустился в далекое приключение по Стране Снов, где его ждала его любимая…

07.12.2024.-29.01.2025.