Огни мертвых и живых

Лето еще согревало теплом уставшую от человеческих судеб землю. Но по ночам благодатная прохлада уже робко возвещала о надвигающейся осени. Сопревшие от жары листья успели ковром подстелить лесные тропы, укрыв сладкие спелые желуди и окрепшие от дождей грибы.
Могучий лось склонил голову и с фырканьем втягивал воздух. Вот его губы мягко коснулись цветастого мухомора, и зверь, явно довольный пробой, с хрустом съел свою добычу.
Последние лучи солнца пробивались через стройные стволы деревьев и оседали на величавых рогах косматого лесного великана. Некоторые из живущих людей могли по этим рогам прочитать всю историю жизни животного.
Скол от когтей медведя, глубокая борозда от арбалетного болта охотника, отсутствующий кончик, оставленный в теле самки лесного кабана. Шкура лося рассказала бы еще больше, но опытный зверь еще ни разу не дарил своим противникам такой возможности.
Вот и сейчас, заслышав характерный треск веток и лесного настила, лесной царь развернул свою корону и скрылся в набирающих свою силу тенях.
По заросшей тропинке явно шли двое. Один большой человек и второй поменьше, с грузом на руках. Эту тропинку знали все местные, и даже некоторые городские. Знали, но находили не все. А среди тех, кто находил, было совсем мало смельчаков, решивших на нее ступить.
Про место, куда тропинка вела, ходили старые слухи. Из тех, что бабки повитухи и деревенские целители рассказывают самым отчаявшимся. В конце этого пути человека или зверя ждал шаман.
Рассказывали, что на его ладони сама садилась птица со сломанным крылом. Что волк подранок приходил умирать у того на коленях, что заяц прибегает рассказать о пожаре шаману. И люди, конечно, тоже приходили.
Да вот только не всегда возвращались.
Поэтому то заветную тропинку, по коей требовалось идти до заката и дальше, находили не все.
В руке грузного мужчины горел масляный фонарь. Уставшие глаза сердито вглядывались в землю, пытаясь разобрать хотя бы следующие несколько шагов на этом пути. И невероятным образом тропа всегда показывала себя вновь.
Эти игры с последней надеждой измотали и женщину. Ее голубые глаза были сухими, а на грязных от пыли щеках пролегали следы дорожек от слез. К груди мать прижимала закутанного в ткань ребенка. Грудного младенца, безвольно откинувшего голову назад и с еле слышным хрипом борющегося за каждый вздох.
Сказки о лесном шамане были последней надеждой этих родителей. За долгие годы у них было шестеро детей. Трое умерли в младенчестве, еще одного сына задрала в колыбельке взбесившаяся кошка. В живых остались только две дочки.
И вот последний подарок угасающей молодости. Сын. Крепкий и здоровый. Отец был так горд, что у его дворянского рода все же будет наследник. Но рок настиг и этого ребенка.
Грехи отцов, как шептала за спинами убитых горем родителей челядь. Но, как бы то ни было, а день ото дня жизнь утекала из крошечного тельца. И ни один лекарь, ни один волшебник, ни даже боги не в силах были помочь.
Мать не проронила не слова после того, как их родовой знахарь тяжело поднялся со стула и с глубокой печалью поднял на нее взгляд.
Отец, мужчина в теле, прошедший через две военные кампании и кровавыми руками вырвавший у соперников титул с родовым замком, ходил чернее тучи. Он платил любые деньги, загонял коней в поездках по ближайшим городам, грозился, клялся, стоял на коленях перед алтарями разных богов. Но ничто не смогло помочь.
И когда он в одиночестве заливал свое горе вином в конюшне, сидя в неприбранном стойле и вдыхая запах конского навоза, будто едко кричащий прямо в ноздри о скорушительном поражении. Тогда к нему робко подошел конюх.
Он сжимал в своих руках потрепанную шапку из собачьего меха. На лице отражались муки сомнений, страх и что-то совершенно непонятное для его господина.
– Уже все? – едва ли не с надеждой спросил барон.
Конюх отрицательно покачал головой. Его господин прямо из кувшина сделал несколько больших глотков вина, хотя большая его часть пролилась на и без того грязную и липкую рубаху.
­– Ну тогда и не мешай. От вина здесь больше пользы. Может наберусь смелости и закончу мучения сам…
Чью мучения должны кончится, он не сказал.
Но слуга так и не ушел. Он явно хотел что-то сказать.
Барон, заметив это, внимательно вгляделся в его лицо.
­– Не заставляй меня вышибать из тебя слова. Что еще?
Конюх бросил шапку оземь и бухнулся на колени подле графа, склонив голову и протягивая руки к ногам хозяина.
– Поклянитесь оставить мне жизнь, господин. Клянитесь самым святым для вас, ради вашей души и души вашего ребенка.
Дворянин опешил. Вино отступило от ума, одолжив на время некоторую трезвость сознанию, которую спустя мгновение заполнила злоба. Массивные руки схватили тощего конюха и с силой припечатали к стене стойла.
– Клясться в чем, червь?! Я здесь пьяный, так что за дьявольское дерьмо льется у ТЕБЯ изо рта? В чем МНЕ тебе клясться своей душой, обещанной аду, и умирающим невинным младенцем?! – барон был в гневе. Нечеловеческом гневе. В голове витали самые дикие мысли. Предательства, казни, интриги, расправа… Он еще раз с силой приложил конюха о стену. Тот уже просто рыдал, стараясь спастись от взгляда своего господина. – Я клянусь тебе, что ежели ты сейчас же не скажешь, на кой хер пришел тревожить мой последний пир по надеждам на сына, то я тебя лично выпотрошу… Говор-р-р-и…
Последние слова прозвучали рычащим шепотом. Ловя ртом воздух, конюх кивал головой и пытался хоть что-то пробормотать. Видя бессилие своего слуги, барон мягко опустил его на устланный сеном и навозом пол.
Конюх сразу же воздел дрожащие руки вверх и почти крича принялся говорить.
– Милостивый господин, я только хочу помочь. И всего. Не любят вас здесь многие, но я не выношу горя вашего. Многие, как и я боятся. Да не только вас… – слуга закусил губу и робко посмотрел в укрытые тяжелыми бровями глаза барона.
Тот немного остыл. Что что, а честность он ценил, и всегда мог отличить правду от лжи.
– Продолжай.
– Вы здесь недавно, потому и не знаете. Хотя вообще мало кто знает. Но уже больше века слухи ходят, еще бабка моя сказывала. Что если негде надежды искать, и если готов большую цену заплатить, то в лесах наших живет человек… Скорее всего человек… Который может помочь…
Раздался рокочущий смех. Слуга отшатнулся от своего господина. Тот заливался истерическим хохотом, схватившись за живот и не обращая на жалкого человека подле ни капли внимания. Казалось вся конюшня дрожит. Некоторые кони начали беспокойно ржать.
Приступ был резко прерван накатившей тошнотой. И вот, в добавок к вину, навозу и сену  пол был залит розоватой рвотой. А барон, утерев рукавом рот, на шатающихся ногах подошел к своему конюху и по стене сполз вниз.
Он смотрел куда-то вдаль. А на глазах проступали слезы. Это для конюха было еще страшнее чем гнев своего господина.
Слуга пал ниц и залепетал.
– Я знаю, милорд, вы считаете, что это бред и сказки, но послушайте. Две зимы назад были дикие холода. В деревню недалече пришел почти на смерть замерзший человек. Я сам видел, застрял в полудне пути от замка как раз в там. Местные не пустили его в дом. Еды даже на себя уже не хватало, а животину забили уж всю, кроме курей. Двери все заперли, да так он и брел меж домами. Только бабка старая ему навстречу вышла. Накинула старый бараний полушубок на него и что-то прошептала. Так он и ушел. В метель, в сугробы почти по грудь. Я опосля спросил ту бабку. Она сказала, что отправила его на закатную тропу в лес, к пятиглазому. И не стал бы я вас гневить, да только вернулся ведь тот человек. Я его по походке и полушубку узнал. Он на рассвете второго дня вновь прошел через деревню ту. Ни словом ни с кем не обмолвился, только скинул хворост, полушубок да тушку зайца перед домом бабку и вновь ушел куда-то в зиму. Мое слово не велико, да уж поверьте, рядом нет больше деревень, а в такую зиму и за час можно насмерть замерзнуть… Правда есть в этих слухах. Но никто не знает как найти того пятиглазого, коли не последняя надежда к нему приведет.
Конюх замолчал, сел на колени и поник головой. Барон сидел не подвижно. Не мигая, он вглядывался куда-то в тени под балками. И только одним богам было ведомо, что за мысли тогда проносились в его уме. А может, в эту темную бездну и боги не стали бы вглядываться.
 
Свиту Барон оставил в замке. Его жена, все еще храня молчание, смотрела на то, как ее муж ходит из угла в угол по детской келье, то погружаясь в раздумья, то вновь начиная говорить. Так прошли пару часов. А ближе к полудню они вдвоем выехали из ворот на тракт. Несколько впереди ехал конюх. Остальная прислуга держалась поодаль и смотрела то со страхом, то с гневом. И чувства эти были обращены ни к конюху, ни к дворянской чете, а куда-то вдаль. В леса, чащи, под покров мрачных тайн.
На рассвете барон уже приехал в деревню. Его конюх нашел внука той бабки. Сама она по словам деревенского люда скончалась все те же две зимы назад. Внучок ее был дурачком и любителем по-рассказывать сказки.
Люд местный косо поглядывал на своего господина. Многие, увидев ребенка на руках у миледи, попрятались в свои дома.
Терпение у лорда вышло быстро. Но даже с приставленным к яйцам ножом, дурак не смог говорить по делу. Только смеялся и пускал слюни.
В какой-то момент и эта надежда почти испарилась. Конюх умолял не казнить никого из деревенских (за себя даже не просил). Но в этот момент внук деревенской бабку упал прямо на землю и задергался. Не думая ни секунды, барон бросился ему помогать. Прижал коленом тело, вставил рукоятку кинжала в зубы и прижал руки.
Продолжалось это не слишком долго. Хрупкий с виду деревенский дурачок основательно вымотал ветерана полей сражений. А вставшее солнце начинало припекать. Лорд сел на траву подле бессознательного мальчика.
Внезапно он расслышал шепот. От этих тихих звуков барон вздрогнул, но тут же почти вплотную приставил ухо к губам безумного падучего. Говорят, через таких людей иногда говорят сами боги. От этого с ума и сходят.
– … по тропе. Иди до заката, до рубиновых лучей и дальше. Чья жизнь не важна, должен остаться. Чья ценна уплатить цену. Предстань перед глазами или не делай и шагу.
Губы вздрогнули в последний раз. И мальчик погрузился в сон.
Медленно нож вернулся за пояс. Барон посмотрел на жену, стоящую поодаль с лошадьми и бесконечно бережно прижимающую к груди завернутого младенца. Губы дворянина сжались. Он кивнул. И не поворачиваясь дал указ конюху возвращаться в замок.
К моменту, когда солнце взошло на свой пик, три человеческих души уже долго плутали в лесу. А ближе к закату вышли на тропу.
Барон не понял почему и откуда, но он узнал ее. Будто уже ходил по этой тропе ранее. И теперь они заспешили вперед. Сквозь ковер из листьев, могучие стволы то сосен, то ясеней, то дубов…
Идти было тяжело. Корни постоянно лезли под ноги, ветви норовили уколоть в глаза, усталость волнами накатывала на испытанного жизненными трудностями мужчину. А вот его жена шла легко. Будто каждая кочка, каждый изгиб тропы помогали ей сделать следующий шаг. И даже бессонные ночи сейчас возвращали изъятые силы.
Закат наступал своим беззвучным маршем. Его герольдами были яркие проблески в кронах деревьев, а знаменосцами – последние солнечные лучи, стелющиеся прямо на тропу.
В какой-то момент между деревьев погас последний яркий признак дня. Вместе с ним погас совсем недавно зажженный масляный фонарь. Тени плотно сошлись со всех сторон. Но еще через миг. Вдалеке на тропе вспыхнул яркий рубиновый проблеск. Почти лишенный сил лорд даже не поверил своим глазам. Он уперся рукой в ближайший ствол, пытаясь отдышаться. Его жена легко прошла мимо и продолжила путь по тропе.
Проблеск исчез и началась ночь. Сразу стало прохладно и свежо. В чаще заухала сова. А под покров лесной листвы проник лунный свет. Повсюду замелькали светлячки, кружащиеся в своих непонятных для человека танцах.
Барон оттолкнулся от дерева и тяжело пошел за своей супругой, оставив бесполезный светильник прямо на земле. Сначала ему показалось, а потом уже точно стало ясно, что перед ними опушка леса. Так близко. И ровно в нужный момент.
Это могло и мерещиться, но некоторые из светлячков двигались совсем не случайным образом. Они лавировали между колосками травы, взмывали над редкими кустами, огибали стволы деревьев и кружились, но двигались именно к опушке.
И вместе с ними лишенные всех шансов кроме последней надежды люди вышли на поляну.
Это была окраина леса. Небольшой отрог со скалистым обрывом, под которым текла река и продолжался лес. Еще более дикий и неизведанный, нежели позади путников. На раскидистой поляне близко к краю стоял массивный дуб. Его крона была усеяна мелкими яркими проблесками светлячков, а над ней раскинулось звездное небо. Глубокое и бесконечное.
Две пары ног неуверенно шагали к дубу. Дальнейших указаний не было.
Светлячки все прибывали на поляну и спиралями слетались к дубу со всех сторон. Вот уже все ветви будто сияли, а с них по стволу вниз лился мелкий ручеек из светлячков. Он стекал и будто укрывал некую фигуру, неподвижно сидящую на корнях.
Когда завороженные этим видением люди подошли ближе, фигура обрела очертания человека. Тот встал во весь рост и оказался выше барона на  добрую голову, а  ведь в том было почти семь футов росту.
Из-за спины человека лился медленный желтый медовый свет, резко очерчивая контуры его фигуры. Длинное и наверняка худое тело было укрыто плащом из перьев разных птиц, спадающим ниже колен. Голые стопы казались зелеными от сока травы. Над худой шеей высилась укрытая маской голова. И это было довольно страшное зрелище.
Маска была сделана из большого козлиного черепа с парой больших витых рогов. А в глазницах давно умершего животного виднелись излучающие янтарный блеск зрачки.
– Я ждал вас. Я видел вас в розовом сне…
Барон остановился неподалеку от странного человека в невообразимом и диком одеянии. Он рукой заслонил свою жену с ребенком на руках. Было совершенно неясно, чего можно ожидать в таком месте и от такого человека. Человека ли?
– Слушай, я местный лорд. Проси чего хочешь, но ты последний кто помочь нам может. Лекари – бездари рукожопые. Спаси моего сына…
Истощенная, похожая на тень женщина тихо произнесла:
– Нашего.
Барон будто сбитый с толку оглянулся на свою супругу. Он вглядывался в столь знакомые черты и с горечью понимал, как сильно они изменились за последние недели. Его лицо резко растеряло жесткие и решительные черты. Он только сейчас осознал, что все предыдущие дни не только его сердце раздирали эти муки обреченности. Лорд вспомнил, как искренне он любил эту женщину. Возможно, она первый и единственный человек, помимо детей, которого он действительно полюбил.
И этот сильный и грозный для каждого встречного мужчина аж вздрогнул. Он снова повернулся к неподвижной фигуре.
– Нашего… Да, нашего сына, – не смотря на усталость, лорд взял волю в кулак и вернул себе мужественность. А с ней и долю гнева на все эту дерьмовую вселенскую несправедливость.  – И это… Прошу тебя, даже умоляю. Не заставляй меня заходить с другой стороны переговоров. Я правда хочу, чтобы это просто закончилось хорошо. И уж кто, а этот младенец заслужил жить.
После этих слов миледи вытянула на руках ребенка, а барон, видя, как дрожат руки его уставшей жены, обхватил и поддержал их своими, похожими на стволы мачты. Теперь оба молча смотрели на их неизвестного спасителя. Неизвестный, слегка наклонив, голову назад и вбок. Будто вслушивался в ночные голоса леса и отзвуки недалекой реки, ища в них ответ на мольбу своих гостей.
Вот он вздрогнул и выпрямился. Послышался протяжный  и долгий вдох. Сама фигура шамана, казалось, выросла вдвое, а светлячки за спиной засветились как небольшие проекции самого солнца.
Затем весь свет вокруг будто померк на одно, почти незаметное взгляду, мгновение. А когда свет вернулся, высокий человек уже стоял, наклонившись почти что к самой земле.
Это было так неожиданно и быстро, что оба ночных путника на миг вздрогнули и обняли своего ребенка. Сильно ощутив слабое и неровное биение его маленького сердечка.
Послышался долгий протяжный выдох.
И появился новый источник света в этой ночной феерии. У невероятно длинных, тянущихся из-под пол плаща рук Шамана сама собой загорелась свеча. Нигде не было видно ни лучины, ни кремня, ни уголька, с чем проделывают такой фокус уличные трюкачи. Пламя просто возникло на кончике фитиля.
Сама свеча была из обычного воска и скорее напоминала огарок. И теперь на ее конце плясал ровный карминовый огонек.
Этот огонек показал новые детали хозяина этого леса.
Все его тело было укрыто ювелирно сшитыми между собой шкурами и кожей разных животных. На тонких ногах были бриджи, а грудь и почти скрытые под плащом руки покоились в плотной куртке, с распахнутым на груди воротом.
На жилистой шее виднелись шрамы, а под маской проглядывались тонкие, мистические черты лица. По коже нельзя было сказать сколько этому человеку лет. Он была желтоватого цвета, полностью лишенная волос, но без характерных пятен и морщин, свойственных пожилому человеку. В то же время в отблесках глаз будто бы физически присутствовала печать времени.
Рот раскрылся, открыв острые зубы за тонкими губами.
– У него нет имени… Это хорошо. Я помогу ему. А теперь слушайте и делайте. И ничего больше.
Ребенка положили на траву. Светлячки тут же его окружили.
Шаман положил на него руки с длинными тонкими пальцами и замер.
– Выпейте это. Оба, – в ладонях у высокого странного человека возникли две деревянные пиалы, наполненные прозрачной жидкостью очень похожей на воду. В этой воде отражались звезды, которые мерцали всеми возможными цветами.
Женщина нежно охватила пиалу руками и медленно поднеся ко рту допила до дна. Барон замешкался, но затем решительно взял свою порцию и также влил в себя. Жидкость потекла по его недельной щетине.
На вкус как сладкая ключевая вода. От которой внутри расходятся волны жара и холода.
Лорд вытер рот и понял, что вокруг резко потемнело. Свет исчез отовсюду кроме небольшого круга, в котором находилось трое взрослых людей и младенец.
Он посмотрел на свою жену. Та, задрав голову устремила свой взгляд к звездам. Барон так же посмотрел.
Звезды вовсю глядели на них в ответ, будто бы впитывая мысли и всю прошедшую жизнь.
И длилось это вечность.
На плечи родителей младенца легли мягкие теплые ладони. В глазах шамана вихрились и переливались стихии. А голос звучал прямо изнутри их сознания.
– Он будет жить.
Эти три слова вызвали эйфорический взрыв во всем окружающем мире. Цветные линии кружились вокруг, а в воздухе запахло весной. Казалось, весь мир охватила радость и свобода. По лицу барона медленно расползалась улыбка. Он схватил свою жену и закружился с ней. В воздухе звучал смех. Сквозь него медленно, с трудом пробирались к сознанию другие слова.
– Но его судьба теперь разделена с вашими. Мальчик теперь не от вашей крови. Ты не его мать, а ты не его отец.
И когда эти слова все же добрались до их слушателей, мир рухнул обратно. Все волшебство исчезло моментально. Отозвавшись звенящей пустотой и фальшью.
Поляна, светлячки, дуб, лежащий на траве маленький мальчик. Теперь его кожа вновь порозовела, а грудь ровно поднималась и опускалась. Он спал крепким младенческим сном. Сам вид спящего ребенка дарил счастье.
А теперь лорду говорили, что все напрасно. Этот лесной колдун решил сыграть в свои игры с человеком, только лишь собственными голыми руками оборвавшим с полтора десятка жизней. Человеку, в 12 лет узнавшему, что значит убить себе подобного.
Барон почувствовал себя кристально трезвым. Будто и не было тяжелого пути, дней безнадежной тревоги и метаний. Сейчас его наполняли силы. Но больше всего, его наполняла решимость.
Кулаки сжались.
– Сейчас ты умрешь, – без единой эмоции произнес отец.
Мать в это время склонилась над ребенком. На лице улыбка, а пальцы гладили каждый изгиб милого личика.
Шаман молча встал и сделал шаг назад. Светлячки слетели с его плаща и унеслись в ночь. Поляна лишилась волшебного медового света, оставив только холодную лунную огранку.
Блеснул голубым светом нож. Барон, имевший хорошую физическую форму, невероятные боевые навыки, вес под центнер и огромное желание убить спасителя своего ребенка; именно такой барон с места рванул вперед. В кровь прыснула бешеная порция адреналина. Время замедлилось.
Лорд видел среди жил на шее своего противника ритмично пульсирующую артерию. Рука зашла сверху сбоку, и лезвие было уже в миллиметре от плоти.
В крепкую грудь будто врезалось бревно, воздух вышел сквозь зубы со свистом. Кисть с ножом намертво застыла в руке шамана. Тот оказался невероятно быстрым и сильным.
Стало нечем дышать, но барон был в ситуациях и похуже.
Кашель рвался наружу, но это несущественно.
Левая рука подхватила снизу выпущенный из правой нож и стремительно нанесла укол в живот. Нож туго вошел в плоть и застрял. Барон не отрывал взгляд от совершенно неестественных глаз своего противника. Некоторое время они просто стояли неподвижно. Лорд содрогался телом, пытаясь не поддаться боли и рвущимся легким. Набравшись сил, он процедил сквозь зубы:
– Не сопротивляйся, ***ло. Твое время пришло, ублюдок.
Те, кто воевал знают. Взгляд побежденного, хуже любой болотной травы или укуривания грибами. Отнимать жизни – худший из всех наркотиков. Твой противник может умолять, бояться, бороться… Но в конце концов, наступает смирение. И только оно.
Взгляд шамана не менялся вовсе. Зато он ровным голосом произнес.
– Теперь я вижу. Ты обманывал смерть. Ты был ее слугой. И взаймы взял слишком много. Из-за тебя твои дети и страдали.
– Ты, ****ь, что несешь?
Барона прошиб холодный пот, а руки задрожали. Он посмотрел вниз. Туда, где его нож пронзил незнакомца.
По лезвию на его ладонь текла черная в свете луны кровь. Нож намертво застрял. В руке шамана. Тот схватил его за лезвие так крепко, что казалось, клинок вошел в горную твердь.
Их глаза вновь пересеклись.
– А теперь тебе пора увидеть.
Нож отлетел в сторону. Гигант схватил лорда за вторую руку и поднял в воздух. Все силы в ту же секунду покинули тело дворянина. Он просто смотрел.
Глаза под козлиным черепом замерцали рубиновым светом. А слева из-под плаща показалась рука. Третья.
Она была сжата в кулак. Шаман медленно поднял ее на уровень глаз безвольной жертвы. Ладонь раскрылась. Изнутри был вытатуирован примитивный глаз. Он пылал. Но хуже всего то, что барон кожей чувствовал такие же узоры на двух других ладонях, распявшего его человека. Это было невыносимо.
Но теперь он увидел все.
… Прошедшее вскользь по кольчуге копье, уснувший часовой при ночном штурме лагеря, болт с соскочившим наконечником, поскользнувшийся во время дуэли противник, расколовшийся в руки врага клинок… Таких случаев было много. Все они дарили жизнь барону. И обагряли его руки новой кровью.
Он не испытал жалости к себе или огорчения. Он просто понял. И теперь жизнь медленно покидала его. Будто утекала.
– Хах, а ведь я даже не ранен…
Шаман подхватил обессиленное могучее тело и мягко уложил на траву. Голова барона повернулась, и он увидел своего сына.
– Как жаль…
– Не стоит. Ты еще можешь ему помочь, – голос короля леса звучал будто бархат. Отовсюду сразу. Будто каждый колосок шелестящих вокруг трав говорил за него.
– Да?
– Да. Принеси свою жертву. Этого мальчика ждет великая судьба. Но ты должен пресечь свою в его честь. И сказать это вслух.
Барон почувствовал прохладу на своей щеке. Это была последняя его слеза. Не так уж и много он их себе позволил за всю жизнь.
– Я согласен…
Ответом была тишина. И умирающий человек заговорил вновь, тратя последние силы и последний вздох:
– А что будет дальше?
Шаман внимательно посмотрел на него.
– Ничего.
 
Ночь размеренно приближалась к своему концу. Она это делала степенно и гордо. У нее всегда будет время. Не зачем торопиться или цепляться из последних сил.
Светлячки вернулись на поляну. Под раскидистым дубом сидел невероятно высокий человек, скрестив руки на груди. Глаза закрыты, дыхание ровно. Казалось он спал.
Мир вокруг пел для него. Пел и он. Беззвучно. В каждом листочке, каждой травинке, каждом росчерке предрассветного ветра.
С его правого плеча спустилось на земь крыло, похожее на орлиное. В его изгибе уютно устроился младенец. Он не спал.
Его яркие голубые глаза смотрели на огни звезд и порхающих по округе светлячков. Он улыбнулся.
Шаман почувствовал это и открыл свои глаза. Он в задумчивости посмотрел на ребенка и произнес.
– Я так много знаю, малыш. Так много, что порой кажется, что не знаю ничего. И, надеюсь, ты не будешь мучаться сомнениями, подобными моим.
Он встал и взял крохотное тельце на руки.
– Нам пора. Я уже вижу розовый рассвет нового дня.
Он начал спускаться с залитого лунным светом холма, вниз от дуба.
Рука младенца протянулась к женщине, лежащей в корнях древнего могучего древа. Она свернулась на мягкой душистой траве, а на лице виднелась улыбка.
– Она невероятно устала от этой жизни. Я подарил ей вечный сон. Больше она бы не вынесла. Не бойся, так уж выходит, что наивные станут обмануты и пожертвуют собой. Но их судьбы — это цена за твою судьбу. И судьбы многих, которых ты спасешь.
Вскоре мягкие шаги по траве затихли. Что-то здесь закончилось, что-то только началось. Как и всегда.
Спустя несколько лишенных наблюдателя минут над поляной взошло солнце нового дня.